Я знаю, мы найдем родителей!

Это было подобно молнии. Яркой и сокрушительной, но она ждала этого. Отчего-то сердце испуганно замерло на миг, но стало легче дышать. Ведь говорят же, что страшно перед самим прыжком, но а когда ты в полете... Когда шаг в пустоту или пропасть собственных страхов сделан и уйти с дистанции нельзя, что-то щелкает в голове, и ты понимаешь - нужно просто делать все от тебя зависящее, а иначе тебе будет больнее. Ведь ты сам упадешь в своих глазах, не выдержав всего, что успел себе сказать до того. Секунда и она полностью парализована. Весьма ожидаемо, но это можно стерпеть. Осталось лишь ждать, надеясь на лучшее, верно? А, впрочем, есть ли у нее выбор? Вероятно, есть. Хотя это все же его сын. Нет, ее и его. Но Он его не отдаст. Это точно. Снейп придет за ним. Уже пришел. Руки сами по себе сжимаются в кулаки, и она не сразу осознает, что что-то трещит под натиском ее отчаяния. Как оказалась это ткань ее шарфа, что мешал вздохнуть полной грудью, отчего был разорван на части. Безжалостно и легко. Внезапно к ней приходит аналогия ее сына и этой вещицы, Гермиона, держа в дрожащих руках две половинки, осознает - он не вещь, он не делим. От того нужно, Мерлин побери, смириться. Он его ребенок тоже, они на равных правах. От одной лишь этой мысли хочется завыть в голос. Но она отчего-то держит это внутри, и кажется, все что остается ей ,так это шептать про себя, как и раньше, запиревшись в ванной одной: «Он ведь не хотел. Он меня спасал». Снова и снова, сидя на каменном полу и шепча про себя эти слова. Снова и снова. Без остановки. Мерлинова мантра, что никак не хотела ей помочь. А сердце больно ударялось в грудную клетку. Она не понимала, как выжила, выдержав это. Может оттого и тихо плакать сейчас? Снова и снова, упиваясь своей никчемностью и жалостью, более не зная, что может предпринять еще. «Нет, Слизарин и Гриффиндор меня побери, я не жалкая! Я какая угодно, но не жалкая. — мелькает мысль на периферии сознания, заставляя ее выбраться из этого болота и снова вспомнить, кто она такая. — Я ,черт побери,Гермиона Грейнджер! Я сильная! Я справлюсь…да, по-другому и быть не может!» Тогда почему она все еще плачет? Жалеет? Но о чем? О чем ей, мерлинова борода, так убиваться? Она умерла тогда? Нет, определенно нет. Он издевался над ней? Нет, он прикрывал ее насколько это было возможно. Хотела бы она ,чтобы он так и остался лишь призраком для нее? Какая-то часть ее, эгоистичная и крайне мстительная, прошептала ей на ухо: «Ты этого хотела. Тебе невыносима сама мысль увидеть его снова живого. Он тебе противен!» Но тут же в противовес вторит другая: «Не правда! Да ,тебе тяжело сейчас ,Гермиона ,но ты подумай о Демиане. Он ровно на пятьдесят процентов его, но ты же любишь сына. Не его половину, а полностью, верно? Значит, Он уже по определению не может быть тебе настолько неприятен, ведь так? Ты сама это понимаешь ,милая. Ты ведь очень умная. Тебе просто больно. Очень. И ты запуталась. Вопрос лишь в твоем восприятие и только…» — прошептало ей ее сознание. И ведь это действительно так. Все дело в восприятие и принятие самого факта. Она была к этому не готова, так как верила ,что все прошло, и она отпустила. Но видно не совсем… Поэтому так горько плачет сейчас в ванной своего кабинета, окруженного тысячью охранных чар, чтобы не дай Мерлин кто-то увидел ее слабость. Как тогда... Но нужно быть честной с самой собой, ведь так? Догадывалась ли она, что он мог как — то выжить после того ,как ей сообщили ,что так и не нашли его тело? Определенно! Еще тогда в первые месяцы тревога терзала ее. Еще тогда, когда вытаскивала старшего Малфоя из Азкабана, на периферии сознания мелькала мысль, но… Ей было страшно услышать ответ на свой вопрос ,хоть Люциус, что знал все, ждал, что она задаст ему их. И лишь по глазам она видела, он бы ответил правду. Но она не спросила. Не нашла в себе храбрости посмотреть правде в глаза, видно оттого сейчас и расплачивается. Но а теперь самый главный вопрос, который необходимо задать себе: она рада ,что он жив? Только честно. Хотя бы себе нужно дать ответ. Собрать сопли в кулак и сделать это ради их общего ребенка, который ни в чем не виноват. И тут у нее в голове мелькнуло воспоминание. Демиан, ее прекрасный Демиан, что так похож на него, улыбается, спрашивая: « — Ты позаботишься обо мне? — Всегда!» - Клянется она, и это от чистого сердца, ведь что может быть сильнее и глубже материнской любви? «Ты рада ?» — звенит в голове у нее вопрос, заглушая все посторонние звуки, мешая сосредоточиться, но теперь у нее есть ответ, осталось только самой с ним примириться. Поэтому она шепчет, сбиваясь, но уверенно говоря это самой себе, как молитву: - Рада, точно рада , — и это признание и принятие перед самой собой, кажется действует лучше любых таблеток и заклятий, что облегчают душевную боль. И Гермиона понимает - не стоит бегать от правды, куда легче просто принять то, что ты таишь в себе. Не отводя взгляда от зеркала , девушка, оперевшись на умывальник, улыбается, глядя на свое отражение, наконец чувствуя свободу, прежде всего от себя самой. — И это не только из -за Демиана, хотя мальчику полезно общаться с отцом, но и потому что я ему по-своему благодарна. По-своему. Буквально через боль. На грани осознания того, что не случись всего того, у меня бы не было бы ни жизни, ни его. Именно осознание этого вытащило ее из депрессии, в которую она внезапно попала, словно в хитроумную ловушку, из-за одной случайной встречи. Как мало оказывается ей надо ,чтобы оказаться вновь в этом дерьме из страхов — лишь одно пересечение взглядов с ним. А она всегда думала, что стойкая... И снова молния. «Что же будет, когда они встреться в живую?» — панически билась в голове у нее одна мысль, заглушая все остальные. Но она все равно ждала. Весточки от него. Мучительно и долго. Зная, что он понял ,что она его узнала. Сложно было не узнать, это было его коронное движение, видно он сделал его по привычке, да и глаза его выдали. Точнее взгляд. Все тот же : жесткий и бескомпромиссный, но так приятно было снова уцепиться за это прошлое. Он был постоянен, как алмаз, что никогда не дрогнет под тяжестью обстоятельств, оттого она могла предугадать его действия. И это было по-своему приятно, ведь он придет к ней. Не сможет не прийти. И от сына он не откажется... И вот уже глубоко вечером ее ожидания полностью оправдались: в ее окно постучала холеная сова Малфоей, у которой была для нее записка, написанная таким родным, но таким далеким подчерком, знакомым еще с детства. Она припала к записке, где ровным стройным почерком было написано: «Я не смею просить вас о встрече, но думаю нам есть что обсудить. Пожалуйста приходите завтра в 14:00 в «Кабанью голову» кабинка номер 7. СС» Сомневалась ли она хоть на секунду: идти или нет? Конечно, да. Ей хотелось ,хоть сейчас позволить себе быть слабой и беспомощной. Но она не имеет права. Так надо.