Будет больно

Возвращаясь с утреннего моциона, цесаревна Ольга и княжна Репнина столкнулись с секретарём главврача. Мужчина отозвал Репнину в сторону и вручил ей несколько бумажных конвертов. Ольга с интересом прислушивалась к тихому диалогу своих мучителей, но безрезультатно. – Ваше высочество, у меня есть для вас сюрприз, – улыбнулась цесаревне княжна Репнина, – но я смогу порадовать вас только после завтрака. Прошу, не тревожьте нянюшек упавшим аппетитом. Поверьте, новости стоят того, чтобы узнавать о них на сытый желудок! Не меняясь в лице, Ольга покорно кивнула княжне Репниной и прошла в свою комнату, чтобы переодеться. Ей безумно нравилось, что теперь она сама может распоряжаться своим туалетом, и никто из чужих людей не смеет прикасаться к её коже, душить корсетом и колоть булавками. В скромном домашнем платье Ольга спустилась к завтраку. Пахло овсянкой и яйцами. Две пожилые графини вкусно хрустели тостами и грезили о чашке кофе. Их компаньонки в два голоса ныли о вреде этого напитка. Княжна Репнина сидела в маске великосветской вежливой дамы и разрезала на мелкие кусочки омлет на своей тарелке. Ольга поздоровалась с графинями, попробовала растянуть улыбку для княжны и принялась за овсянку. После завтрака общество лечебницы шло в библиотеку, где княжна Репнина или одна из компаньонок читали, но сегодня Натали заговорщицки взяла Ольгу под руку и повела в её комнату. Усадив Ольгу на полосатый диванчик рядом с камином, Репнина поворошила угли и вытащила из кружевной сумки-мешочка два конверта: – Ваше высочество, это, – княжна подняла вверх правую руку с письмом, – весточка от моей подруги и невестки Елизаветы Репниной из Двугорского уезда. А это, – выдержав театральную паузу, весело продолжила княжна, – письмо для вас, – Натали протянула Ольге конверт, – вам пишет ваша бывшая учительница пения Анна Платонова. Ольга вздрогнула и схватила конверт. Захотелось запрятать письмо в складки платья или в узкий рукав. Перед глазами всё пошло размытыми пятнами. Анна написала ей! И княжна считает эту новость хорошей! Но что если там упрёки? Что если там укоры и обещания божьей кары за её преступление? Ольга непроизвольно заелозила ногами и жалобно взглянула на Репнину. Княжна всё из того же мешочка достала флакон с лекарством, налила в гранёный стакан воды из кувшина, стоявшего на подоконнике и протянула цесаревне. Ощущая непрекращающуюся дрожь в руках, Ольга беспомощно помотала головой. Натали извинилась перед ней и, присев рядом на диванчик, обняла ладонью затылок цесаревны и помогла сделать несколько глотков. Затем Репнина выпрямилась и приступила к дыхательным упражнениям. Ольга повторила за княжной все вдохи и выдохи. Мир встал на место. Хотя языки пламени по-прежнему лезли из камина, как когтистые лапы диких зверей, норовящие сцапать и разодрать. Ольга осторожно поднялась с диванчика и неверными шагами прошла к подоконнику, где стоял кувшин с водой. Она подсунула под него уголок письма от Анны Платоновой и отвернулась от окна: – Милая Натали, прошу вас, пройдёмте в вашу комнату, и вместо Гёте вы сегодня прочтёте мне письмо от вашей подруги, – робко попросила цесаревна. Репнина удивлённо подняла брови, но с готовностью вскочила на ноги: – Буду рада развлечь вас, ваше высочество. В спальне княжны Репниной была закрытая печь. Здесь Ольге было спокойнее. Усевшись на ковёр и прислонившись спиной к теплоте изразцовой плитки, цесаревна уставилась на весенний пейзаж, висевший над резной тумбочкой, и приготовилась слушать. Натали присела на кровать. Конверт приятно хрустнул в её руках. «Дорогая Наташа! Пути господни неисповедимы! Порой и в деревне случается такое, чему позавидуют петербургские сплетницы! Помню, как несколько месяцев назад ты, искушённая приёмами и балами, мучилась в нашей глуши. Миша сказал, в ближайшее время ты не можешь быть нашей гостьей. Мне очень грустно от этого, ведь я не видела никого кроме тебя в роли крёстной для своей дочки. Неужели и вправду, ты не можешь вырваться из столицы даже на один день?» Цесаревна стыдливо уронила голову на руки и всхлипнула. Из-за неё Натали не может крестить свою племянницу! Из-за неё все вокруг должны врать и изворачиваться, лишь бы вести о душевном нездоровье дочери императора не достигли ушей его подданных. Скорей бы уж ей умереть в этом проклятом Цюрихе! Заметив состояние цесаревны, Репнина прервала чтение, подсела к ней на пол и обняла, баюкая. «Простите меня, Натали, простите», – в исступлении шептала Ольга, прижимаясь к тёплой груди Натали. Княжна устроилась подле цесаревны, чтобы у той была возможность положить голову ей на плечо и следить за строками письма. «Вчера к нам приходил Никита, бывший конюх барона Корфа. Он получил вольную и подался в Москву на заработки. Дорогая Наташа, я до сих пор не верю, что пишу это. Но Никита явился просить у батюшки руки Сонечки! Он с шиком подъехал к нам на шестёрке лошадей! Привёз подарки для всей семьи, и маленькому Андрюше, и моей Машеньке. Никита теперь богатый человек, совладелец лавки. Что-то связанное с заграничными тканями, я пока не совсем разобралась. Батюшка пришёл в ярость. Слово “неровня” за последние сутки гремело в нашем доме чаще, чем за всю мою жизнь. Но Никита-то каков! Я своими ушами слышала, как он сказал батюшке: «Пётр Михайлович, я честь по чести просить пришёл вашего благословения на мой брак с Софьей Петровной. Нет мне без неё жизни, а ей – без меня. Не заставляйте княжну идти против отцовской воли. Она со мной ведь всё равно убежит, какое бы решение вы не приняли». Соня ходит ни живая, ни мёртвая и молчит, как в рот воды набрала. Только смотрит тоскливо на нас и на комнаты, будто и вправду прощается». – Неровня – это как у нас с Анной? – перебила чтение Ольга. – Да, ваше высочество. Некоторые законы делают людей несчастными, хотя все они задумывались на благо государства и его подданных. – Я очень жалею о том, что попала в Сашу, мне не надо было брать в руки пистолет, – от Ольги не укрылось, как побелела княжна Репнина на этих словах, – он не навещает нас, потому что так и не простил меня, да? – Ну что вы, ваше высочество. Уверена, как только у него будет возможность, он появится в Цюрихе, обещаю вам. Ольга поблагодарила княжну за чтение и вернулась к себе в комнату. До предобеденной гимнастики она успеет прочесть письмо Анны. Цесаревна с подозрением посмотрела на запечатанный конверт. Больше ничего тяжёлого от него не исходит. Значит, можно смотреть и не бояться, что буквы начнут вылезать из своих оболочек и расползаться по комнате рваными кляксами. «Ваше высочество, великая княжна Ольга Николаевна! Пишет вам ваша учительница пения Анна Платонова, а ныне Анастасия Долгорукая. Моя судьба сложилась очень счастливо после того, как я покинула дворец. Меня усыновил Пётр Михайлович Долгорукий, дворянин Двугорского уезда. И теперь никто не смеет упрекнуть меня в плохом происхождении. Я вышла замуж за любимого человека, барона Корфа. Но была вынуждена оставить фамилию новообретённого отца. Да это и нестрашно. Имя – всего лишь формальность, главное то, что теперь у меня есть семья. Ваше высочество, прошу, не корите себя за то, как обошёлся со мной ваш батюшка. Он не имел ввиду ничего дурного. А лжи во благо не существует. Я рада, что была раскрыта на том концерте, хотя мне бы и хотелось, чтобы это произошло при меньшем числе свидетелей». Дочитать письмо до конца цесаревна смогла только вечером. Анна рассказывала о своём сынишке, а рядом с подписью оставила чернильный отпечаток его крохотной ладошки. На утреннем моционе Ольга заявила Репниной, что вместо вышивания хочет заняться пением.