В глазах ангела

Киев, 1889г.       Михаил сидел один в небольшой, хорошо обставленной комнате богатого дома семейства Праховых в Киеве. Письменный стол освещала единственная свеча в изящном серебряном подсвечнике. В тишине слышался только скрип пера. Пальцы Врубеля чуть подрагивали над бумагой. «Драгоценная Эмилия!..» — Эмилия, Эмилия, Эмилия… — одними губами повторял он, вглядываясь в лист, словно пытаясь разглядеть на нем ее лицо. Спустя полчаса на столе образовалась целая стопка идеально сложенных листов бумаги, исчерканных чернилами. Михаил же, до этого резкими движениями складывающий испорченную бумагу, вдруг замер, глядя на чистый лист. Он вытер пот со лба и медленно — как будто это была баночка с ядом, а не с тушью — снова потянулся пером к чернильнице. Он осторожно погрузил кончик пера в чёрную жидкость и, засомневавшись на мгновение, короткими штрихами начал намечать что-то на поверхности листа. С каждым движением он становился все смелее, а взгляд все больше блестел от лихорадочного возбуждения. Он макал перо в тушь, затем капал ей на лист и растаскивал эту каплю по нежной и мягкой белизне бумаги. Руки его подрагивали. Через некоторое время он бросил перо на стол, зажмурился и прижал кулаки к глазам, тяжело дыша. — Ты, Ты, снова Ты… — прошептал он. На столе перед ним лежал лист, и с него на художника смотрели неземные серебристые глаза, словно наполненные слезами и облаками — те, что преследовали его всю жизнь, сколько он себя помнил.       Пока он работал в Киеве, его мысли были полностью заняты образом Эмилии, его призрачной возлюбленной. Потерянной Ленор, недоступной и не воплощенной, неизъяснимой — он ее обожал и без сомнений идеализировал, на ходу превращая в поэтический образ. Он так страдал по ней, что она стала ему мерещиться повсюду, даже в росписях Владимирского собора она воплотилась в образе Марии с младенцем. И только глаза — глаза были не ее. Эти чужие глаза мелькали то тут то там, его взгляд то выхватывал их посреди толпы на улице, то в густых ветвях цветущих деревьев, то в водной ряби или в контурах облаков. Одни и те же — ясные, полные дрожащих слез. Он с упоением рисовал свои сказочные фигуры с этими прекрасными, широко распахнутыми глазами. Они оживали на фресках и полотнах, на беглых набросках углём или в густом масляном мареве. Из рыхлой бумаги, словно из золотистого облака, то и дело выныривали существа, будто сотканные из тумана и звёзд. Только часто бывало, что не получались лица. И он их перерисовывал, снова и снова. Рисовал им лицо Эмилии, но оно не подходило — он исправлял, зарисовывал, стирал, грунтовал — и пробовал сначала. Однако, постепенно, в его измученном безответными и нерастраченными чувствами сознании стали оживать и шевелиться мрачные тени. Вспышки отчаяния и злости, возникая из ниоткуда, окутывали его разум, будили в нем мрак, тревожили холодом.       Как-то раз, они сидели в мастерской вместе с его сестрой, Анной. Они были очень близки и понимали друг друга без слов, а потому очень ценили часы, проведенные вместе. Михаил делал наброски для иллюстраций, а Анна занималась своим любимым делом — перебирала его рисунки, раскрыв на коленях большую картонную папку. В какой-то момент она с улыбкой приложила руку к губам и указала на лист бумаги: — Миша, какие у тебя любопытные ангелочки. И все друг на друга похожи, как один — с кого ты их рисуешь, признавайся? — она кокетливо засмеялась, ласково посмотрев на брата. Он лишь улыбнулся ей в ответ и покачал головой. Она чуть помолчала и негромко добавила: — Твои линии как яркий слог — сразу западают в душу, дарят незабываемый образ на всю жизнь. Ты настоящий поэт, Миша! — Анна снова засмеялась, поправила выбившуюся темную прядь волос, и продолжила увлеченно разглядывать рисунки. Некоторое время тишину нарушал только скрип угля и шуршание бумаги. Вдруг Анна выпрямилась на стуле и тревожно свела брови: — О, боже… Что это, родной? — Михаил поднял глаза на сестру, затем перевел взгляд на стопку набросков в ее руках и пожал плечами: — Демоны. Пальцы ее дрогнули, будто она хотела бросить лист, но любопытство пересилило и она стала внимательнее вглядываться в рисунки: темные загадочные фигуры, неуловимо похожие на ангелов, своих серебристых собратьев — угловатые, трагичные, и такие же потусторонне-прекрасные. — Но ты ведь… — Анна замялась, кусая губы. Михаил внимательно смотрел на сестру и ждал, — Ты ведь всегда был таким набожным и светлым — и вдруг такая… — она понизила голос до шепота и приложила руку к горлу, — темная материя? Он покачал головой и встал из-за стола: — Это всего лишь темная сторона Луны. Обратная сторона любого ангела, — он пожал плечами и отошел к окну, обхватив себя руками, — Что такое суть демон? Это теневая сторона любой души, даже самой светлой. Ведь у любого объекта, обладающего хоть сколько-нибудь вразумительной плотностью есть отбрасываемая им тень? — он повернулся к ней, — Не думаешь же ты, Аня, что от собственной тени можно убежать? Нет… Это то, с чем нам приходится мириться всю свою жизнь. Демон — это время нашей ночи, время неизбывной тоски: когда мы смотрим сквозь морозный воздух на закатные лучи и понимаем, что с заходом солнца боль наша только усилится. Вот что такое демон — сожаление. Осознание. Фатализм. Принятие последствий своих ошибок. И непреходящая боль от них. Без одного не может быть другого: света без тьмы, радости без печали. Красоты без тоски, любви без боли…и без смерти, — он немного помолчал и добавил: — И, в конце-концов, демоны — это всего лишь разновидность ангелов. — Ты меня пугаешь, Миша, — серьезно сказала Анна, затем поднялась и подошла к брату поближе, — Береги себя, ладно? — она коснулась кончиками пальцев его плеча и опустила глаза.       Работа у Прахова в Киеве была масштабной и приносила выгоду репутации и финансам Врубеля. Однако, видимое благополучие продолжалось недолго. В один прекрасный вечер, взвинченный и возбужденный, ведомый своим темным безответным отчаянием, Михаил заявился в гостиную к Праховым чтобы просить руки Эмилии. У ее же мужа. Это стало поворотным моментом в их странных романтически-деловых отношениях. — Нет, ну с этим нужно что-то делать! — кипятился Адриан Викторович, расхаживая по своему шикарному кабинету перед литератором и критиком, Петром Петровичем Перцовым, и взрыкивая, как медведь, — Он просто не даёт нам вздохнуть спокойно! Это уже переходит все границы приличия и здравого смысла. — Здравого…да, — сокрушенно согласился Перцов, покачав головой. — И что же вы предлагаете мне делать с ним? — Прахов остановился и оперся руками на суконную столешницу, хмуро глядя на своего товарища. Тот снова покачал головой и, вздохнув, сказал: — Отправляйте его обратно в Петербург, пусть там заканчивает работу — ту, что можно взять с собой. И вам спокойнее и ему. Хоть остудит себе голову в прохладе.       Михаил в оцепенении смотрел на «увольнительное» письмо Прахова, в которое, к тому же, был вложен билет до Петербурга. Не было никакого грохота рушащихся стен. Была только звенящая тишина, как будто лопнули барабанные перепонки. И сердце — сердца не было слышно совсем. Врубель не помнил дорогу до вокзала, не помнил сам вокзал и дымящие черные паровозы, не помнил, как съежился и замер на узкой полке купе. Он двое суток провел на дне своего сознания, балансируя на грани сна и реальности, так что все в его голове смешивалось в жуткий сюрреалистичный спектакль. Одно лишь оставалось неизменным: то и дело в темноте мелькал луч и выхватывал огромные серебристо-серые глаза. Они смотрели на него, словно со всех сторон одновременно, с состраданием и болью, и не давали ему упасть в черную яму своего отчаяния. Врубель чувствовал себя отвергнутым, навсегда лишенным божьей любви и прощения. В роли бога в этом спектакле была, разумеется, Эмилия. С холодным бледным лицом, она высилась над воображаемым горизонтом, над темно-сизыми облаками, и указывала ему перстом куда-то за спину — очевидно, на дверь. И глаза ее были на этот раз черные и пустые. Противный вездесущий холод пронизывал его до костей и пурпурные тучи быстро летели навстречу поезду. Михаил не помнил, как добрался до дома. Вернувшись в свою маленькую квартиру, тем же вечером, он взял нож и впервые нанёс себе несколько порезов по груди(1) в надежде, что это хоть немного облегчит боль, распирающую его изнутри. Легкое опьянение от неожиданных и острых физических ощущений и впрямь немного помогло. Он уснул, даже не позаботившись стереть следы запекшейся крови.