В глазах ангела

      Немного придя в себя после своей Киевской драмы, Врубель погрузился в работу, чтобы выплеснуть всю накопившуюся боль и усталость в творчество. Активная занятость и насыщенный ритм жизни помогли на некоторое время отвлечься, однако вскоре Врубель вновь был захвачен непреодолимым глубоким сплином. Казалось, эти приступы развивались по спирали: с течением времени они возвращались все чаще, и с каждым новым эпизодом затрагивали все более глубокие слои его подсознания, вытаскивая на свет все его тревоги и страхи — даже те, о которых он не догадывался. Он маялся и страдал по несколько дней, сначала проваливаясь в вязкую апатию, а затем начиная лихорадочно метаться в попытках раствориться в собственных рисунках, истереть себя всего до основания о бумагу как кусочек угля. После таких неестественных приливов энергии он чувствовал себя опустошенным и выжженным изнутри.       В один из таких вечеров, когда он не смог заставить себя даже подойти к холсту, Михаил лежал на кушетке и смотрел в заваленный хламом неосвещенный угол своей комнаты. Спустя пару часов, находясь на грани сна, ему начало чудиться, что тени шепчутся о чём-то — что они шепчутся о нем. От этой мысли ему стало физически тяжело дышать, поэтому он собрался с силами и встал. Путаясь в рукавах, натянул пальто и спустился на улицу, ныряя из закопченной парадной сразу в поток холодного ветра, пахнущего темной водой.       Он долго бродил по улицам безо всякой цели, впитывая в себя эту освежающую пустоту ночного города и чувствуя, как голове становится легче, спазм отступает и сердце успокаивается.       Дорога привела его к какому-то кабаку на Бармалеевой улице и он решил поддержать едва наметившееся душевное равновесие небольшим количеством веселящего нектара.       Кабак представлял собой дешевое и мрачное место, наполненное неповторимым декадентским очарованием и блеклым светом абажуров. Зал был небольшой, людей было мало. Под низкими арочными сводами, едва видимыми сквозь облака сигаретного дыма, сидело всего лишь несколько парочек, негромко хихикающих и звенящих бокалами из толстого стекла. Картина была умиротворяющей, почти идиллической, как на рекламной афише сигарет или шоколада, и Михаил отмахнулся от смутного ощущения тревоги, внезапно кольнувшего где-то в груди.       Врубель сел за исцарапанный круглый столик и попросил налить ему что-нибудь крепкого. Молчаливый официант с невозмутимым лицом и зализанными назад волосами, принёс на подносе мутную рюмку с коньяком и поставил перед ним.       Художник просидел за столиком довольно долго, постепенно согреваясь и предаваясь размышлениям. Он старался не думать о событиях своей жизни, развлекаясь тем, что разглядывал посетителей и примерял на них, как на актеров, образы из своих фантазий — представлял, что пишет многослойную картину сразу в нескольких измерениях.       Мысль об измерениях, однако, заставила Михаила вновь почувствовать эту тянущую тревогу внутри, и он медленно огляделся вокруг, шаря взглядом по темному залу. Его беспокоило странное ощущение неопределенности пространства. То есть, все вокруг было, вроде, как обычно, но какая-то часть реальности как будто не давала себя осязать до конца.       Художник несколько раз моргнул, заглянул в почти нетронутую рюмку с поблескивающей янтарной жидкостью, и еще раз внимательно огляделся, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничего. Должно быть, показалось. Он решил не придавать значения разбушевавшийся интуиции и сделал небольшой глоток коньяка. Тревога не оставляла его, но он продолжал упорно делать вид, что ее не существует.       Слева от него послышался звон стекла и веселый женский визг, сменившийся хохотом. Врубель обернулся на звук и его словно прошибло холодом.       Он увидел. В самом дальнем углу зала — там, где синие стены почти сливались с бесконечной темнотой, за столиком сидел человек в очках с круглыми темными стеклами, одетый в бархатный камзол такого глубокого черного цвета, словно он был вырезан из куска ночного неба. Перед ним на столе стояла пыльная бутылка вина и бокал. Он задумчиво водил рукой над дрожащим огоньком оплывшей свечи в старом засаленном подсвечнике. Все, казалось, было нормально, ничего особенного. Кроме того, что это был не человек.       Врубель почувствовал, как по его спине побежали мурашки, и пальцы, державшие рюмку, задрожали, словно он внезапно оказался на пронизывающем ветру.       Он не мог ошибиться — его нервы были постоянно напряжены до предела и от него не ускользали различные странности, флюиды природной магии или признаки искажения пространства. Он порой видел отголоски каких-то иных времён, как будто несколько плоскостей реальности сталкивались в одном моменте и рисовали на сетчатке его глаз загадочные узоры.       Другой бы уже спился или сошёл с ума, но Михаил старательно черпал из этих необъяснимых всплесков энергии вдохновение для своих мифологических сюжетов. Иногда он настолько явно чувствовал эту изнанку временнóй ткани, что уже почти привык к мысли, что где-то рядом с ним, за невидимой оболочкой толщиной в стрекозиное крылышко, постоянно пульсируют незнакомые миры, полные неведомых и неизъяснимых образов, осознать которые не способен даже самый развитый человеческий мозг.       И сейчас он смотрел в темный угол полуподвального кабака и впервые в жизни видел нечто столь невероятное, что даже его разум оказался на грани провала в блаженное беспамятство, потому что справиться с таким впечатлением было для него почти непосильной задачей.       Михаила зазнобило и затрясло еще сильнее, а к суеверному страху совершенно неожиданно добавились искры какого-то истерического веселья. Он почувствовал, что немедленно должен подойти к этому господину — точнее, к тому, что им казалось — потому что его жизнь и так уже можно было считать пропащей и, может быть, это стало бы ее заслуженным концом. Этакий метафорический прыжок с обрыва прямо в бесконечность.       Художник медленно встал из-за стола и, для храбрости, залпом допил коньяк. Затем, нетвердой походкой человека, мучимого то ли долгим похмельем, то ли сильной лихорадкой, подошёл к странному ночному посетителю и без спросу плюхнулся напротив него на скрипучий стул. Такая напускная наглость помогла ему не стушеваться и не отступить в последний момент.       Необычный господин изумленно посмотрел на него сквозь чёрные стекла очков и недовольно скривился: — Что вам от меня нужно, сударь?       Михаил не отвечал, а лишь благоговейно смотрел на него, пытаясь заодно совладать со сбившимся дыханием. Сердце стучало где-то в горле и грозилось сорвать всю авантюру. Господин в чёрном нахмурился, отодвинул бутылку в сторону и, наклонившись над столом, процедил сквозь зубы: — Отвечай немедленно, прохвост! — на Михаила это подействовало отрезвляюще и он выдохнул в лицо собеседнику дрогнувшим голосом: — Я знаю, кто вы! Человек в очках опасно наклонил голову набок и зловеще ухмыльнулся: — Неужели? — он сцепил пальцы на столе, явно сдерживаясь, чтобы не схватить незваного собутыльника за отвороты пальто и не вышвырнуть вон. Но Михаил не воспринял явную угрозу со стороны собеседника, потому что в этот момент уже с суеверным восторгом уставился тому за плечо. Господин в чёрном озадаченно нахмурил брови и обернулся, проследив за его взглядом. За плечом никого и ничего не было, кроме, разве что… «Да нет, не может быть» — Кроули — а это был именно он — повернулся обратно к странному бледному человеку и посмотрел на него внимательнее. Человек был хрупкого телосложения, со светлыми русыми волосами и невероятной глубины пронзительным взглядом. Взглядом, который в данный момент медленно скользил по контуру огромных чёрных крыльев, скрытых в эфирном плане, обычно недоступном для человеческого восприятия. Человек восхищенно посмотрел на их обладателя и едва слышным шепотом спросил: — От…откуда вы? Кто вы такой?       Кроули видел такое явление — в той или иной мере — от силы раз сто за всю свою 6000-летнюю карьеру, и каждый раз это было довольно сильное впечатление даже для такого древнего существа. Так что он молча глядел на незнакомца поверх сползших очков и пытался поймать за хвост ускользающую мысль о том, что в таких случая следует делать — утащить его немедленно за собой в ад или поздравить и выпить на брудершафт.       Гуманистические идеалы и природное любопытство взяли верх и он молча открыл бутылку и налил доверху сначала рюмку странного человека, затем свой бокал. Так же молча чокнулся с ним, залпом выпил свое вино, и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди: — Так вы, значит, какой-то особо чувствительный экспонат?       Человек потупился и стал нервно теребить свои длинные бледные пальцы. Его все еще потряхивало, но обыденная и приземлённая манера разговора, видимо, немного привела его в чувство. Некоторое время он еще молчал, а затем, взволнованно, на грани слышимости, спросил: — Кто вы? Что вы за существо? — он несмело взглянул на своего странного собеседника и почувствовал, что не может отвести глаз, будто глядит со скалы в пропасть.       Кроули снова нахмурился, наклонился к нему через стол и прошипел, издавая не совсем человеческие звуки: — С чего вы взяли, что я с-с-существо?!       Михаил вздрогнул и снова опустил взгляд. С усилием сглотнув, он неопределенно махнул рукой в направлении темного угла: — …Крылья! — это слово он произнес хриплым шепотом, как будто его горло вдруг свело спазмом или как будто он сам не мог поверить в то, что говорит. Он прижал руку ко рту, боясь то ли закашляться, то ли задохнуться.       Кроули медленно вдохнул, выдохнул и, подперев подбородок кулаком, задумчиво стал разглядывать странного человека перед собой. Было в нем что-то привлекающее внимание, что-то глубокое и сильное. Как будто темная бездна смотрела в ответ из его голубых глаз. Это могло быть очень интересно. Раз уж он такой проницательный, можно попробовать раскрыть карты и посмотреть, что будет. Демон еще раз вздохнул, побарабанил пальцами по столу, зачем-то кивнул сам себе. — Кроули. Меня зовут Кроули. — заговорил он, наконец, и дружелюбно протянул через стол руку. Дрожащие бледные пальцы благоговейно сжали его ладонь в ответ, и тут же выпустили.       С минуту человек смотрел на свою руку, сгибая и разгибая пальцы, но затем опомнился и поспешил исправиться: — М-михаил. Михаил Врубель, художник, служу в ак-академии художеств, — он вдруг нервно улыбнулся и провёл дрожащей рукой по лицу, — Боже, какой абсурд… — прошептал он и увидел, как его новый знакомый болезненно поморщился. Михаил замер, с любопытством глядя из-под ладони и, кажется, начиная о чем-то догадываться.       Существо перед ним обладало потусторонним изяществом и холодной красотой. Невозможно представить, но уже спустя несколько минут после самой невероятной встречи в своей жизни, он уже в своих фантазиях примеривался, как бы нарисовал его с натуры. Сама мысль об этом показалась ему сумасшедшей и он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Когда он их вновь открыл, ничего не изменилось: напротив него через столик сидело существо из потустороннего мира, предположительно являющееся демоном, и потягивало вино. Должно быть, он сходит с ума, все-таки. — Нет, — вдруг резко ответил демон на не озвученную, но, очевидно, слишком громко прозвучавшую мысль, и звонко стукнул бокалом о стол. Михаил вздрогнул и отшатнулся, — Вы не сходите с ума, — Кроули чуть вздернул подбородок и снова взялся за бутылку, — Такие как вы встречаются раз в несколько столетий, — он вынул пробку и неторопливо разлил вино, — Это редкий дар. И в обычной жизни он проявляется самым причудливым образом. Так говорите, вы художник?..       Демон приглашающе приподнял бровь, снова наклонился вперёд и спокойно положил руки на стол, показывая, что открыт к разговору. Демон. К разговору. С ним, с человеком. Ну кто он, в конце-концов, чтобы спорить.

***

      Хрупкий человек Михаил оказался, действительно, очень талантливым художником. Кроули позволил себе окунуться в его восторженное внимание и сам начал получать удовольствие от общения с этим чутким божьим, прости Сатана, созданием.       Нервный и экзальтированный, Врубель превращался в стихию, как только брал в руки кисть и касался холста. Под его руками реальность преломлялась и рассыпалась на цветные кусочки, а он складывал из неё сложную, многослойную мозаику, в которой умещались сразу несколько измерений и плоскостей смыслов. Кроме того, в нем тлела какая-то мощная разрушающая сила, которая просачивалась наружу пока лишь в виде темных оттенков красок и периодических приступов глухого отчаяния.       Кроули стал иногда заглядывать к нему в мастерскую по ночам, чтобы посмотреть, как он работает. И в какой-то момент художник, робея и едва дыша, спросил, не согласится ли тот позировать ему. Его снова била дрожь от волнения и ужаса от собственной дерзости. Но Кроули такая просьба, наоборот, польстила и он не смог отказать себе в удовольствии лишний раз покрасоваться.       К тому же, он питал слабость к живописи и увлеченно наблюдал, как она трансформировалась и преображалась на протяжении долгих веков человеческой истории. Их сознание перерабатывало окружающий мир и выплескивало его на плоскость зачастую гораздо более прекрасным и насыщенным, чем он был в реальности. И это завораживало Кроули: в этом было настоящее чудо творения. Впрочем, вслух он бы ни за что в этом не признался.       Он терпеливо и подолгу сидел на деревянном подиуме в непринужденной с виду позе, обернувшись драпировкой и, чаще всего, молчал. Врубель, погружаясь в работу, переставал так сильно нервничать в его присутствии, становился внимательным и целеустремленным. Он был одержим своими идеями и часами сосредоточенно трудился над огромным полотном, скользя цепким взглядом по своему необычайному гостю.       На холсте постепенно проявлялась фигура задумчивого и прекрасного неземного существа с вьющимся темными волосами, печально глядящего на закат. Кроули тщательно скрывал своё восхищение этой работой, но иногда замирал перед холстом, пока художник был занят чем-то другим, и жадно разглядывал сверкающие фрагменты оживающего мифа о демоне. — Почему ты подошёл тогда? — спросил как-то раз Кроули, задумчиво глядя на художника.       Михаил в это время сидел на корточках перед маленькой печкой и подкладывал туда дрова, гремя и поправляя их кочергой. Он замер на мгновение, затем встал и повернулся к демону, вытирая руки: — Я подумал, что мне нечего терять. — Ты ждал Смерть? — чуть улыбнулся демон. Врубель перевёл взгляд на окно и покачал головой: — Я ничего уже не ждал. Но, скорее, смерть, да, — он улыбнулся уголком губ. Кроули кивнул и довольно ухмыльнулся: — И как тебе? — Лучше не придумаешь, — сказал художник и улыбнулся в ответ. — Почему ты не боишься? — Вас? Боюсь, конечно, — он опустил взгляд, — Просто стараюсь думать о том, что передо мной человек. С тяжелой судьбой…возможно, с очень сильной душевной раной.       Лицо демона вытянулось, а глаза замерцали в полумраке ярче обычного. Чувство, которое возникло у него внутри было очень неприятным. Оно было щекотным и ужасно обезоруживающим. Сразу защипало в горле и стало холодно. Это что сейчас было, милосердие? От человека? Тот смотрел на демона осторожно, будто ожидая его реакции, будто боясь, что сказал что-то не то. Кроули натянул повыше драпировку, отвернулся и недовольно зашипел: — С-собачий холод тут у вас. Врубель спохватился, сунул ему в руки плед, а сам скорее отправился на кухню. Через минуту оттуда послышался уютный звон жестяной посуды.       Как это было непривычно, как странно: этот человек почти не боялся его, но зато видел сквозящую в нем боль и какую-то неуловимую бесконечную красоту. Казалось, он принимал его как данность и восхищался его природой — и это было именно то, чего Небеса лишили демонов, низвергнув их. А вот люди, видимо, имели на этот счёт своё собственное суждение.

***

      Прошло несколько месяцев. Врубель с упоением рисовал и лепил все новых своих демонов, и все они были, как один, похожи на его «случайного знакомого» из петербургского кабака. Кроули продолжал по ночам навещать художника и Михаил ощущал себя героем фантастической поэмы эпохи романтизма. Обычно он исподтишка внимательно наблюдал за своим гостем: за тем, как он двигается, как говорит. Это было невероятное зрелище — жуткое и прекрасное одновременно.       Кроули заметил, что характерной особенностью всех рисунков Врубеля, его набросков и живописных портретов было одно заметное сходство, которое зрители и критики объясняли своеобразием художественной манеры. Но сам он, задумчиво разглядывая сидящего под тяжелыми цветами демона, видел в нем что-то странно чужое и одновременно знакомое.       Однажды он не выдержал и, все-таки, спросил: — Почему ты рисуешь такие глаза? Не такие, как на самом деле? — Михаил на мгновение отвлекся от работы и выглянул из-за холста: демон сверкнул зубами и демонстративно похлопал ресницами, привлекая внимание к своим тускло светящимся жёлтым глазам.       Художник зачарованно глядел на него некоторое время, затем опомнился и покачал головой: — Это, пожалуй, было бы уже слишком, господин Кроули. — Как это слишком? Но так ведь и есть на самом деле! — Кроули от возмущения пошатнулся на постаменте и едва смог сохранить равновесие.       Михаил посмотрел на него внимательно, но ничего не ответил, а снова вернулся к работе, задумчиво улыбнувшись чему-то своему. Правда, вскоре после этого разговора, он, смущаясь, подарил Кроули пару красивых карандашных рисунков, где он был изображён практически достоверно, вплоть до торчащих в стороны чёрных перьев.(1)       Но однажды, в одну из таких ночей в мастерской, Кроули вдруг осенило. Он стоял и перебирал наброски, лежащие большой стопкой на столе художника и вдруг задержался на одном из них. Он смотрел на него, медленно осознавая простую закономерность: на всех рисунках, эскизах и полотнах Врубеля — будь то портреты женщин или сказочных героинь, призраков или демонов — у всех у них были абсолютно одинаковые, огромные, отливающие перламутром глаза. Одинаковые. Ангельские глаза.       В этом было что-то противоестественное, но это явно была некая закономерная случайность, которую постоянно допускало подсознание художника. От этого упорного повторения веяло маниакальным психозом или пространственно-временным сбоем — что, впрочем, чаще всего, являлось двумя гранями одного и того же явления. Кроули вдруг пришла в голову мысль, что надо будет, при случае, познакомить их с Азирафаэлем. Тот как раз ошивался где-то под Киевом, в трепетном ожидании дня, когда юная Аня Горенко попытается повеситься на гвозде.(2)

***

1863г, 30 лет назад.       Семилетний Миша сбежал по деревянным ступеням крыльца и выбежал в сад. В доме еще все спали, а на улице бушевала сказочная стихия: поднялся ветер, темно-синие тучи укрыли поляну перед домом, касаясь самых макушек деревьев. Мальчик с восторгом почувствовал, как его грудь наполняется буйным свежим ветром с запахом цветов и утренней влажности. Сквозь густые тяжелые ветки сирени, усыпанные звездами соцветий, Миша увидел гряду облаков, унизанных тонкими отсветами солнца, как золотистыми перьями. Вдруг где-то среди них мелькнул образ — словно отражение чьих-то глаз в перламутровой воде. Глаза были такие — то ли облака цветов, то ли цветы облаков. Большие и прекрасные, неземные, нечеловеческие. Словно глядящие ему прямо в сердце — ласково, любяще. Струящиеся потоки ветра прижимали к земле тяжелые ароматные ирисы, серебрившиеся росой и у мальчика перехватило дыхание от счастья и вдохновения. «Господи, Ты ли это? Ты ли это?..»