не хочешь пойти со мной?

— Сестрёнка, сестрёнка Незуко, ты вернулась! — радостно хихикая и сильнее сжимая Камадо в объятиях, приговаривали дети — Такео, Рокута, Ханако, Шигеру. — Ха, хватит уже, я же задохнусь! — смеясь, проговорила старшая, одновременно с этим ласково гладя своих братьев и сестёр по спинам и головам. Да, именно сейчас она поняла, что так сильно скучала по ним, что именно её родных ей так не хватало все это время. Их смеха, счастливых улыбок и столь приятных душе прикосновений. — Незуко, сестрёнка, маме опять стало хуже! — Такео взволнованно потянул сестру за рукав черного хаори, заставляя её шокировано открыть глаза. Мама. Дети подле неё успокоились, в их глазах слишком резко появилась какая-то грусть. Мягкая рука девочки, обезображеная мозолями и небольшими кровоподтеками, легла на головы ребят, легонько поглаживая. — Ну же, почему вы грустите? Все будет хорошо. Я обещаю вам. На нее смотрели глаза, полные доверия. Надежды. Хочется убежать, разрыдаться и никогда больше не ощущать эти взгляды на себе. От них становилось дурно, больно на душе. От осознания того, как же сильно все шло под откос. Братик… — Обещаешь? — спрашивает Шигеру. Становится страшно, хочется упасть и забыть про это, но нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя… — Обещаю. *** — Мама. На Незуко смотрела Киэ Камадо. Или нет. Её ранее сиреневые, словно наполненный жизнью цветок, глаза превратились в почему-то такие бездушные льдинки, которые хотелось согреть, приласкать. Но что-то держало ее, не давая подойти еще хоть на шаг к прежде столь близкому человеку. К матери. К ее маме, ее любимой мамочке… — Незуко, зачем? Розово-красные глаза широко распахнулись, зрачки же стали похожи на незаметные точки. — Зачем ты пришла? Ты охотница. Ты должна была остаться у своего учителя. — Но как я могла… — Ты могла. Просто забыть о нас, отбросить. Ты уничтожаешь демонов, зачем тебе мы? Ответь мне. Боль сковывала запястья, в уголках глаз вновь собралась чертова влага, которую Камадо так ненавидела. Братик никогда не плакал, даже когда разлил на себя кипяток, он держался, стирая слёзы со своего лица. Он был сильным, братик. — Мама, какая я вообще охотница, если забуду о вас? Тяжелые ноги двигаются, ступни, словно налитые свинцом, тянет к земле. Но Незуко идет, ближе и ближе. — Я люблю тебя, люблю папу. Люблю своих братьев и сестёр, я всех вас очень люблю. Я хочу уничтожить всех демонов просто чтобы знать, что вы живы. Вы для меня всё. Если бы ни вы, кем бы я стала? — Ты бы стала счастливой. — Я счастлива, мама. Девочка падает на колени перед футоном, порывисто обнимает женщину, которую так не хочет отпускать. Не только из объятий. Просто отпускать. — Спасибо. Глаза Киэ Камадо закрываются, ограждая от внешнего мира. И когда руки ослабевают, тяжко падая на пол, Незуко наконец понимает, что не хочет уходить. *** — Ох, черт, ты просто… ты серьезно? Они двигались по лесу в неизвестном направлении. Где-то высоко, в вершинах деревьев продвигался вперед Руи, однако Танджиро знал что его услышат даже с самых низов. — А что тебе кажется несерьезным? — Например то, что мы просто решили погулять, а в итоге каким-то неясным мне образом отправились охотиться. — Это тебе все неясно, а мне все понятно. — На Руи смотрят непонимающие разноцветные глаза, словно ожидая продолжения, — Я есть хочу, идиот. — Слушай, ты когда ел вообще в последний раз, а? — Вчера. — немного подумав ответил беловолосый. Камадо неудовлетворенно цокает языком, выражая свое негодование. — И что, сдохнешь если не поешь? — Я луна вообще-то, кретин. — Ага, а я солнышко. — голубоватые очи непонимающе оглядывают его, брови опускаются все ниже, — Пропустим это. Ну и что, что ты Луна? — Чем больше людей мы убиваем и едим, тем больше наша сила. А значит и уважения от Господина больше, а значит и статус выше. Все ради силы и положения, понимаешь? — Понимаю. А разве у кого-то уважения Кибуцуджи-куна так мало? Или много? — У Кокушибо много, у Доумы не очень много, у третьей луны довольно много, у четвертой тоже много, у пятой вообще ничего нет в последнее время. А про шестую ты знаешь. Кстати, нашего бывшего первого назначили шестым высшим. Он был так рад, кажется за убийство прошлых владельцев этого местечка Энму хотел тебя чуть ли не выкрасть у господина. — Пусть попробует. — усмехается Танджиро, перепрыгивая выступающие корни и ради своего же блага пропуская мимо ушей положение Доумы. Он все узнает позже, а еще лучше у него самого, — А почему у Гекко ничего? Если бы все было так плохо, его бы уже не было в окнах. — Слишком часто выделяется, еще из-за него наш господин, кажется, начал ненавидеть горшки. Но он, кажется, бывает полезен, хоть я и не представляю в чем «оно» может быть полезным. — Обращение было показательно выговорено особым тоном, выделяя еще и то, что внешний вид Гекко уж точно не сообветствовал принятым нормам красоты. — Постоянно дерзит, в том числе и нам. Мол, мы низшие, так что заслужили это одним своим появлением на свет… Дам совет, в следующий раз убей его. — Ха, понял. Я запомню твое пожелание, милый Руи. Беловолосый демон поморщился где-то в кончиках деревьев, незаметно для Камадо. Называть уже четвертую низшую Луну «милый Руи» вошло в привычку за слишком короткое время, слишком уж быстро красноволосый парень где-то внизу преспосабливался к любой ситуации, будь то знакомство или ссора. Кажется, что если бы его начали топить, он бы научился дышать под водой. — Тихо, стоять. Камадо тихонько тормозит, по привычке прячась за деревом, чтобы избежать любого инцидента. — Видишь, вон там город? — Камадо не видит зданий, но видит яркие огни и свет издалека. — Там должна быть одна семья. Семья с особой кровью Маречи. Редкая вещь в последнее время. — М, да? Тогда ты точно сегодня ужинаешь один, уж прости. — Что теперь не так? Танджиро вздыхает, но успокаивается и начинает объяснять. — Я же половинчатый. Ем тоже наполовину, ну почти. Чтобы поддерживать баланс. Этакая лодка посреди океана, в которой черный и белый груз распределён равномерно с двух концов. Ты знаешь что будет, если черного груза резко станет так много, что никакой белый груз не спасет? — Лодка потонет. — понимающе приговаривает Руи, его волосы немного двигаются, а отдельные прядки развиваются на ветру. — Верно. — хмыкая, произносит красноволосый. — Ты иди, я тут подожду. Только не забывай, что мое ожидание не может длиться вечно. Демон кивает, и, смотря в даль, прыгает куда-то, куда Танджиро посмотреть уже не судьба. Он откидывается на дерево за спиной, медленно сползает на землю. Устал, да. Мальчик мысленно засекает несколько минут: пока его «друга» нет, можно и потренироваться, но отдых откладывать нельзя. Отдых… С чем ему повезло, так это с пунктуальностью. Если он собрался сделать что-то через десять минут, он сделает это через десять минут. Ему нужно прийти в восемь? Он придет в семь, а может, и в шесть, но не позволит себе появиться позже назначенного времени. Наверное, это было у него от рождения, но благодаря постоянному режиму и требованиям Кокушибо, это просто стало привычкой — делать все вовремя и по расчету. Танджиро смотрит в небо. Осталось три минуты. Время идет медленно, спать не хочется. Меч на талии немного мешается, но привычная тяга с левой стороны слишком привычна для него, чтобы избавляться от нее. Он принюхивается, но не чувствует новых запахов. Наконец, удостоверившись во всем, он прикрывает глаза, кладя огрубевшую от тренировок ладонь на рукоять холодного оружия. Привычка никогда не расслабляться была и минусом и плюсом. Две минуты. Интересно, когда он в последний раз чувствовал себя… умиротворенным? Спокойным, без надобности постоянно искать подвох даже в действиях близких ему существ. Этому его научил Кокушибо. Искать злой умысел во всем. Когда он в последний раз чувствовал себя свободным? От перенапряжения болело все тело, демоническая суть не помогала. Руки заламывало. Из-за непрекращающейся работы мозга, все становилось только хуже. Все время думать на три, четыре… нет, на десять шагов вперед. Голова с каждым годом, месяцем, неделей, днем… она раскалывалась. Одна минута. Завязаные в хвостик волосы трепыхнулись. Он вспомнил. Вспомнил, когда… «— Можно потрогать ваши волосы?» Слишком приятно, слишком по-семейному. Слишком сильно хочется уткнуться лбом в колени и кричать от того, что о нет, нет в этом мире искренности и нет любви, но так хочется каждому из нас ее почувствовать на своих израненных конечностях и изуродованном разуме которому только и остается что сохранять свои же остатки где-то в дальних, пыльных углах, полных грязной паутины, оскверненной давно подохшими насекомыми, где их никто не найдет и не сможет уничтожить. Слишком хочется потерять рассудок от больных фантазий о счастье и будущем в котором все будет хорошо, в котором не будут топить слабых детей и в котором прикосновения не будут синонимом к слову табу. Слишком сильно хочется держаться за кого-то, кто будет рядом и тонкими пальцами собирается стирать вытекающими против воли кровь с посиневших губ. Слишком уж хочется найти того, кто будет рядом. Слишком страшно увидеть предательство, на которое ты буквально заставлял смотреть других людей когда уходил от них. Ты тоже предавал, но теперь не хочешь чувствовать это на своей шкуре, которую даже если очистить от грязи и крови, уже никому не продать, даже не отдать даром. Это слишком. Слишком бредовое, слишком личное и слишком эфемерное, больное, жгучее. Рассудок теряется где-то далеко, в слишком густых каньонах и впадинах. Слишком. Ноль. Ноги выпрямляются, еле-еле поддерживая их хозяина в стоячем положении. Меч кажется неподъемной ношей, хочется скинуть ее и освободится, но руку перехватывает что-то невидимое, что держит его. Это, наверное, совесть. — Хах… совесть? Ни капли не смешно, да? Хочется сдохнуть к черту. Отпустить. Но нет, не выходит. Меч привычно, словно змея из убежища, выскальзывает из ножен абсолютно беззвучно, отточенные до идеала движения. Кончик лезвия останавливается в считанных миллиметрах от холодной земли. Что-то этот холод ему так смутно напоминает. Перед лицом только деревья, где-то сзади большой город. Выдох. Вверху все невзрачное, темное. Но звезд нет. Пелена перед глазами все закрывает. Как же это бесит. Хотя нет. Просто раздражает. Злиться не хочется. Рука касается мягкой щеки, словно ласково стирая мокрую дорожку. Большой палец аккуратно проводит под веком, слезы остаются на конечностях какими-то слишком крупными каплями. Язык касается одной из них, когда она стекает почти к самому уголку рта. Соленая. На губах легкая ухмылка. Глаза резко зажмуриваются, ухмылка превращается в улыбку. Голова, запрокинутая вверх. Шейные позвонки опасно трещат от того, как сильно она изогнута. Еще немного, и угол станет острым. Нет, шею ломать нельзя, на него будут злиться. Ладонь покрепче перехватывает рукоять меча, улыбка превращается в оскал. Разноцветные глаза блестят, переливаются кровавыми звездочками, блестят яркими, почти пятнами, света. Они словно светятся. Луна на скуле немного изгибается, когда улыбка становится еще шире. Он наконец начинает все понимать. Холод напоминает ему чьи-то руки.