Осколок

Найтмер никогда не питал особой любви к золоту — ни как к почти повсеместно принятой валюте, ни как к драгоценному металлу. Пожалуй, была всего одна золотая вещь, чью ценность Кошмар признавал — неровный осколок диадемы. Он почти светился от насыщенности чужой, до боли позитивной ауры. Эта железка так долго контактировала с братом, что, кажется, должна светиться и заряжать воду если не витаминами, излечивающими чуму и любые псих. заболевания, то как минимум наполнять её позитивом. Ещё ни разу Найтмер даже не закашлялся из-за этой штуковины. Не обжигал засунутую в карман руку, не царапался об острые края. Он чуть ли не физически ощущал неслабый отголосок ауры Дрима от этого осколка и никак от этого не ранился. Обладая той же аурой, стрелы из сжатых до голубого блеска позитивных эмоций сносили защиту жидкого негатива к чертям там, куда попадали. Мало того, сильно жгли и жидкую оболочку и кости, после этих атак бинтов на царапины и ожоги тратились просто километры. Осколок диадемы же как-то невероятно мягко грел, его было приятно перекатывать между пальцами или на щупальцах. Было в этой железяке что-то, делающее её… Домашней что-ли? Удивительно знакомое ощущение, похожее не то на ностальгию, не то на светлую грусть. Конечно, для состоящего насквозь из негатива существа, эти позитивные чувства заменялись на наиболее близкие нейтральные и негативные — бледная, словно уже стёртая временем боль утраты, смятение и лёгкая отстранённая тоска. Вещица, изначально вообще являвшаяся боевым трофеем, очень быстро стала ценной. Заверения (мысленные и самого себя) в том, что ценна она как воспоминание о почти полной победе над его «драгоценным» братцем, не помогали. Со временем привычка постоянно таскать железку с собой начало даже напрягать Найтмера — как и иллюзия того, что отголосок почти забытого ощущения слабости и бессилия, который сопровождал любую позитивную энергию вездесущей тенью, никогда не коснётся именно этого несчастного осколка. А спустя буквально пару дней, отговорка про память окончательно пропиталась ложью. Воспоминания мелькали мрачным калейдоскопом: где-то со стороны Сноудина с грохотом обрушиваются здания, свистят, рассекая воздух, синие нити, с журчанием растекаются чернила — сколько раз не вступали команды стенка на стенку, те двое всегда просто сваливали ото всех и дрались в стороне, изредка врываясь в общую битву и привнося в неё хаоса. На склоне, цепляясь за полусгоревшие растения местной болотистой пародии Водопадья, лежал его брат, с трудом глотавший воздух. Неестественно вывернутая нога, бесполезно волочащаяся по земле последний час битвы, замершие недоверчивые узкие зрачки. Страх и боль настолько светлого существа — почти деликатес, пусть и недостаточно негативный по меркам Кошмара. На Мечту нацелен целый лес заострённых костей — кажется, смерть последнего золотого яблока предрешена. Всю суть Найтмера охватило мрачное торжество. Собрав последние силы — позитивная аура стремительно затухает — перекатом Дрим уходит с основной линии огня, в него попадает всего несколько — по касательной по черепу, оставляя длинную царапину и разбивая диадему на крупные сверкающие осколки, в локоть, пригвоздив к земле, ещё одна кость оказалась ровно между двумя рёбрами — и задела оба. Явившийся из ниоткуда Инк уже держал одной из рук младшего из звёздного трио — Блу потрёпан, но испуганная душа всё ещё бьётся, хоть и в бешеном темпе — одним рывком вытянул Дрима через чернильную телепортацию прочь из отвоёванной Кошмарами вселенной. С всплеском чернил образ из прошлого размывается, бледнеет и растворяется вовсе. Воспоминания ощущались… Удивительно напрягающими, как для недавней победы. Вспоминать или даже просто думать об этой битве было даже неприятно, чуть ли не раняще. Какое-то мрачное тянущее чувство внутри Найтмера скребло грудную клетку. Отголосок эмоций был насквозь негативным, чем-то напоминая ту душевную боль, что могли вызвать предательство и ревность. Среди прочего узналась и ненависть — саморазрушающая, отравляющая, до слёз и в кровь разбитых кулаков. Странное чувство скрылось от анализа в остальном потоке негатива так же, как растворилось среди мыслей воспоминание. Найтмер скользнул взглядом по стенам комнаты — серовато-красным старым обоям и по давно не крашенной раме окна, за толстым стеклом которого медленно плыли тяжёлые мрачные тучи. Подкидываемый до этого на щупальце золотой осколок занял своё уже привычное место в кармане куртки. Провалиться в чужие кошмары (заодно посеять их там, где недостаточно мечт) показалось неплохим решением на ближайшую пару часов. Хранитель негатива откинулся на спинку кресла, погрузившись сначала в собственный сон и мгновенно перейдя в рабочее пространство, грубо разбив сферу сна, уготовленного подсознанием. Он не любил там оставаться, возможно, оттого, что сны хранителя негатива не отличались разнообразием или интересными сюжетами. К сожалению, работая с чужими снами полноценно не отдохнуть — периодически драгоценное время приходилось тратить и на настоящий сон. А из-за умения изменять чужие сны каждый из естественных снов был осознанным — полное понимание нереальности происходящего вкупе с невозможностью хоть как-то повлиять на происходящее и не проснуться были однозначно хреновыми помощниками в отдыхе. Да и снами это можно было назвать лишь с натяжкой — больше это походило на пьяные галлюцинации или смазанный в табачном дыму бред, а настроением и атмосферой не уступало любым фильмам ужасов. Вокруг Кошмара теперь парили сотни мрачно мерцающих сфер чужих снов. Любой из них — потенциальные вопли ужаса и испорченный день. Для начала можно было посеять немного кошмаров в парочке десятков снов, просто посетив их и оставив на нём отпечаток негативной ауры. Медленно действующий, но эффективный и не требующий больших усилий способ повлиять на чужие грёзы. Найтмер оглядел фронт работ — привычная рабочая пустота, заполненная миллиардами сгустков энергий — бесчисленные мысли и желания, искажённые уставшими сознаниями. В отдельной кучке парили помеченные сферы — там были сны разнообразных знакомых: участники команды, Эррор, несколько альтернативных Сансов и путешественников, отмеченных просто из желания. Повернувшись к ним спиной, Найтмер поднёс руку к одной из висящих совсем рядом сфер. Чуть светловатая для настоящего кошмара, она показалась неплохим началом рабочей ночи. Прикосновения хватило, чтобы оказаться внутри. Ночная тишина разрывалась стрекотом насекомых, чуть шелестящая на ветру трава щекотала лодыжки. Сладкий цветочный запах тянулся откуда-то сзади, чуть меняясь прямо по ходу сна. На берегу озера, прямо на траве сидел босоногий монстр. Образ его был нечёток — он словно амальгама оплавлялся, ускользал от взгляда, а то, что мгновение назад было хвостом, превращалось в шарф, рога или свисающие до земли уши. Зачастую такое случалось когда спящий не понимал, кто он, не определял себя, или вообще смотрел на всё происходящее «со стороны». Вокруг этого монстра ровным кругом росли яркие голубые незабудки, чуть покачивающиеся на ветру. Чем-то они походили на эхо-цветы — создавалось впечатление, будто они светятся насыщенным синим. Звучала флейта. Только вот Найтмер, сам не зная почему, никак не мог надышаться. Ему отчего-то и в голову не пришло сейчас же оставить отпечаток магии и уйти. Вроде обычный, чуть прохладный ночной воздух казался невероятно свежим и чистым. Глубокое тёмно-синее небо над его головой, без единой звезды или облака, лишь с матовым кружочком луны, чуть подрагивающим под взглядом, казалось подтверждением догадки о на самом деле ненормальной чистоте местного воздуха (хоть она и не была хорошим оправданием для отсутствия звёзд). Спустя чуть больше минуты спокойствия, отчасти потраченного на попытки понять, что не так с атмосферой и почему-же тут так чертовски легко дышать, земля чуть зашевелилась и затряслась, словно разминаясь прежде чем разверзнуть перед случайным наблюдателем пучины ада. В секунду, от которой Найтмер ожидал появление трещин наискось сквозь всё обозримое пространство поля, из земли вне круга цветов полезли ростки, мгновенно поднимающиеся, разветвляющиеся, достигающие метров двадцати в высоту. Меньше чем через пару мгновений невероятного треска повсюду вокруг пышно цвела гигантская версия сирени. Пышные соцветия покачивались на ветвях, и флейта, сорвавшись на тонком свисте-вздохе, замолкла. Кажется, кусты-переростки захватили холмы на многие километры вокруг. Не было видно ни озера и лунной дорожки на гладкой воде, ни стволов мощных сосен, виднеющихся раньше с другого берега. Свет луны словно выключили. В полной темноте цветы сирени начали светиться неоновыми звёздами, обжигая глаз. Земля, озеро и деревья исчезли, оставив после себя лишь глубокую пустоту. На мгновение единственный глаз ослепила белоснежная вспышка, и неоновые звёзды, массово сменив цвет с положенного им сиреневого на морскую волну, неравномерно смешанными зелёно-голубыми пятнами, начали плавиться и стекать в пустоту. Силуэт невнятного монстра всё ещё сидел в круге мягко светящихся незабудок, сохранивших последний парящий островок земли. Снова зазвучала плаксивая мелодия флейты. В воздухе висели тоска и некая беспомощность, словно волнами накатываясь, слегка пульсируя и обволакивая. Кристально чистое отчаяние звенело в пустоте, отражаясь от белого силуэта по центру. В пустоту стекали сотни светящихся звёзд, зеленовато-синими метеоритным дождём рассекающими пустое небо. Найтмер почувствовал, как проваливается в соседний сон, не успев лично повлиять на этот или осознанно оставить отметку ауры. Секундная вспышка тревоги — чужие сны не ощущаются настолько удобными и живыми, что-то в них всегда неуловимо сковывает и мешает. А здесь, несмотря на странную атмосферу, хранитель негатива ощущал себя чертовски комфортно. Лишившись опоры под ногами он уже начал падать в пустоту, когда внезапное осознание ударило как пыльным мешком по голове: чужой всё же кошмар (не столько пугающий, сколько душащий безысходностью) казался весьма уютным и неохотно отпускал из-за того, что принадлежал его брату. Силуэт, словно почувствовав уход наблюдателя, испуганными глазницами ухватил падающий в темноту чёрный силуэт. Мгновение, сверху видны только стекающие неоновые пятна, исчезающие в темноте. Его братец, уже переставший напоминать своим видом амальгаму, коленями стоящий на парящем в нигде островке, держит его обеими руками. Флейта молчит, Найтмер чуть покачивается над бесконечной высотой, и единственная его точка опоры — руки брата, вцепившиеся в него и его куртку с неожиданной силой. Где-то на краю сознания послышался лёгкий треск. Найтмер щупальцами ухватывается за края почти идеально круглой формы островка и подтягивается на него, чуть ли не врезаясь в своего брата. Они молчат. Внутри что-то буквально кричит о том, что что-то идёт не так. Позже, вспоминая это, Найтмер с удивлением заметит, что у него не было даже секундного порыва напасть. Флейта так и не собралась играть — лежит у ног Дрима обычной светлой деревяшкой. Ощущение нереальности всего происходящего чуть ли не зудит — да, это сон, но они оба контролируют себя. А знает об этом только один. С тихим вздохом собрав силы, Найтмер поднимает глаза на брата. В простом тонком свитере, тот сидел так близко, что было слышно биение души-яблока. Дрожащий и всхлипывающий. На чужих глазницах блестят золотоватые капли слёз, а неправильно маленькие бледные зрачки смотрят куда-то сквозь него. Кошмар нервно чертыхнулся. Дрим был на грани истерики. Приглашённый самим создателем сна, вплетённый в его суть скорее как ещё один элемент, чем как второй участник, Найтмер буквально нырнул в атмосферу сна. Воздух оказался неожиданно холодным, почти по зимнему морозным, на траве появилась ощутимая роса, все эмоции обострились. Уже знакомое, мрачное тянущее чувство плотным туманом окружило остров. Найтмер смотрел на брата, словно переставшего его видеть и реагировать на движения. На секунду показалось, что от щеки по Дриму пополз серый камень, заменяющий кости. И, хоть это и не было в его прерогативе, хранитель негатива искренне понадеялся что короткий укол страха и беспокойства изначально шли от Мечты. Бессильный хранитель позитива (того такие кошмары должны были сильно выматывать, так что его поведение могло быть просто реакцией организма на враждебную среду) оказался сидящим перед Найтмером. Белый череп, отражающий стекающие звёзды, опустился на чужую грудь, тёмная душа-яблоко, кажется, пропустила удар, и думать о причинах этого не хочется вообще. Ладони Кошмара, оставив влажный след от жидкого негатива на лбу, похожий на ныне отсутствующую диадему, замерли на висках. Холодный воздух душит и обжигает изнутри, всё кажется максимально нереальным. Простой вопрос «почему» мгновенно отметается прочь. Отчаяние из Дрима откачивалось медленно, неохотно переходя к подконтрольной Найтмеру энергии. Наконец, белый скелет дёрнулся, выгнув спину, и распахнул глаза. Более привычные широкие жёлтые зрачки быстро метнулись от границы летающего островка, обросшей незабудками, до почти потухших разводов утекающих звёзд. Ме-е-едленно Дрим поднял взгляд на Найтмера, всё ещё держащего его голову. Чёрт. Дрим, ещё пару секунд посмотрев на единственный светящийся бирюзой глаз, чему-то мягко улыбнулся и, перевернувшись, облокотился на брата полностью, поджав под себя одну ногу и прикрыв глаза. Уткнувшись затылком куда-то в шею брату, тот поднял из травы флейту — но вместо того, чтобы начать играть, устало заговорил. Мягкий тихий голос отстранённо обращался в никуда: — Я знаю, что ты снова не настоящий. Что ты продолжишь молчать, что бы не произошло, даже если я начну на тебя кричать. Такое уже случалось столько раз, я давно сбился со счёта. Стоило мне начать что-то менять, сон рассыпался в серый туман, и ты тоже, вместе с деревьями, звёздами… Поэтому, да, я знаю, глупо просить это у собственного же подсознания… Давай просто посидим так, хорошо? Я и без того не всегда успеваю тебя поймать, когда ты летишь в пропасть. Так часто ты просто растворяешься там, снизу… Скелет приподнял флейту, словно взвешивая её на руке. — Ты знаешь, что я никогда не умел играть. Я даже не знаю, зачем я это здесь делаю… Дрим замолчал, надломленная боль в голосе стихла, освободив место почти уютной тишине. Он прекратил вертеть флейту в руках и, глубоко вдохнув, затянул что-то мелодично-печальное. Негативные эмоции снова поглощали сон — отчаяние слышалось в холодном воздухе куда яснее флейты. Мысленно облизнувшись, Найтмер продолжил втягивать негатив, медленно, стараясь оставить своё влияние незаметным. Даже в простых кошмарных снах, негативные чувства Дрима были по своему изысканными. Он, как позитив во плоти, скорее имитировал негативные эмоции из доступных нейтральных — но изворотливые трактовки, нацепленные ярлыками на собственные эмоции, не давали его сути избавиться от негатива. Потому, в отличие от брата, почти с лёгкостью мог почувствовать негатив. А плохое самочувствие и дикая слабость даже не сильно-то беспокоили, просто стали привычными признаками плохого настроения. Хранитель негатива почти видел, как серая сфера медленно светлеет и перемещается в сторону нейтральных, не переходя границы. В кошмаре, даже в слабом, заметить его негативную ауру почти невозможно — особенно не пытаясь управлять сценарием сна, а плывя по течению. Флейта звучала вплоть до того момента, когда где-то сбоку на чёрно-синем небе задребезжал зеленоватый рассвет. Проснуться от светящего в глаза солнца — не самое дурное утро после сна на грани кошмара. С тихим треском внешняя оболочка сна треснула и кошмар рассеялся серым дымом, как утренний туман на солнце. Дрим проснулся, а Найтмера выкинуло к себе. Хранитель негатива проснулся за своим столом, недовольно морщась. Кости спины и руки, на которых всю ночь пролежал череп, ломило так, словно по ним проехались катком. В правой руке почти привычно был зажат золотой осколок. С нижних этажей долетал какой-то шум и странная мешанина эмоций. Кажется, команда снова что-то учудила, заранее выбешивая босса. Лёгкое ощущение отчужденности словно витало в прохладной комнате. Что-то шло не так намного сильнее, чем ожидалось, и на краю сознания маячило назойливое ощущение, что по миру прошлась тонкая сеть трещин, готовая в любой момент углубиться, расколоть всё привычное, заставив разлететься разбитым стеклянным куполом и погрести под своими остатками. О потраченной впустую ночи и своём же странном поведении в кошмаре Дрима думать чертовски не хотелось. В груди, словно повторяя силуэт оперевшегося на него брата, рёбра щекотало тёплое, нейтрально-позитивное чувство, чем-то похожее на, наверное, симпатию. Буквально за секунду до того, как его мозг после впустую пропущенной ночи начнёт хоть как-то анализировать ситуацию, Найтмер чуть провернул осколок на руке и мягко улыбнулся. А уже сейчас резко замер, пытаясь осознать, какого хрена откровенный позитив не ослабляет и не ранит. Единственная сформулированная мысль была насквозь нецензурной.