Ночь утонувших звуков

Сентябрь медленно переходил в октябрь, и день ото дня на улице всё больше холодало. Летняя погода оставила Лондон, что вынудило бездомных жителей начать кочевать в поисках ночлега. Альфред за последний месяц фактически стал частью работников посольства, выполняя настоящую работу наравне со всеми. Хотя эта работа была настолько обыденной, что Джонс вскоре перестал придавать значение. После того как они отобедали с Артуром у Альфреда дома, между ними рухнула очередная стена. Возможно, поэтому британец теперь заходил в посольство чаще, чем обычно. Его визиты были недолгими и скомканными, Артур просто ходил по кабинету и, если Альфред чрезмерно интересовался причинами тратить его драгоценное время, деловито сообщал, что он здесь по приказу премьер-министра — узнать, как идёт работа. Альфред не понимал, зачем Черчиллю такие сложности. Можно было отправить сообщение телеграфистке или послать кого-то менее уполномоченного. Однако Уинант не высказывался против, и Джонса вскоре это тоже перестало волновать. Разве что, не тогда, когда их разговоры перерастали в спор, который заходил слишком далеко и выводил британца из себя. Артур мог полдня демонстративно стоять у окна. Потом, конечно, этот запал проходил, но грозил тут же вернуться. В последние дни ярко светило солнце, однако воздух был уже холодным. Это чувствовалось по задуваемому ледяному сквозняку через дырку в заколоченном окне. Альфред мёрз, но продолжал выполнять порученную ему работу. Артур зашёл, как всегда, без приветствия и, повесив на вешалку шляпу, встал посреди кабинета. Его взгляд мгновенно встретил взгляд Альфреда, и некоторое время они просто смотрели друг на друга. — Доброе утро, — решил сказал Джонс, возвращаясь к бумагам. — Доброе, — ответил британец, сложив руки за спиной и обводя взглядом комнату. Минуту спустя Артур со вздохом направился к столу. Альфред видел это краем глаза, но намеренно не стал выпрямляться, продолжая читать документы. Дело, в конце концов, было важное, и Джонс не собирался больше халтурить. Он очень старался не отрываться от работы в последние недели. Он очень старался не оторваться сейчас. Артур, опираясь на противоположный край стола, так и не заговорил. — В чём дело? — потребовал Альфред, украдкой поднимая глаза. Артур прочистил горло с явным намерением что-то сказать, но мгновенно передумал, повернувшись с недовольным видом к окну. Альфред подождал, но получил только очередную порцию молчания. Устало вздохнув, он отложил последний документ и поднялся, поправляя съехавшие очки. — Артур, что случилось? — Я не хочу быть здесь, — коротко ответил британец, от чего Альфред пришёл в ступор. — Ладно. Тогда зачем пришёл? То выражение, с которым Артур рассматривал вид из окна, явно давалось ему с трудом. — Премьер-министр очень настаивал. — Так, — продолжал недоумевать Альфред. — И зачем? Он ждал как минимум слов отрицания: пылкого заверения, что Артуру плевать на посольство и самого Джонса, как и на мнение всех американцев вместе взятых, — но сего не последовало. — Затем, — негромко начал Артур, — что премьер находится на грани морального истощения. И он… — Что? — не выдержал Альфред. — Попросил найти способ поднять ему настроение. Джонс заморгал от удивления. — И при чём здесь я? Артур в нетерпении ударил кулаком по столу, да так, что тот отъехал на дюйм. — Ты, Америка, как раз таки при всём! Последовала гробовая тишина, усиливая и без того резкий выкрик британца. Альфред почувствовал прилив жара к лицу и то, как сжались кулаки. Он выпрямился, чтобы сбросить напряжение и оказаться выше того, кто сейчас буравил его взглядом. Не злобным, но почти угрожающим. — Только не снова. — Именно. Снова, — отозвался Артур. — Поверь, я сам не хочу об этом говорить, но премьер — хочет. — Британец отвёл взгляд, и Альфред видел, как он борется с чем-то внутри себя. Стиснув зубы, Артур глубоко вздохнул и, наконец, вернул самообладание. — К сожалению, речь не о том, чего хочу я. Если премьер-министр принял решение, я следую, вот и всё. — Ты знаешь, что я не могу, — осторожно начал Альфред. — Я ни на что не влияю. Ты же это давно понял. — Да, — Артур согласно кивнул. — Я понял, что ты не станешь уговаривать своего босса или конгресс. Даже если действительно хочешь. Люди в штатах и так в безопасности. Пока что, — уточнил он, сделав паузу. — Я сказал об этом премьеру, но его это не успокаивает. Знаешь, он надеется, что… Ты ведь слышал про «Керни» и «Джеймса Рубена»? — Да, слышал, — задумчиво ответил Альфред, мигом позабыв о назревающем недовольстве. — Я их почувствовал. — Его взгляд упал на левую ладонь. — Это было, как точечная вспышка. Раз — и прошла, но как бы осталась. Эсминец «Керни» был выведен из строя во время эскорта британского конвоя. А эсминец «Джеймс Рубен» стал первым потопленным судном США в Атлантике. Джонс смотрел на свою руку, и воспоминания поднимались в нём, превращаясь почти в физические ощущения. Пугающее и болезненное чувство надвигающейся войны. — Я тебя понимаю. — Артур говорил без притворства. Альфред едва заметно кивнул, и ему тут же стало дурно от самого себя. Кто он такой, чтобы переживать из-за двух эсминцев — всего лишь маленького укола в руку, — стоя рядом с человеком, пережившим месяцы непрерывного блицкрига прямо по столице? Кто он такой, чтобы чувствовать грусть от потери ста пятнадцати жизней, когда Англия потерял десятки тысяч? И сейчас смотрит на него с таким глубоким пониманием, словно забыл о своих собственных потерях. — Да ничего. — Альфред тут же сменил тоску на оптимизм. — Тебе-то было куда хуже. — Смерть — она везде одна, — отозвался Артур, глядя в сторону. — То, что я потерял больше людей, не значит, что тебе нельзя скорбеть по своим. Сердце подпрыгнуло и зачастило. Альфред сглотнул через силу и уставился на стопку документов перед собой. — Премьер-министр надеялся, что этот инцидент станет поводом для более воинственного настроя американцев, — пояснил Артур, тоже не глядя на Джонса. — Да, он стал, — кивнул Альфред. — Дома об этом много говорят. Люди хотят мстить Германии, но в основном это только громкие разговоры и выкрики на митингах. — Он взял чернильное перо, но, не зная, где писать, просто постукивал им по столу. — Кромешная апатия. Эта тихая фраза повисла в воздухе вместе с тяжёлой тишиной. Артур не двигался, словно забыл, куда идти и что делать. Так они стояли, глубоко погружённые в воспоминания о собственном прошлом. И мысли о неизвестном будущем. Артур протянул руку, неуверенно, почти неловко коснувшись руки Альфреда выше локтя. Джонс вскинул взгляд и почти отпрянул, но что-то прибило его к месту. — Я здесь не для того, чтобы упрашивать или сдабривать тебя, — голос британца был ровным. — Я знаю, что у тебя нет возможности привести свою страну к войне. Особенно, если учесть, как ты далеко от Вашингтона. И если учесть, что ты, как держава, этого не хочешь. Я понимаю, что говорить тут не о чем, просто мой босс… Альфред кивнул, как бы говоря: «Да, понимаю». Ему очень нравилось прикосновение британца, оно успокаивало и подкрепляло все слова Артура чем-то личным. Он вскоре убрал руку, и Джонс от неловкости не знал, куда деться. Сновал рукой то к карману, то к поясу, пока не оставил висеть вдоль тела. Артур шагнул назад и добавил. — Пусть ты далеко от дома, но ты и здесь принимаешь решения. Здесь у тебя тоже есть важные дела, — он сделал паузу, — Ведь нынешняя поддержка со стороны твоего правительства касается всех, но не англичан. — Артур не вкладывал в эту реплику эмоций, а сухо констатировал факт. Альфреду, как и людям в США, нет дела конкретно до Англии, только до мировой позиции относительно войны. Как и у людей США, у него нет физической и моральной нужды вступать в конфликт. Альфред Джонс не станет воевать за Великобританию, сколько бы мелких стычек в Атлантике не произошло. Ведь кроме того, что копилось и бурлило в его душе, вслух он ни разу не давал повода думать иначе. Как в тот самый первый разговор между ним и Артуром, который навечно врезался в память. Откровенно говоря, Альфред ведь ни разу за всё время не говорил о поддержке, в обычном или политическом смысле, прямо. Альфред поник, чувствуя странное бессилие. — Как ты себя чувствуешь? Нормально? Британец задумался. — Да. Восстанавливаюсь. — Артур охотно принял смену темы разговора. — Всё теперь хорошо? — А что, хочешь проверить? — Артур вскинул бровь и отозвался сардоническим смешком. — Сейчас если и стоит волноваться, то только за Россию. Альфред прыснул. — О да, за него поволнуешься. Они обменялись улыбками и ненадолго затихли. — Думаю, мне пора, — британец взял с вешалки шляпу. — Я должен передать премьер-министру, что все попытки привлечь американцев к войне оказались тщетны. Это чистая правда, ведь я говорил с самим Америкой. — Артур, — позвал Джонс, когда тот уже почти шагнул за порог. Артур развернулся с явным недоумением на лице. — Не сдавайся. Ладно? Лицо британца едва заметно вытянулось, и он смотрел на Джонса с какой-то искрой принятия и доверия, и одновременно с чем-то, чего Альфред до конца не мог понять. Момент просветления быстро прошёл, и Артур в своей обычной манере вскинул подбородок. — Не тебе советовать мне такое, юноша, — он почтительно тронул шляпу. — Доброго дня, — и скрылся в дверях. — Пока, Артур, — запоздало сказал ему вслед Джонс.

* * *

— Вот те самые документы, — Альфред протянул стопку папок, над которыми работал. — Эй, посол… — Что такое? — отозвался Уинант, садясь за стол. Кажется, он пребывал в приподнятом настроении, что ещё больше подтверждало догадку Альфреда насчёт того, откуда тот вернулся. Точнее, от кого. Это не было тайной, но Джонс предпочитал делать вид, что не в курсе, хотя то и дело краснел от осознания. — У тебя галстук как попало завязан. Уинант замер, щупая воротник, а затем принялся исправлять указанное. — О, спасибо, Альфред. — Не за что, — Джонс устало плюхнулся в кресло посреди кабинета. — Слушай, скажи мне кое-что. — Что именно? — быстро справившись с галстуком, Уинант теперь тщетно искал на заваленном столе своё чернильное перо. — Почему мои люди настолько не заинтересованы? — спросил Джонс. Он исподтишка посмотрел на посла и встретил до крайности удивленный взгляд. — Артур приходил сегодня, и… Он был зол. Знаешь, как он обычно бывает зол. В общем, он очень ждёт моей поддержки в войне. Поддержки именно его страны и его людей. Но я же… Чёрт, я не знаю, что делать. Уинант замолчал, видимо надолго, и только буравил Альфреда тяжелым пристальным взглядом. Лицо его было спокойным, но глаза горели. Джонс решил продолжить: — Я думаю… Ну, он же знает. В смысле, он вслух признал, что понимает, что я ничего не могу сделать. Что я не влияю на общество, как и на решения президента. Конечно, не все мои люди просто говорят, многие делают попытки пробиться и потребовать помощи Англии, но… — Но что? — заговорил Уинант, когда Альфред застопорился и не смог уловить, куда дальше идёт его мысль. Джонс покачал головой. — Я просто не знаю, что делать. Я больше не могу говорить, что ненавижу его или что-то в этом роде. Потому что это не правда! Но, чёрт подери, разве мои люди не на первом месте? Разве я могу идти наперекор своему народу? — Это решаешь только ты, — уверенным, почти холодным тоном ответил ему Уинант. Альфред не нашёл, что добавить, хотя никакого решения не нарисовалось в его голове. Или, возможно, он просто хотел, чтобы это решение было проще. Не говоря ни слова, он устало вздохнул и откинулся в кресле. Уинант вернулся к работе, но над его лицом нависли тучи.

* * *

— Ты уверен, что вылечился? — спросил Альфред, опираясь на стойку кухни и скрестив руки на груди. — Определенно, — отозвался Артур, закатывая рукава и принимаясь мыть посуду. Альфред не мог оторвать глаз от его оголённых предплечий, густо покрытых шрамами. Заметив это, Артур устало покачал головой. — Успокойся, это сейчас они выглядят так жутко, через несколько лет всё исчезнет. Останутся только самые глубокие, и то будет почти незаметно. — Хм, ясно, — едва слышно ответил Альфред, тем не менее продолжая пристально разглядывать руки британца, пока тот был занят. Невольная тишина не сказать чтобы была тяжёлой, но держалась на грани неловкой. Альфред смотрел то на руки, то на осанку, то на профиль британца, который казался безразличным к этому, за исключением покрасневших ушей. — А ты сильный, знаешь? — внезапно выдал Альфред и сглотнул, пытаясь скрыть собственное удивление. — Дело вовсе не в силе, — ответил Артур, продолжая тереть тарелку, — а в необходимости. — Ни убавить, ни прибавить, — сказал Джонс почти с улыбкой и, что опять удивило его, с очевидным одобрением, симпатией в голосе. — То есть, я имею в виду… — Он прокашлялся. — Ты внушаешь уверенность, вдохновляешь… свой народ. Если бы они только знали, как смело ты держишься. — Я держусь, потому что они держатся, — спокойно отозвался Артур. — Да. Точно, — рассеяно кивнул Джонс.

* * *

В один из дней Альфред снова направлялся к британцу домой, как вдруг увидел того, идущим навстречу. Оба встали на месте и мимоходом отвели глаза в сторону. — Привет, — первым сказал Альфред, украдкой глядя на Артура. — Доброе утро, — ответил британец каким-то сиплым голосом. — Направляешься по делам в посольство? — выпрямляясь, смелее обратился Джонс. Артур ответил не сразу, явно взвешивая слова. — Я шёл, чтобы увидеть тебя. Альфред опешил от неожиданной прямоты и разинул рот в немом вопросе. — Премьер-министр опять велел мне с тобой поговорить, — добавил Артур, говоря более жёстким тоном. — А, — Джонс рассеяно потёр затылок. — Но, похоже, я застал тебя в неудобное время, поэтому прошу меня извинить, — британец надвинул шляпу на глаза и быстро развернулся, чтобы уйти. — Стой, — Альфред успел подлететь к нему за два больших шага и поймал за локоть. — Всё в порядке, не уходи. — Артур изумлённо уставился из-под шляпы, и Джонс понял, что краснеет. — Просто я… В общем, пошли. Он кивнул в сторону посольства и, отпустив руку британца, пошёл первым. Артур, мгновение спустя, последовал за ним. Оказавшись на знакомой площади, Альфред по привычке окинул взглядом бывший дом Джона Адамса. Он всегда почему-то видел его первым из всех строений. Оглянувшись на Артура, Альфред заметил, что и тот смотрит на это же здание. В посольство они зашли очень официозно, здороваясь со всеми, но не разговаривая друг с другом.

* * *

— Обстановка явно накаляется, — прокомментировал Альфред, читая телеграмму из Вашингтона. Уинант согласно кивнул, хотя по-прежнему недоверчиво хмурился. Он вообще выглядел с каждым днём всё более измотанным и раздражённым, почти на грани собственной сдержанности. Всё вокруг, включая людей, медленно стягивалось в какую-то чудовищную воронку, Альфред только не мог понять, из-за чего. Ноябрь был в самом разгаре, и погода сильнее портилась. Германия грозила со дня на день разгромить фронт Советского Союза, и, судя по телеграмме от президента, Япония готовилась выступить в Тихий Океан. — Если так продолжится, это будет война не в том месте, не в то время, и не в том океане, — бормотал Альфред себе под нос. — Целый год прошёл. Как президент вообще отпирался от Японии? Уинант активно закивал. — Этот конфликт неизбежен, — ответил он. — Ты загнан в тупик, Альфред, и выход только один. — Выход, — повторил Джонс не то ровно, не то вопросительно. — Президент скован по рукам, Конгресс колеблется, а народ, требуя противоположных решений, ещё больше сбит с толку. Не удивительно, что президент бездействует. Потому что он призвал армию США, однако для них — никакой войны нет. Они не получали достоверной информации. — Поэтому они не заинтересованы, — тихо закончил за него Альфред. А разве ему не должно быть так же всё равно? Так же, как этим солдатам, которые сидят на военных базах и смеются опасности в лицо? — Вот копия письма премьер-министра в Палату Общин, — сказал Уинант, подавая бумагу Джонсу. Последний зачитал его вслух. — «Во время мировой войны нет ничего опаснее, чем жить по грубым постулатам Опроса Гэллопа, по меркам роста, веса и объема. Ведь есть только один единственный долг, способный защитить и уберечь от опасности. Это долг верить в правду и не бояться говорить её там, где это действительно нужно. Где это действительно правда». Альфред похолодел. Он вернул сложенный вдвое листок, не глядя Уинанту в глаза. — Ты осуждаешь премьера за его слова? — спросил посол. Альфред тут же покачал головой. — Нет. Он прав. Джонс сунул сжатые кулаки в карманы куртки, глядя в стену и не говоря ни слова. Хотя сами слова громыхали в его голове, как в рупор, поэтому молчать он не мог. И не мог говорить. И не мог молчать! Альфред стиснул зубы. Он ведь всё делал правильно, старался изо всех сил сделать правильно. И всё равно это оборачивалось ошибкой, провалом на пол пути, заставляя сомневаться, что выбран верный путь. Если вообще было из чего выбирать. — Посол, — чуть не выпалил Джонс, удивившись своему порыву. — Да, Альфред? — в противовес тихо отозвался Уинант. Джонс медлил, до боли прикусив губу. Где-то внутри собиралась знакомая, пока ещё слабая волна дрожи, однако он решительно смотрел послу в глаза. Сейчас было бессмысленно рассуждать, что правильно, а что нет. — Скажи, почему я заинтересован? — Что? — только и смог вымолвить Уинант, напрочь сбитый с толку этим вопросом. Не сумев подобрать слов, он только вопросительно смотрел на Альфреда, а тот отвечал удвоенным недовольством. — Если мои люди не заинтересованы в том, чтобы помогать Англии, то почему я заинтересован? Жители Штатов не хотят ничего делать, так почему же я хочу сделать что-нибудь? — чувствуя, как начинает хрипеть, он прокашлялся. — Разве мне не должно быть всё равно? Повисла небольшая пауза, в которой лицо Уинанта сперва потемнело, а затем по-родительски смягчилось. Он едва заметно улыбнулся. — Ты сейчас серьёзно? Альфред в этот момент засомневался. Посол всегда умел заставить его почувствовать себя либо самым лучшим в мире, либо, как сейчас, самым большим идиотом, задающим дурацкие вопросы. — Я не думал об этом настолько. Но… Ты помнишь, в Вашингтоне, когда мы были на собрании с президентом. Как я тогда… повёл себя. Уинант кивнул, внимательно слушая. Альфред почувствовал, как стремительно краснеет. — На меня тогда так накатило. Я был правда очень зол. А теперь… когда вернулся сюда, всё опять спокойно. Это как-то тупо. В чём смысл?.. Я хочу сказать, я не строю общественное мнение, так? Но, если мои чувства изменились, почему общество совсем не поменялось? Должно же оно было как-то измениться. А если нет, то ведь и я не должен был меняться. Дрожь усилилась, охватив всё тело, но пока лишь редкими волнами. И с этим вернулись мысли, пока ещё не в форме слов, которые он старательно прятал подальше. Зачем ты со мной? Альфред закрыл глаза и глубоко вздохнул, чувствуя, как сдувается едва назревший комок напряжения. Однако, стоило ему открыть их, как он встретил взгляд Уинанта, стоящего теперь всего в паре шагов. Посол молчал, но смотрел очень сурово, без капли раннего смущения или учтивости. Его нельзя было назвать злым, нельзя было назвать недоумевающим; Альфред не был уверен, что вообще может дать этому взгляду характеристику. Тело покрылось холодными мурашками. Джонс привстал и сел на кресле поудобнее, однако из-за продолжительного молчания это только усилило его дискомфорт. Поначалу думая, что Уинант просто, как обычно подбирает слова, Альфред вдруг понял, что посол намеренно с усилием буравит его взглядом. — В чём де… — пробормотал он, но Уинант перебил его. — Послушай меня, — резко и в то же время спокойно начал посол. Джонса передёрнуло от этого, хотелось защищаться, отбиваться, но не дать собеседнику продолжить. — Я знаю! Всё дело в этом месте! Здесь я думаю о том, о чём не стал бы думать больше нигде. Это всё брехня, верно? Чувства державы отражает большинство её людей. Большинство и точка. Да? — Разве это плохо? — вместо ответа сказал Уинант, одновременно прерывая и вторя горячему тону Альфреда. — Разве плохо чувствовать то, что ты чувствуешь? — Я не… Я не знаю, — отвернулся Альфред, снова елозя на кресле. — Я смотрю на него и… И хорошо помню, что чувствовал, когда только приехал. Что мне тогда казалось. Да, мне было плевать. Совсем… А теперь, когда я смотрю на него… я понимаю, что не хочу его потерять. Я хочу, чтобы он жил. Чтобы выжил в этой войне. Я радуюсь, когда вижу, как он поправляется, как всё становится лучше. Радуюсь, когда вижу, какой он сильный. И я… Я хочу ему помочь… Я НЕ ЗНАЮ! Альфред дёрнулся на месте, нервно водя по затылку, потом скрестив пальцы, потом разомкнув их. Боролся изо всех сил, чтобы оставить всё внутри. — Я не должен этого чувствовать. — Не должен? — тихо удивился Уинант. — Почему? — Потому что, как державы, — начал Джонс и замолк, с силой прикусив губу, дергая коленом и сдавливая пальцы на правой руке. Тело его подводило, всё его существо готово было расколоться на два непримиримых полюса, но он почему-то оставался на месте. — Потому что большинство моих людей ненавидит Англию! — А другие хотят спасти и по-настоящему любят, — уверено сказал посол. Альфред хотел было громко возразить, но Уинант с напором добавил: — Американцы — такие, как я. Альфред некоторое время подсознательно примерял этот вариант, а затем мотнул головой. — Нет… Большинство!.. — По-твоему, я не часть державы, если думаю не как большинство? — спросил Уинант. — Неужели одной ненавистью строится общественность Штатов? — Нет, но… — Неужели я не американец, если люблю Англию? Альфред вдруг захлопнул рот, потеряв нить своих доводов. Он тяжело вздохнул от нехватки воздуха в лёгких. — Нет… — ответил он. — Ты всегда был американцем. Уинант одарил его слабой улыбкой, и Джонс почувствовал, как собственные губы дернулись улыбнуться в ответ, но только на долю секунды. — Даже если не все ненавидят Англию, я должен ненавидеть. Я не могу пойти против чувств большинства. А они не хотят войны. — Он снова глубоко вздохнул. — Поэтому я и не знаю, что делать. Я делаю всё, что могу. Просто… это сложно. Это невыносимо сложно — делать одно, а чувствовать другое. И напоминать себе каждый раз, что это другая держава, это не мои люди. Это не я и это не моя война. Альфред говорил, буравя глазами пол, и тут вдруг поднял взгляд, увидев, как посол статуей нависает над ним, стоя в сантиметре. Впервые на лице Уинанта красовалось самое искреннее неодобрение, почти злоба. Джонс заморгал от удивления. Это застигло его врасплох, заставив незаметно вжаться в спинку кресла. Уинант шумно выдохнул, распрямляя осанку. — Ты действительно так чувствуешь? — спросил он с пугающим спокойствием, послав тяжёлый взгляд в окно. — Я… — Альфред запнулся, всей душой желая сказать «да». — Вот я смотрю на Лондон и не чувствую ненависти. Всё, что я чувствую, это желание поскорее окончить войну и принести мир в Англию. Я чувствую всё что угодно, кроме ненависти. — Но… — Но — что, Альфред? Что?! Это всего лишь вопрос времени. Джонс чувствовал, как накатывают эмоции и теплеют щёки, но вместо одухотворения его распирал шок. Зачем ты со мной? — Даже если… — начал он, но голос совсем не слушался. — Даже если я чувствую… именно это… это всё равно не важно… Потому что я держава, и это мои люди… И я — это мои люди! — Когда же ты поймёшь, что я тебе говорю?! Что я пытался сказать тебе всё это время! Уинант так резко вспылил, что Альфреда вздрогнул, вперив в него ошарашенный взгляд. Джонс ощутил порыв ответить «Да, сэр?!», которое уже забыл, когда последний раз употреблял в речи. Вместо слов Уинант сделал решительный шаг к Альфреду и прижал ладонь к его груди прямо над сердцем. — Вот где ты! Тебя создают не только твои люди! Твои чувства! Они тоже есть! И они — это и есть ты! Уинант мягко отнял руку и выпрямился. А Альфред так и остался сидеть изваянием, не отрывая осоловелых глаз от собеседника. — Когда ты закрываешь глаза, всё, что ты видишь и чувствуешь, только твоё. А не миллионы сознаний разных людей. Ты феноменальная личность, это факт, но также и живой человек. Я понял это с нашей первой встречи и понимаю до сих пор. И, если сейчас закрыть глаза и прислушаться… что ты увидишь? — Посол, — пробормотал Альфред. Его шок отчетливее проступал на лице. — Что ты видишь? — мягко, но иначе повторил Уинант. Повинуясь, Джонс отчаянно зажмурился. Но не смог ничего увидеть. Сердце в груди билось так сильно и отчётливо, что невозможно было ни на чём сосредоточиться. Альфред открыл глаза, и снова встретил тот же взгляд Уинанта — внимательный, недовольный, требовательный. — Для тех, кого ты зовёшь своим народом, для кого ты жертвуешь своими чувствами до тех пор, пока от тебя самого ничего не останется, — для них Англия всего лишь страна. Не человек, которого видишь ты. Для людей это всегда будет набором замысловатых островов в Атлантическом Океане. Для них нет личности, нет имени или лица, которое ты хорошо знаешь и помнишь. Ты ведь помнишь его? — Нет… — замотал головой Альфред, не понимая ничего, через силу сглотнув комок в горле. — Для людей ваше прошлое — это история. Факты, даты, события. Но для тебя — это воспоминания. От последней фразы в голове Альфреда будто ударил гонг, отдаваясь долго и болезненно по всему нутру. Он поднялся и сделал несколько неуверенных шагов назад, упрямо мотая головой. — Сейчас твои руки дрожат, — начал Уинант, и Альфред, посмотрев на них, понял, что дрожат это ещё мягко сказано. Он стиснул кулаки. — Они дрожат не из-за постановления Верховного Суда против коррупции и не в борьбе за Конституцию. Они дрожат от избытка твоих собственных эмоций. Альфред первый раз в жизни видел Уинанта действительно злым и напористым. Поэтому не имел представления, как отвечать ему. При этом каждое сказанное слово прорезало душу насквозь. — Разве ты бы не заплакал, если бы сэр Кёрклэнд умер? Джонс замер, уставившись на Уинанта во все глаза, и, как ни пытался, не мог выдавить ни и звука. — Что, если бы вся Великобритания погибла уже завтра? Часть твоих людей не повели бы и бровью, кто-то начал бы праздновать. Но что бы ты сам почувствовал? Что ты будешь делать, если Артур Кёрклэнд завтра исчезнет? Альфред смотрел на посла, не моргая, чувствуя, как по телу стремительно пробежал ледяной озноб, достигая всех нервных окончаний. Это всего лишь вопрос времени… — Не важно, что чувствуют люди, живущие на твоей земле, Альфред. Важно, что чувствуешь ты сам! А теперь, скажи по-настоящему, от своего живого сердца… что ты чувствуешь? Джонс отвечал ему всё тем же окаменевшим взглядом. — Думаю, ты понимаешь, что это и есть «заинтересованность». Альфред стал качать головой, но Уинант придвинулся ближе и почти в упор к собеседнику сказал тихо: — Скажи правду всем. Джонс дышал мелко и часто, руки тряслись, сердце выпрыгивало из груди, и он не представлял, как успокоиться. Вся эта ситуация была невозможной. Память взрывалась от метущихся со скоростью света картин. Воспоминания о последних месяцах, о далёком прошлом, о том, что Джонс оставил позади, и о том, что пытался стереть навсегда. Кровь на полу около приоткрытой двери, пыль по всем уголкам, уютная комната, похожая на заброшенную. Затуманенный взгляд Артура, когда он понимал, кого видит, не мог поверить и при этом старательно пытался держаться стойко, цепляясь за присутствие Альфреда и отторгая его в одно и то же время. Рука, закидывающая одеяло, издевательская ухмылка, смеющиеся глаза, гонящие прочь. То, как Артур держался в сознании, когда смерть его почти забрала. То, как он злобно сверкал глазами из-под окровавленных век, как безразлично закатывал их, глядя на неловкие движения Джонса. То, как его охватила судорога в поезде до Бристоля. Или как он в любой точке страны всегда находил взглядом Лондон далеко за горизонтом. Как он с перебитыми конечностями и множеством ожогов пробирался через опасные развалины, как кричал сквозь слёзы, уткнувшись в плечо Джонса. Человек, потерявший всё в этой жизни и всё равно не сдающийся. Человек, который жил дальше. Зачем ты со мной? — Я не знаю. Сердце знало. Оно отдавалось таким сильным стуком, что оглушало напрочь. — Я не знаю! — хотел перекричать Джонс. — Альфред! — Я не знаю, что я чувствую!!! — крикнул он ещё сильнее. Дрожа всем телом, Альфред видел, как нависает над послом, хотя тот и не собирался прерывать. — Я пытался понять, ясно?! Я пытался понять это ещё тогда, когда тебя на свете не было! Так что заткнись! Собственная реплика немного вернула в чувство, но Альфред знал, что сказал чистую правду. В памяти вдруг всплыли слова Артура: «Я долго пытался тебя ненавидеть. Ничего так сильно не хотел, только ненавидеть». Это было истиной для них обоих. Альфред тоже пытался ненавидеть, десятилетиями и веками пытался. Ничего в жизни так не хотел, как чтобы Артур умер, исчез с глаз долой! Чтобы Альфред Джонс мог принадлежать себе, без привязки к Великой Британской Империи. Он понимал это прекрасно. Как и то, что это невозможно. — Не строй из себя отца, мне не нужен отец! — голос Альфреда дрожал. — Я пытался быть искренним с того самого дня, как стал страной! Ты понимаешь, как это было давно? Повисла пауза, заполненная частым дыханием Джонса. — Я устал от постоянного псевдо-опекунства! Мне надоели эти подачки вроде «будь самим собой» и «скажи правду»! Я и есть я! И я! Не знаю! Что я! Чувствую! Альфред ощущал, как земля уходит из-под ног. Всё, что он считал верным и точным, теперь было неправильным и ложным. Он никогда не ненавидел Артура и всегда тянулся к нему. Никогда не был равнодушен к нему. Он всегда… — Я… Голос пропал, и Джонс на подкашивающихся ногах просеменил к двери. Однако у него не было сил просто уйти, захлопнув её за собой. Он так и остался на месте, держась за ручку, как за последнюю опору. Его продолжало трясти, по вискам лился пот. Альфред упёрся лбом в панель двери, закрыв глаза, пытаясь хоть как-то восстановиться, но тщетно. Ведь если прислушаться и присмотреться… Зачем ты со мной? Истина ослепляла его, и он хотел уйти. Это было слишком, он не мог, просто не мог. Зачем нужно это понимать, тем более признавать. Всем будет лучше, если это останется там, за горизонтом. Так далеко, что невозможно будет дотянуться. Ведь если он попытается дотянуться… Если попытается… Если он примет… Если будет честным с собой… Нет. Нет! Нет, нет и нет! Нельзя быть честным. Не нужно это никому. Это ни в какие ворота. Это слишком! Лучше об этом не вспоминать. Лучше забыть. Лучше никогда не помнить! Но, если… Если всё-таки быть честным… Всего лишь вопрос времени. С каких пор всё изменилось? Когда это он перестал быть уверен на сто процентов в своих чувствах к Артуру? И когда успел напридумывать того, чего якобы нет и что якобы есть? Из-за этого всё стало так сложно. Я не хочу его потерять. Да, он не может совсем не чувствовать. Он чувствовал что-то. Но это никак не привязанность, не забота, не…! Альфред сильнее вжался лбом в холодную дверь, стискивая зубы. Открыл глаза и тяжело выдохнул. Ручка двери была как отправной пункт, старт, с которого он готов быть сорваться прочь. — Я не хочу спасти Великобританию. Я хочу спасти Артура. Потому что он важен… Для меня, — говорил он тихо, но знал, что Уинант стоит близко и всё слышит. — И, в то же время, он мне никто. Я хочу его ненавидеть, хотя знаю, что это невозможно. Но… и… — он глубоко вздохнул, — этого я его тоже не могу. Зачем ты со мной? — Он использует меня, я использую его. Это просто политика. Не давая Уинанту возможности заговорить, Альфред выскочил за дверь.

* * *

Альфред не собирался идти к Артуру, но всё же оказался на пороге его дома. Толкнув по привычке дверь, чувствуя, как сильно колотится сердце, он несмело вошёл. Когда встретился глазами с Артуром, его сердце зачастило вдвое быстрее, буквально бросая тело туда-сюда. В голове зазвенел настойчивый колокольчик: «Уходи. Уходи. Уходи!» Артур смотрел на него очень внимательно и неоднозначно. Он медленно убрал книгу, не отрывая при этом взгляда от гостя, и осторожно поднялся. — Я возвращаюсь домой, — сразу сообщил Альфред. Артур замер на полушаге, и в его глазах на секунду мелькнула нотка того, что Джонс мог сейчас однозначно отождествить с собой. Печаль. Британец вздохнул, уводя в сторону взгляд, который менялся, рассыпался, горел и потухал за доли секунды. Альфред понимал и не осуждал его. Давай, вали! Вали в свою чёртову страну, в которой нет бомб и с экономикой всё в порядке! Давись своими закусками, жри до отвала! Но вместо этого Артур вдруг сказал: — Хорошо. — Звучало это спокойно, если не считать того, что британец нервно сглотнул и отвернулся. — Удачной дороги. Альфред нерешительно топтался на месте, а потом шагнул вслед за ним и поймал за локоть. Артур не был шокирован, не отпрянул и даже не дёрнулся. Наоборот, он развернулся к Джонсу с искренним беспокойством, глядя на него и никуда больше. У Альфреда перехватило горло, сердце буйно стучало в груди, мешая дышать и думать. Это было слишком. Всё было слишком! — Артур… Он совершенно не представлял, что собирался сказать. В голове было пусто. Да и говорить было нечего. А, если бы и было, уже слишком поздно. Он увидел, узрел и понял, и теперь должен был затолкать всё это обратно. Вместо слов Джонс прильнул к Артуру и крепко обнял его. Тот только успел слабо охнуть от удивления. — Альфред, что случ… — пробубнил он, но Джонс настойчиво перебил. — Когда ты говорил, что держишься, потому что твой народ держится, ты говорил серьёзно? — Конечно, — озадаченно ответил британец, не обнимая Джонса в ответ, но и не отстраняясь. — И ты держишься… только поэтому? — Альфред говорил быстро, бессильно сжимая веки. — То есть, ты держишься не потому что «сам» держишься. А потому что за тебя это делают твои люди? — Я не улавливаю мысль… — Ты чувствуешь себя личностью? Отдельно от своих людей, отдельно от всех, сам по себе? Артур молчал. — Ты чувствуешь себя человеком? — у Джонса бесконтрольно сбивалось дыхание. — Конечно чувствую. Ты чего? Альфред замер, неотрывно глядя в стену. Дрожь опять накатывала, но сейчас её просто необходимо было сдержать. Упираясь руками в грудь Джонса, Артур отстранился, аккуратно, просто чтобы заглянуть ему в глаза. — Это невозможно, — сказал он, — представлять чувства всех своих людей. Они все каждую секунду думают о разных вещах. Конечно, я представляю некую общую суть, но не более. Во мне есть чувства, которые не зависят от людей. Мои собственные. Они незаметны ни для кого из них. Альфред не мог говорить, горло перехватило слишком сильно. Он мог только смотреть в глаза британцу. Только в них и ни на что больше. Какого ещё ответа он ждал? Как вообще жил до этого момента, не зная? Джонс ничего не понимал, кроме того, что Артур по-прежнему держит руки на его груди. А значит, точно чувствует, как неистово бьётся его сердце. Это было видно по внимательному взгляду британца. Артур всё видел. Абсолютно всё. Британец нерешительно поднял руку и медленно, как плывущее облако, прикоснулся к щеке Альфреда. Ощущение было близким и таким горячим. Джонс ни за что не хотел, чтобы оно исчезло. — Мой мальчик, что с тобой происходит? — шёпотом, запнувшись от неуверенности, спросил Артур. Его горло дёрнулось в сухом глотке. Внутри Альфреда что-то щёлкнуло. Лишило на мгновение всех чувств разом, но тут же вернуло их, наполняя тело непонятным теплом, тихим и успокаивающим. В этот момент Альфреду не хотелось двигаться, не хотелось никуда уходить, никуда уезжать. Он чувствовал себя в безопасности. Впервые с момента приезда в Лондон его беспокойное сердце будто остановилось, застыло вместе со временем. Артур тоже не шевелился. В его глазах скакали эмоции, и стоял он теперь почему-то ближе, а его рот был приоткрыт. Они вышли из ступора одновременно, синхронно отпрянув каждый в свою сторону, лишь секунду спустя понимая, что выставили перед собой руки. Альфред отвернулся, глядя куда-то в книжную полку, но не видя ничего, кроме лица Артура. — Я… Я должен вернуться, потому что… там с Японией проблемы, — сказал он, стараясь быть смелым, поэтому снова посмотрел на собеседника. — Рузвельт… всё равно скоро позвал бы меня назад… Так что мне… лучше вернуться прежде, чем, ну… дела станут хуже. — Конечно, — Артур говорил ровно, однако его лицо было красным, как советский флаг. Джонс чувствовал, что и у него на лице пожар. — Мне… мне пора, — продолжал тараторить он. Артур закивал. — Конечно. Удачной дороги. Альфред слышал голос британца и не мог поверить своим ушам, хотя теперь точно понимал, что это правда. Ему тоже хотелось сказать это, и он тоже не мог. Я буду скучать. Нет, этого не должно быть. Не могло быть. Какое «скучать»? По кому скучать? Альфред отшатнулся к двери. Артур всё ещё смотрел на него вопросительно и обеспокоенно. Он не менялся в лице, несмотря даже на румянец. Но уже всё равно поздно что-либо говорить. Альфред хотел извиниться, но не знал, за что. И зачем ему это было нужно. Он развернулся к Артуру спиной и вышел из дома.

* * *

Альфред чувствовал себя предателем. Чувствовал, словно огромные часы чиркнули в последнем ударе, и он развернулся спиной к Англии именно в этот момент. Но что он мог сделать? Ничего. Он был лишь помехой, мельтешащей перед глазами, в сотый раз напоминая британцам о чёрствости и упрямстве своего народа. Он не мог помочь Артуру, а только напоминал ему обо всём том, что когда-то не сделал. Будет лучше, если он в конце концов уйдёт. Пусть лучше их, как и в прошлые года, будет разделять целый океан. Все стороны будут довольны. Однако, касаясь собственной земли и собирая её пальцами, Альфред чувствовал только рвущий дисбаланс. Как Шалтай-болтай или судно без якоря. Слишком спокойно. В этой земле не было никаких переживаний за непрекращающиеся бои по ту сторону океана, и струилось абсолютное безразличие к погибшим американцам, которые оказали где-то малое, а где-то большое влияние на будущий исход войны. Альфред зажмурился. — Как это, я не буду плакать, если он умрёт? Конечно буду, посол! — говорил он, шагая вдоль парковки аэропорта. — Я могу это признать, ведь это мои личные чувства. Я не хочу, чтобы он умер. Я не хочу видеть, как его ранят. Я хочу помочь ему, быть рядом. Я хочу спасти его, я… Альфред остановился, ловя пронизывающий ноябрьский ветер. Зарождающийся мороз щипал лицо и уши, заставлял щуриться, но Альфред через силу смотрел вперёд. Он изменился и не изменился. Теперь он понимал это. Ему было не всё равно. Судьба Артура касалась его в куда большей степени, чем он думал. Можно было больше не притворяться, что это не так. Ведь его личные чувства не зависели от влияния его людей. Он хотел спасти его, потому что… Альфред закрыл глаза и выдохнул. Густое облако пара мгновенно унёс ветер. — Почему я не спасаю его прямо сейчас?

______________________________________________________________

Исторические заметки: — В начале ноября 1941 года Эдвард Мэроу прямо перед отлётом в Америку набросал сообщение Уинанту в отеле в Бристоле: «Непросто оставлять эту страну в такое время. Это оказалось труднее, чем я думал». Будучи урождённым американцем, он возвращался домой на небольшую серию агитирующих речей в пользу британцев, и всё равно чувствовал, словно предаёт Англию. Он так же сказал одному из своих друзей: «Я уверен, что не может быть более позднего часа для британцев, чем сейчас». — Для Англии и правда это уже не играло большой роли. Немцы осаждали Москву и по всем прогнозам должны были захватить центр Советского Союза если не за дни, то за недели. Британские войска продолжали оказывать поддержку Красной Армии, оставаясь в тисках на Ближнем Востоке, где они постоянно несли потери. К тому же, Япония вступила в Юго-Восточную Азию, ранее захватив военные базы Таиланда и Индокитая. Японцы представляли настоящую угрозу территориям британских и голландских колоний на Дальнем Востоке, таких как: Малайский полуостров, Сингапур, Бурман, Гонконг и Голландская Ост-Индия. И это только несколько. Черчилль понимал: если Япония атакует их, Англии придётся объявить войну и ей. Что было физически невозможно, учитывая какой у них уже тогда был уровень военного снабжения. Они стали бы как утки в тире. В связи с Атлантической Хартией, Черчилль пытался убедить Рузвельта развернуть фронт США в Тихом Океане, потому как Великобритания будет абсолютно бессильна против Японии и потеряет ещё больше территорий. — Рузвельт тем временем делал всё возможное, чтобы, как он сам говорил, «отнянчиться с япошками». Все военные силы США были сосредоточены в Атлантике, поэтому вариант стычек в районах Тихого Океана казался президенту «войной не в том месте, не в то время, и не в том океане». Эту точку зрения активно поддерживали генерал Джордж Маршалл и адмирал Гарольд Старк, ни один раз предупреждая конгресс о том, что Америка не готова сражаться на два морских фронта, что это, по их словам, обернётся настоящей катастрофой. Когда японская армия захватила Индокитай, Рузвельт предпринял ответные меры в виде прекращения поставок важных ресурсов (таких как нефть, от которых Япония зависела больше всего), предполагая сдержать японцев без какого-либо объявления войны. По мнению многих историков, это было самым глупым решением данного правителя, так как стало одной из главных причин разгрома «Пёрл-Харбора». — Черчилль был вне себя от неуверенных тактик Рузвельта, который то почти объявлял «ответный удар по врагу», то быстро ретировался. 16 октября 1941 года эсминец «Керни» прибыл по зову «SOS» к одному из конвоев и был серьёзно повреждён несколькими торпедами немецких подлодок. Две недели спустя, эсминец «Рубен Джеймс» был потоплен недалеко от Исландии, в результате чего погибли все 115 членов команды. Однако, несмотря на огромную волну протеста и призывов «отомстить за наших ребят» среди населения (что уж говорить о военных), правительство США проявило крайнюю незаинтересованность этой ситуацией. — «Этот конфликт неизбежен. Америка загнана в тупик. Президент скован по рукам, Конгресс колеблется, а народ, требуя противоположных решений, ещё больше сбит с толку, — писал Джеймс МакГрегор Бёрнс, автор биографии Франклина Рузвельта. — В тот роковой момент, в начале ноября 1941, президент не мог сказать ничего решительного, и ещё меньше мог сделать. Он мобилизовал войска, однако ни для кого войны по правде не существовало». — Будучи подавленным из-за событий последнего года, Черчилль обратился к своим подчинённым во время собрания в Палате Общин: «Во время мировой войны нет ничего опаснее, чем жить по грубым постулатам Опроса Гэллопа, по меркам роста, веса и объема… Ведь есть только один единственный долг, способный защитить и уберечь от опасности. Это долг верить в правду и не бояться говорить её там, где это действительно нужно, где это действительно правда».

______________________________________________________________

Заметки переводчика: «Опрос Гэллопа». Он относится к «Институту Гэллопа», основанному в 1935 году и действующему по сей день (теперь уже под покровительством сторонних институтов психологии). В Америке очень сильно развита психотерапия, как важная и нужная профессия. Множество открытий и программ за последние полвека сделаны именно американцами, хотя, конечно, они, во-первых, не столь фундаментальны, как открытия немецких и советский ученых в конце ХIX начале XX веков, во-вторых, почти все касаются только США. Подобные институты в Америке имеют определенный вес (аж по сей день), а уж сам институт Гэллопа занимался именно составлением глобальных опросов, характера поведения масс и так далее. Автор фика ни разу не поясняет, что это за «Опрос», потому что, видимо, на её родине это общепринятая информация. Так что я решил рассказать то немногое, что знаю сам, как выпускник психфака. Русскому читателю такое занятие, как составление опросов и малоэффективных тестов личности, кажется нудным делом, и я вас, как никто другой, понимаю. Попытки систематизации человека или групп людей через психо-составляющую, честно говоря, ближе к ясновидению, чем к настоящей науке. Больше скажу, нам на третьем курсе уже задавали создание полных и рабочих тестов на личность для сдачи зачётов. Так что, да, это весьма субъективно и не эффективно. Однако, факт, для американцев эта тема была и остаётся о-о-очень серьёзной. Итак, осталась заключительная глава, и будет очень скоро. Ждите первой атаки на Америку, а так же обещанный романтический момент! Спасибо, что прочитали до конца!