Ночь утонувших звуков

День обещал быть чудесным. Настолько, что Альфред хотел поскорее закончить работу и отправиться гулять за город. Обычно он помогал Уинанту и другим сотрудникам посольства, сортируя документы. Не самая увлекательная работа, но это по крайней мере лучше, чем сидеть без дела. К тому же помогает отвлечься от вечной скуки и одиночества. Чего Джонс упрямо к себе не относил. Когда ясный день пошел на убыль, отступая перед ранними сумерками, Альфред решил пойти за пределы Гайд-Парка, а не ограничиваться своим обычным блужданием по Гроувенор-Сквер. В этот раз он обходил большие людные улицы и сторонился машин, стараясь не попадаться на глаза никому. Весь вечер он без устали бродил переулками, а его мысли безостановочно сменяли друг друга, не задерживаясь ни на чём. Людей на улице и правда было очень много, все хотели насладиться тёплой весенней погодой впервые за долгое время. Мерзкие холода прошли, и отовсюду теперь торчали мелкие цветки нарциссов и ранних гиацинтов. Отголоски зимы чувствовались разве что в промозглых сквозняках, которые по ночам задували в незатянутые щели и дыры в стенах. Прогуливаясь вдоль бескрайних полей за городом, Альфред не спешил снимать куртку, так как лень было вытаскивать руки из карманов. Он заметил, что всё больше людей улыбаются и говорят друг с другом вместо того, чтобы брести, как призраки. Последний блицкриг бушевал больше месяца назад, и с тех пор лондонцы, наконец, могли спокойно спать по ночам, а из их настроений частично исчезла вечная настороженность. Дух жителей явно окреп, и, если бы позволяла обстановка, Альфред сказал бы, что англичане вообще счастливы. Но, при всей красоте обновленных красок, это совершенно не вязалось с действительностью. Альфред шёл вдоль пустой просёлочной дороги, пиная гальку, и смотрел на поляну, по которой волнами гулял ветер. Трудно было назвать эту местность дикой, ведь городские дома стояли всего в сотне метров, однако Джонс сейчас был рад любому куску земли вдали от цивилизации. Рассматривая горизонт, он с любопытством думал, увидит ли сегодня состязание Спитфайр и Мессершмитт — хоть будет о чём рассказать Уинанту по возвращении. Через некоторое время Альфред вдруг наткнулся на загон, принадлежащий бородатому фермеру, который напоминал большого гризли в комбинезоне. Джонс купил у него одно яблоко и продолжил свой путь. Он понял, как давно не ел фруктов, и вгрызся в плод с особым удовольствием, смакуя хрустящую свежую мякоть. Очень скоро Альфред сошёл с дороги и побрёл через высокую траву в поисках покатого участка земли, на котором можно было бы растянуться и полюбоваться закатным небом. Найдя такой, Джонс некоторое время стоял на месте, обозревая местные красоты и попутно догрызая своё яблоко. Наконец он со вздохом опустился на траву. Очки съехали с переносицы, и их пришлось водрузить обратно. Сейчас Джонс ничего не хотел. За исключением того, чтобы оказаться дома в окружении своего народа и почувствовать безвозмездную сильную любовь ото всего вокруг. Солнце изрядно склонилось к горизонту, и на ум приходила лишь одна мысль: это самый лучший день за всю поездку. Когда от яблока остался один лишь огрызок, Альфред выбросил его и закинул обе руки за голову, разглядывая облака, прикидывая, на кого похоже то или иное. В эту самую минуту война казалась ничего не значащей метафорой, идеей, не относящейся ни к людям, ни к местности. Джонс признавал, что ощущает себя практически как дома: зима прошла, в воздухе стоял запах пыльцы и свежих почек, а люди действительно выглядели довольными жизнью. Слыша отдаленные голоса города, Альфред вдруг вспомнил, что сегодня к ночи должна была приехать семья Уинанта. А ещё показалось, что гул насекомых вокруг стал слишком громким. Джонс невольно уловил угрозу в этом нарастающем звуке и долго не мог понять, что ему в нём так знакомо. Внезапная догадка заставила его похолодеть и распахнуть в удивлении глаза. Так сдавленно жужжать могли только пропеллеры. Подскочив, Альфред задрал голову вверх, и в этот же момент над ним пронеслась плотная туча чёрных как смола самолетов, несущих на своих корпусах белую свастику. Они летели со стороны заката, словно появившись из ада, и так низко пикировали вдоль берегов Темзы, устремляясь прямиком к Лондону, что все звуки тонули в грохоте их моторов. Альфред не сомневался, что его лицо побелело. Прямо перед его глазами в ответ на огненную очередь шрапнели самолетов залп дали противовоздушные установки. Джонс физически чувствовал, как кровь застывает в жилах. Из воздуха вокруг испарились остатки вечернего тепла. Альфред поднялся на ноги и что есть мочи побежал в укрытие, закрывая голову руками. Он практически кувырком скатился в неглубокий кювет возле дороги, свернувшись в комок и продолжая смотреть на вражеский эскадрон, несущийся на город. Все звуки вокруг слились в тяжелый марш войны, и за считанные секунды чистое небо над столицей заполнил ореол красно-жёлтых огней и чёрного дыма. Альфред в глубоком потрясении смотрел на поднимающиеся над горизонтом облака копоти. В горле пересохло, а тело не хотело двигаться с места. Лондон горел. Значит, горел и Англия. Прежде чем осознать, что собирается делать или найти этому причину, Альфред уже несся к городу настолько быстро, насколько мог.

* * *

«Чёрт! Чёрт! Чёрт! Чёрт!» — проносилось в голове с той же скоростью, с какой Альфред бежал по горящей улице. Он совершенно не представлял, где в этой суматохе мог быть Англия или откуда вообще стоит начать искать. Можно было пойти обшаривать правительственные здания, но что, если Англия был вовсе не там? Что, если он был в своем доме или вообще за пределами города?! Альфред попутно слышал где-то на задворках разума призыв опомниться и перестать уже беспокоиться за тупую державу. Однако зов подсознания был проигнорирован, ибо в данный момент Джонсу важнее было двигаться вперёд. Все звуки вокруг перекрывал режущий крик военной сирены, расслышать можно было только приглушенный рокот взрывов на юге города да нарастающий гул самолетов, возвращающихся для повторного пике. Столицу незаметно поглотила ночь, и, хотя электричества не было и в этот раз, улицы освещали бледные звезды, пробивающиеся через густой дым, и беспощадные клубы пламени. Так и не решив, откуда начать поиски, Альфред на автомате бежал по тем же улицам, по которым обычно возвращался на Гроувенор-сквер. Сирены продолжали завывать, не позволяя слышать даже звук собственного дыхания. Когда Джонс достиг площади, его легкие готовы были разорваться, поэтому он на мгновение привалился к двери посольства, чтобы отдышаться. Потом он резко распахнул дверь и ворвался внутрь. До Альфреда донесся еле слышный топот ног и чей-то кашель, однако звуки сирены, резонирующие от стен, да грохот летящей эскадры не давали понять, действительно ли это ему не послышалось. Альфред стал громко звать Уинанта и его помощников, однако стоило ему сделать шаг, как оглушительный адский рёв врезался в барабанные перепонки, будто пропеллер загудел в самой голове. В ушах болезненно зазвенело, и всё же Джонс пока мог слышать крики людей, как и зловещий, набирающий силу свист боеголовки. Через секунду все звуки поглотила массивная взрывная волна. Альфреда резко подбросило и швырнуло на пол. Он успел свернуться в комок и прикрыть голову руками, когда на него посыпались острые осколки. Окно вынесло взрывом вовнутрь, огласив помещение громким звоном стекла. Зажмурив глаза, Альфред некоторое время оставался на месте, пытаясь привести эмоции в порядок. Дыхание сбивалось, в голове всё металось со скоростью света, а сердце испуганно рвалось из груди. Джонс попытался медленно встать, и в этот момент мимо него пробежали люди, направляясь к выходу. Один из мужчин остановился, чтобы помочь державе подняться, а затем быстро рванул дальше. Кто-то из глубины здания крикнул, что Уинант находится на крыше, и Альфред, не раздумывая, побежал туда. Он еле забрался на пять этажей, изрядно утомившись не только телесно, но и морально. Джонс видел войну, знал, что это такое не понаслышке, но никогда прежде не присутствовал при жестоком истреблении мирного населения. Посол действительно оказался на крыше со своей женой и ещё двумя помощниками. Альфред подбежал прямо к ним. — Посол! — крикнул он вместо приветствия, запыхавшись, почти задохнувшись. — Ох, Альфред! — увидев его, Уинант просиял. — Ты жив. Как же ты…? — С вами всё в порядке? — перебил его Альфред. — Никто не ранен? Уинант быстро покачал головой и посмотрел в сторону пустующего итальянского посольства по соседству, которое полыхало от угодивших в него зажигательных снарядов. Не так давно попавшиеся Альфреду люди теперь изо всех сил боролись с расползающимся огнём. Сам он смотрел на пожар в оцепенении. Затем обернулся, оценивая разрушения всей площади в целом. Особняк георгианской эпохи прямо напротив был полностью снесён, бывшая резиденция Джона Адамса зияла провалами выбитых окон — наверное, в точности как американское посольство. Альфреду было больно видеть разрушение этого строения. Всего лишь одного простого здания, которое когда-то давным-давно сыграло роль в его личной истории. Невозможно было представить, как же тогда чувствует себя Англия. Джонс тут же отогнал эту мысль. Недалеко на Оксфорд-стрит он увидел, как пламя практически уничтожило небольшой универмаг. Глаза бегали по окружающим строениям, но в такой темноте Альфред не видел город дальше двух улиц, а когда поднял голову к небу, ему не удалось рассмотреть ничего, кроме мутных теней, то и дело закрывающих свет Луны. Самолёты все ещё были где-то там, это понял бы и слепой. Никто не смог бы проигнорировать рубящий звук пропеллеров, гудящий вокруг рёв снарядов и бомб, которые рвали и кромсали город до самого основания. Будто огоньки римских свечек, вокруг вспыхивали огни, целые кварталы распускались красными огненными цветами пожарищ, которые тянулись к небу угольно-черными шлейфами. Налёт продолжался, а Альфред стоял, не в силах пошевелиться, вслушиваясь и впитывая всё, что творилось вокруг. С крыши было особенно хорошо видно, что далеко не все люди успевали покинуть зоны взрыва. Джонс так долго говорил себе, что далёк от войны, что всё это его не касается, что он никогда не будет вовлечён. Сейчас он был более чем вовлечён. — Твою мать, — выдохнул он, прищурено вглядываясь в темноту, освещенную всполохами пламени над крышами зданий. Его слова безвозвратно потонули в крике сирен, а Уинант, стоявший рядом, был поглощен видами разрухи и беседой с сотрудниками. Его жена, не шевелясь, смотрела на улицы вокруг с таким затравленным и болезненным выражением, что Альфред не сомневался: их лица были сейчас похожи. — Я должен идти, — объявил Уинант после череды невнятных выкриков, перекрытых грохотом от бомбежки. Круто обернувшись, Альфред в шоке уставился на него. В державе вспыхнуло резкое желание возразить или отсоветовать его от необдуманного действия. — Ты же…! — но Альфред осекся, не найдя ни слов отговорить посла, ни воли, чтобы остановить его, сказать оставить тех людей внизу самим разбираться со своей войной! Уинант не будет слушать. И Альфреду не хотелось, чтобы этих слов послушались. — Нужно оценить ущерб, — пояснил Уинант, голос которого был практически заглушен резким криком сирены, и немедля двинулся ко сходу с крыши. — Я пойду с тобой! — крикнул Джонс, оказавшись рядом за секунду до того, как посол скрылся на чердаке. Сам Уинант не сказал ни слова, хотя в его взгляде что-то и промелькнуло. Только быстро кивнул на прощание жене и своим сотрудникам и стремительно двинулся к выходу. Альфред заметил, как посол на ходу запахивает пальто и надевает потрепанную шляпу, и последовал его примеру, застегнув куртку. Когда они оказались на улице, Джонс поравнялся с послом. Тот шагал, будто заговорённый, и был совершенно равнодушен к опасным взрывам и к душераздирающим крикам неподалёку. Они прошли площадь, резко погрузившись в глубь нарастающей суматохи. Их окружал густой чёрный дым, застилавший всё впереди, даже пламя, которое Альфред видел с крыши. Порой они не видели дальше двух шагов. Они не говорили, ибо внимание Уинанта было сосредоточено на поиске пострадавших, и Альфред изо всех сил старался смотреть по сторонам, а не на посла. В этом натянутом молчании и с ощущением призрачной надежды пролетела не одна миля. Они чуть не прошли мимо обломков сгоревшего здания, из которого молодые медсёстры выносили тела своих соратниц. На лицах женщин не было ни слезинки, только мрачная решимость, с которой они старательно укладывали мёртвых в один ряд. А в глазах присутствовало какое-то одержимое спокойствие, когда они наклонялись над трупами, складывая их руки на животе и прикрывая веки. С неутомимой целеустремленностью они шли обратно в развалины в поисках выживших, даже если было и так ясно, что выживших там нет. Уинант с Альфредом поспешили к ним. Посол говорил очень быстро для своего обычного темпа: «Вам чем-нибудь помочь? Вам что-нибудь нужно?» Некоторые медсёстры узнавали его в лицо, другие нет, но все лишь качали головами, так как из развалин была вынесена последняя погибшая. Альфред на автомате подлетел к несущим её двум женщинам и взял поникшее тело на руки, чтобы отнести к другим трупам. Когда Джонс стал осторожно опускать тело на землю, он чувствовал, как его начинает переполнять безотчётный страх. Покойная оказалась непомерно легкой в его руках и на вид была такой молодой и хрупкой. Они все были слишком молоды, чтобы лежать теперь вот так на дороге. Альфред долгое время стоял над трупами, пока Уинант суетился неподалёку, и невольно всматривался в их лица. На первый взгляд они будто бы спали, и кому-то снился кошмар, искривляющий черты в муке, а кому-то, наоборот, спалось спокойно. Но приятную ассоциацию уничтожал тот факт, что ни одной из них не суждено было проснуться. Джонс с силой оторвался от созерцания охладевших тел. Его самого начинало морозить, а дыхание сбивалось на дрожь. Нужно было успокоиться, хотя мозг каждой клеткой кричал ему убираться отсюда. Бежать куда-нибудь, где ему не будет так плохо, где будет спокойно, где будет его место. Место, которое называется «дом». Однако с этим приходил другой, не менее сильный порыв: остаться здесь и помочь, всем, до кого только сможет дотянуться. Ведь Джонс не мог теперь убегать. И никогда не должен был. Очень скоро, убедившись, что пострадавшим женщинам оказано достаточно помощи, — учитывая ситуацию, конечно, — они с послом двинулись дальше. По пути они заглядывали в битком набитые бомбоубежища, и Уинант снова и снова спрашивал, нужна ли кому-нибудь помощь. Но выжившие отказывались от неё с долей вежливости и спокойствия, показывая тихую стойкость нации, которая, хоть и подвергалась жестокому удару, внутри оставалась непоколебимой. — Вам стоит тоже найти убежище, господин посол, — сказал с улыбкой один из пострадавших. — Вы можете заблудиться в дыме. Но Уинант лишь отмахивался. Какая-то девушка, получив из рук Альфреда кружку воды, обняла её ладонями и благодарно улыбнулась ему: — Спасибо вам, сэр. — Н-не за что, — у Джонса перехватило горло. — Это же просто вода. Она отпила половину и тут же передала кружку соседке, которая сидела ссутулено и страшно кашляла. Должно быть, её мать. У пожилой женщины тряслись руки, и дочь помогала ей пить, придерживая её за плечи. — Спасибо, — повторила девушка, уже не глядя на Альфреда. — П… Пожалуйста, — выдавил он, делая глубокий вдох, и отвернулся, так как чувствовал в этом острую потребность. Джонс поспешил вернуться к Уинанту. Тот кивнул ему, и, не тратя времени на слова, они двинулись дальше. Бомбы все ещё падали, но, помимо грохота, ничего не вспыхивало пламенем. Оба шли, не останавливаясь, заглядывая в каждое бомбоубежище, чтобы оказать помощь возможным пострадавшим. По пути им не раз приходилось укрываться в переулках от взрывной волны, поднимающей в воздух режущие осколки и пыль. Альфред уже давно потерял счёт милям, которые они прочесали, бункерам, что они посетили, и трупам, которые приходилось выносить и укладывать в одну линию, закрывая умершим глаза и каждый раз задаваясь вопросом, попадут ли их души в более спокойное место, чем здесь. — Эй, посол! — позвал Джонс, стараясь перекрыть сирену. Уинант в этот момент оказывал помощь очередному раненому. — Скажи, где сейчас…? Однако, как только Альфред увидел застывшее выражение лица посла, у державы пропал дар речи. Какую-то долю секунды они смотрели друг на друга, а затем Джонс отрицательно покачал головой. Ответом ему было почему-то сочувствие во взгляде, а затем Уинант рванулся к группе пожарников, поливающих водой горящие обломки здания неподалёку. Альфред остался на месте, отделенный от остального мира стенкой тумана, и чувствовал, как собственные лёгкие сопротивляются вдоху. Ему приходилось прилагать усилие, чтобы дышать. Он вскоре двинулся вслед за Уинантом и принялся помогать отводить контуженных и дезориентированных людей в безопасное место. От неспособности сформулировать хоть слово Альфред ощущал себя не менее слабым и беспомощным, чем эти бедные люди.

* * *

Путь продолжался до самого рассвета, и Альфред не представлял, сколько это было миль. Они не останавливались, пока сирена не изменилась, возвещая об окончании атаки на город. Это случилось в пять утра. Налёт на Лондон длился восемь часов подряд. Новый день начинался с тёплого солнца на горизонте и чистого ясного неба, однако так было для тех, кто смотрел только вверх. Под синим небосводом по воздуху тихо кочевали нетронутые аэростаты. Но стоило опустить взгляд, как перед глазами представали лишь дымовые завесы и раскуроченная земля. Всю ночь Альфред не отходил от Уинанта, вместе с ним оказывая подмогу лондонцам. Покорно ожидал за спиной посла, пока тот подходил к каждому и спрашивал, не нужна ли кому помощь. За всё это время Джонс не издал почти ни звука и, когда ночь плавно перешла в утро, окончательно погрузился в немоту. Город олицетворял разруху. Воздух пах горелым деревом, истлевшей тканью, раскаленным свинцом и порохом. Уставшие и изможденные Уинант с Альфредом шли обратно в посольство мимо пожарников, которые усердно поливали остатки сгоревших строений, мимо людей, дома которых остались относительно целы — с выбитыми окнами и обугленными стенами, но целы. Лондонцы с метлами и лопатами выходили на улицы и принимались разгребать обломки перед своими порогами. Альфред молча наблюдал за ними, не чувствуя ничего, кроме тяжёлого стука сердца, отдающегося во всём теле. — Посол, — позвал он шепотом, и, несмотря на восемь часов оглушительного блицкрига, его обращение прозвучало чересчур громко. Джонс сглотнул, чтобы наконец суметь выдавить из себя слова, которых всю ночь избегал. — Где сейчас Англия? Уинант остановился, взглянув на свою державу. Он выглядел ещё старше, чем вчера. Под глазами залегли мешки, к одежде упрямо цеплялись мелкие обломки и пыль. — Англия, — повторил Альфред. — Где он сейчас? Он не мог точно знать, но все же надеялся, что британец успел уехать из города. Туда, где он будет хотя бы в чуть большей безопасности. Странно, что его волновала безопасность этой державы, но думать об этом было некогда. — Где он? — голос Джонса усилился, словно пытался разорвать молчание. Джонс был раздавлен, истощён до предела, почти до смерти, но должен был найти Англию. — Мне нужно увидеть его! — крикнул он. — Мне нужно увидеть его, ведь он не…! — Нет, Альфред. Я полагаю, нет, — сказал Уинант, сжав его плечо. — Сэр Кёрклэнд находится у премьер-министра. — В поместье? Они в Дитчли? Не в столице, верно? Скажи мне, что он далеко отсюда! Посол пристально посмотрел на державу и покачал головой. — Этого я не могу сказать, потому что это не будет правдой. Альфред почувствовал, как внутри разверзлась холодная пропасть. Он стал быстро перебирать в уме все те места, в которых ещё мог оставаться премьер, где, следовательно, был и Англия. — Дом Десять? На это Уинант слабо кивнул, и, прежде чем он успел что-нибудь добавить, Джонс мигом сорвался с места, устремившись в одном единственном направлении. Он бежал так, как не бежал бы от самого дьявола. Альфред проносился мимо развалин строений и плетущихся людей, хотя казалось, что это они проносятся мимо него. Он не мог дышать полной грудью, но продолжал отчаянно втягивать тяжёлый воздух, уже давно чувствуя грань своей выдержки, ощущая, как работает на износ. Джонс не знал, зачем это ему и почему никакие сомнения не останавливают его от того, чтобы пытаться спасти человека, которого он поклялся никогда больше не видеть и не знать. Которого ему очень не хотелось видеть и знать. И все же Альфред не останавливался. Его целью было найти Англию, и найти как можно скорее, а думать о чём-то ещё казалось лишней тратой времени. Джонс понимал только одно: нужно бежать вперёд. Даже если ему невмоготу, даже если всё тело ломит, он просто обязан был найти Англию. Хотя он начинал бояться того, что он мог найти, если всё-таки найдет. Наверное, Англия сидит сейчас раненый, избитый, подавленный где-нибудь в углу и рыдает. Потому что сложно было представить, кто вообще мог оставаться без слёз после событий ночью. Даже такой самоуверенной державе, как Великобритания, невозможно вечно сохранять свой гордый стан. Джонс воочию представлял, как Англия сидит, свернувшись в комок, и слезы неустанно текут по его щекам. Такую картину Альфред уже видел. А после столь ужасного события, как сегодня, британец уж точно будет далек от невозмутимости, если у него вообще остались силы держаться. Поэтому Альфред не останавливался. Он отказывался сдаваться, пока не найдёт его. К тому времени, как он добежал до резиденции премьер-министра, улицы успели опустеть. Даже возле ограды, через которую Альфред перемахнул в один прыжок, не оказалось ни души. Он благодарил судьбу, что не нарвался на колючую проволоку, которую вполне мог зацепить, и не истекал сейчас кровью на пороге Даунинг-стрит. Джонс буквально ворвался в дом и собирался уже позвать Англию, однако крик его застрял в горле, когда он увидел совершенно пустое фойе. Здание уцелело, его разве что хорошенько потрясло и засыпало изнутри пылью, которая умудрялась просочиться после бомбежки в каждый дом Лондона. Альфред замер в прихожей, вслушиваясь, пытаясь уловить хотя бы какие-то живые звуки, но до слуха доносился лишь быстрый стук собственного сердца. Какое-то время он смотрел по сторонам, затем помчался в глубь дома, намереваясь прочесать каждый угол, каждый коридор и каждую кладовку, лишь бы найти Англию. Сперва он заглянул во все комнаты первого этажа, ожидая увидеть британца, скрючившегося на полу в страшной агонии, и, не найдя, бежал дальше. Он распахивал все двери, даже шкафы и комоды, ища во всех возможных закутках, о которых только мог подумать. Прислушивался, не переставая надеяться, что до него долетят крики о помощи или хотя бы стон. Но его сопровождала лишь жуткая, смертельная тишина. Альфред вскоре потерял счёт комнатам и их месторасположению, то и дело натыкаясь на знакомые лестничные пролеты и заглядывая туда, где уже был, влетая в комнаты с похожими планировками и мебелью. И всё же ему было плевать, сколько он ещё пройдет. Потому что нужно продолжать искать. Возможно, Англия был вовсе не здесь, возможно, он был… Альфред перестал думать и дышать, когда внезапно заметил на полу кровь. Уже почти готовый бросить поиски он почувствовал горячий всплеск надежды и одновременно оцепенел изнутри. Тело продолжало двигаться само, приближаясь к тёмному пятну. Альфред оказался у двери уборной, которая была закрыта не до конца, пропуская тонкую полоску света. Джонс вздохнул поглубже. Пока он стоял, не решаясь толкнуть дверь, в тишине стало различимо частое хриплое дыхание. Хватило одного касания, чтобы дверь отъехала настежь, представляя взору Альфреда большие пятна крови на белом кафельном полу, которые вели к высокой ванне. Она была без воды, Англия лежал в ней неподвижно, вперившись стеклянным взглядом в стену. Он даже не отреагировал на появление Альфреда, как будто и не знал, что тот здесь. На лице британца было то же затравленное выражение, какое Джонс помнил со дня приезда, когда он впервые увидел Англию в толпе. Сейчас он лежал в ванне абсолютно голым, чуть склонив голову набок, всё тело покрывали кровоточащие раны и ожоги, а зеленые глаза безэмоционально глядели в одну точку на стене, будто он разглядывал что-то за её пределами. Одна рука свисала с края ванны, по ней стекала кровь, капая на холодный пол и постепенно собираясь в огромную лужу. Альфред молча смотрел на него и видел, как абсолютно неподвижный Англия еле заметно вздрагивал от боли. Только эти неестественные телодвижения, да рваное дыхание и были единственным свидетельством того, что он жив. Прикрыв глаза, Англия облизнул губы и медленно перевёл взгляд от стены на Альфреда. Он не был насторожен или даже как-то удивлён, видимо, почувствовал чужое присутствие уже давно. Альфред только не мог сказать, насколько давно. Лицо британца было всё в крови, однако глаза оставались ясными. Он не проронил ни слезы за эту ночь. Англия смерил Джонса хмурым взглядом, молча показывая, что он его заметил. — Ты не поможешь? — хотя голос был очень слаб, обращение прозвучало громко и понятно. Альфред нерешительно пересёк разделяющее их расстояние, стараясь не смотреть на Англию, вместо этого созерцая кровавую дорожку на полу. Эта кровь брала начало в истерзанных блицкригом ранах. Англия продолжал хмуриться, но, то ли из-за слабости, то ли от смирения не отсылал Альфреда к чёрту. Последний присел рядом с ванной на колени и дотронулся до безвольно свисающей руки. Не обращая внимания на пачкающую пальцы чужую кровь, Джонс медленно поднял ослабевшую конечность и положил вдоль тела Англии. Было заметно, как тот расслабился, с облегчением вздохнув и прикрыв глаза. Это положение, должно быть, приносило жуткую боль, но у него не было сил пошевелиться. — Почему ты здесь? — спросил британец. Только что спокойные черты его лица снова напряглись. Альфред тяжело сглотнул. Он с удивлением обнаружил, что не может говорить. Совсем. — Тебя… не ранило? — спросил Англия, заметно колеблясь то ли в своем вопросе, то ли в желании услышать ответ. — За… Заткнись, — с нажимом проговорил Альфред, почувствовав укол ярости. — Как будто это я залил здесь всё кровью. Глаза Англии по-прежнему были закрыты, однако сухие потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. — Аргумент, — всё, что мог он сказать. Джонс вновь почувствовал вспышку злости в ответ на спокойствие британца. Он быстро отвернулся, чтобы собраться с мыслями, и решил найти какое-нибудь полотенце. Затем направился к раковине намочить его, из-за чего случайно посмотрел в зеркало. Увидев своё отражение, Альфред понял, что не может спрятать волнение или хотя бы попытаться изобразить безразличие. Что он не может ничего скрыть или убежать. Вернувшись к ванне, Джонс склонился над британцем и мягко убрал волосы с его лица. Неровные пряди челки были склеены запекшейся кровью, из-за чего их было не так просто разъединить. Англия наблюдал за Альфредом из-под прикрытых век с опаской, но не пытался уклониться от прикосновений. Оба смотрели друг на друга, долго не говоря ни слова. Наконец, Джонс осторожно приложил мокрое полотенце к щеке британца и начал нелёгкую процедуру омовения. Кровь липла к коже высохшей коркой, а некоторые раны всё ещё кровоточили. Однако Англия, казалось, этого не замечал, либо же был слишком истощён, чтобы замечать. — Сколько…? — его голос снова в нерешительности дрогнул, и британец затих, очевидно, передумав говорить. Но Альфред хотел услышать его до конца. — Что сколько? Англия молчал и только угрюмо изучал его глаза, пока Джонс уверенно и аккуратно продолжал гладить его по волосам, пытаясь расчесать пальцами слипшиеся от крови пряди. Его руки были теперь тоже красными. Когда Англия вновь заговорил, его голос был тихим и бесстрастным, однако сами слова заметно давили на горло. — Сколько человек погибло? — Не знаю, — коротко ответил Альфред, чувствуя нехарактерную ему ясность мыслей, при этом желая иметь силы отвернуться и не замечать того, что происходит. — Я вытаскивал несколько тел, но сколько их было, не знаю. В лице Англии что-то промелькнуло, он тяжело втянул носом воздух и вновь отвернулся к стене. Никакой реакции, помимо этой призрачной уязвимости во взгляде, он не выказал. Альфред думал, что на этот раз он сломается. Но Англия оставался полностью спокоен. — Может, — начал Джонс нерешительно, — мне отвезти тебя в больницу? Лицо британца снова изменилось, только на этот раз он расплылся в широкой ироничной улыбке. — Нет больницы, которая лечит таких, как мы, Америка. Я думал, ты в курсе. Альфред не стал ничего говорить и только кивнул, чувствуя себя отвратительно из-за того, что снова сглупил. Он мог бы не обращать внимания, но с Англией это ощущение было всегда. Рядом с вечно великой империей, прожившей не одну тысячу лет, Америка превращался в ребёнка, чьи умения вообще ничего не значили, а ошибки приравнивались к полному отсутствию мозгов. Но самое неприятное было в том, что, как бы Альфред ни старался, никто из старших держав не хотел поддерживать и направлять его. Никто не видел в этом смысла, как и вообще смысла в его жизни. — Пойду схожу за бинтами, — тихо сказал он и вышел из комнаты. — В холле стоит шкаф. Ты найдешь там всё, что надо, — послышался голос Англии вслед. Джонс туда и направился и, порывшись в запасах продовольствия, нашел йод, бинты и вату. По возвращении он заметил, что британец снова так же измождёно смотрит вдаль. Однако, стоило ему заметить присутствие Альфреда, как траур сменялся на уверенность. Джонс не мог упрекать его. Любой державе хотелось бы пережить постыдные последствия в тихом одиночестве. Вновь опустившись рядом с ванной на колени, он спросил: — Как самочувствие? — Мальчик мой, ты ещё спрашиваешь, — горько усмехнулся Англия, роняя голову набок, и скатился в ванную ещё глубже. — Мне просто не стоило чувствовать себя в безопасности, полагаясь на то, что последний блиц был очень давно… А я, как дурак, понадеялся… и вот теперь я… — Хватит болтать, если собрался капать на жалость, — отчеканил Альфред. — Тьфу, иди ты к чёрту! — проворчал Англия и отвернулся, закрывая глаза, хотя его слова звучали не так грубо, как хотелось бы. Как, впрочем, и у Джонса. — Сейчас будет щипать, — Альфред заметил, как британец дернулся, но не мог понять, была ли это реакция на предстоящую обработку ран или где-то снова взорвалась бомба. — Только не возись, — выдохнул Англия, заранее стискивая зубы. Альфред опрокинул откупоренную бутылочку йода пару раз на свернутый ватный тампон, затем медленно просунул руку под поясницу британца, чувствуя пальцами нежную изрезанную плоть с развороченными ранами. Англия тут же вытянулся в струну, однако Джонс сумел быстро проскользнуть руками по его спине и привести в некое подобие сидячего положения. — Сможешь так держаться? — спросил он. — Твою мать, я же не совсем инвалид, — ответил Англия, чуть приподнимаясь, чтобы найти удобное положение. Он согнулся и опустил голову. — Давай уже, покончи с этим. Но Альфред не мог покончить с этим. Не сейчас уж точно. Он откровенно остолбенел, увидев спину Англии, испещренную чудовищным количеством старых и новых шрамов, а также свежими порезами, из которых вдоль хребта тонкими струйками сочилась кровь. — Как будто ты не видел рваных ран, — тихо проворчал Англия. — Чего медлишь? Джонс не нашел, чем ответить, поэтому сказал запоздало: — Я просто оценивал общий ущерб. Беседу Англия продолжать не стал, только вздохнул, ещё больше ссутулившись. Альфред закусил губу, стараясь сосредоточиться, и решительно прижал пропитанную вату прямо к порезу под шеей. Британец резко вздрогнул, зашипев от боли, хотя Джонс на его месте от такого прямого воздействия йода на голую плоть наверняка закричал бы. Альфред продолжал аккуратно пропитывать раны, собирая сукровицу, перемешанную с грязью. Англия при этом сидел неподвижно, как камень. Работая молча, Альфред невольно спускался всё ниже. Если британца сейчас и смущала собственная нагота, то благодаря кровопотере он не сумел бы покраснеть, а изможденность после бомбежки не давала озвучить это вслух. Поэтому Альфред невозмутимо продолжал обрабатывать раны: на пояснице, на боках, по изгибу заостренных лопаток и рёбер. — Не больно? — поинтересовался он между делом. Но Англия промолчал, и Джонс расценил это как положительный ответ. Британец склонил голову слишком низко, чтобы можно было увидеть выражение его лица. Он так больше и не дёрнулся, пока Альфред занимался его ранами, меняя одну пропитанную вату за другой. Джонса немного поражало, как после ночи взрывов Англия вообще умудрялся чувствовать боль от чего-то ещё. Бережно касаясь его кожи, Альфред не переставал думать о том, какой британец всё же вызывающе привлекательный. Даже в таком истерзанном состоянии в нём чувствовалась нотка элегантности, и какая-то болезненная стойкость была в его поникшей голове и ссутуленных плечах. И этой невольной красоте, этой несгибаемости, которую Англия излучал даже перед лицом смерти, Альфред почти завидовал. Хотя и говорил себе, что это всё его не касается. Что он вообще не должен об этом думать. — Знаешь, ты храбрый, — сказал Джонс помимо воли и поймал резкий взгляд Англии из-за плеча. Альфред стойко выдержал его, ожидая ответа или колкости, но, против обыкновения, Англия громко рассмеялся. Так заливисто, как будто Джонс сказал ему действительно что-то весёлое. Не смеялись лишь его глаза, хотя он всё равно долго не мог остановиться, из-за чего Альфред начинал думать, что смеются без сомнения над ним. — Ох, парень! — выдохнул Англия между смешками, — Парень, парень… — он покачал головой, и это движение заставило его застыть из-за раны на шее. Опустив голову, он просто продолжал хихикать, только уже по-другому, с горечью. К моменту, как Англия вновь заговорил, его взгляд стал спокойнее и вдумчивее. — Думаешь, это храбрость… а не простое малодушие? На это у Джонса не было ответа. И к британцу быстро вернулось его циничное выражение; вздохнув, он закатил глаза, склоняя голову набок. Альфред опять был предательски заворожён его повадками. Этой строгой самоуверенностью, отобразившейся в державе и в самом народе. Люди Великобритании не гнались за безопасностью, а встречали проблему лицом к лицу, оставаясь рассудительными и осторожными. Джонсу впервые захотелось понять, каково это — быть таким, как Англия. Но он отбросил эту опасную, похожую на восхищение мысль. Уж лучше умереть, чем быть похожим на этого старикана! — Я не… — Альфред осёкся. — Что? — Я… Я надеюсь, меня никогда не будут бомбить, — выдавил Джонс, не сводя глаз с согнутого тела британца. Тот не ответил. Альфред молча продолжил обрабатывать его раны, переместившись на бортик ванной, чтобы нагнуться над израненной грудью. Англия всё так же не двигался и так же не сводил с него глаз, из-за чего Джонс едва сдерживался, чтобы не отстраниться. Этот взгляд будто читал его мысли. — И я надеюсь, — вдруг сказал Англия. — На что? — не понял Альфред. — Что тебя никогда не будут бомбить. От этой простой констатации Джонса почему-то бросило в холод. Взгляд Англии продолжал бродить по нему, изучая его, ловя каждый жест. — Хватит расходовать вату, — сказал он. — Давай уже бинтуй. В ответ Альфред только кивнул и потянулся за бинтами. Ему пришлось нагнуться, чтобы обмотать британцу торс, одновременно захватив раны на груди и на спине. Джонс двигался снизу вверх, последней обернув шею, затем с такой же тщательностью занялся ранами на руках. Кровь Англии сочилась и стекала по его собственным запястьям, поэтому он на мгновение оторвался от своего занятия, чтобы снять куртку и закатать рукава рубашки, даже если в этом уже не было необходимости. Левая рука британца безжизненно повисла под неестественным углом. — Сломана, — тут же пояснил тот. Джонс не прокомментировал, только стал бинтовать её с большей осторожностью. От его внимания не укрылись ожоги на изгибах запястий и ободранные костяшки пальцев. Казалось, ещё чуть-чуть, и все раны Англии вновь откроются, и держава рассыплется, развалится на безжизненные куски. Альфреда бросало в дрожь от этой мысли, но он не прекращал работы. Хотя и не мог точно сказать, зачем он это делает. Зачем вообще пришёл сюда и почему обращается с Англией так непривычно бережно и нежно. Можно было просто позвать медиков или настоять на том, чтобы отвести Англию в больницу, — мало ли, может, они и помогли бы. Но при всевозможных альтернативах, Джонс хотел поменьше тревожить раненую державу. — Почему ты один, Англия? — спросил Альфред, еле проглотив комок в горле. — Премьер-министр сейчас в одном из бункеров недалеко от Парламента, — ответил Англия со вздохом. — Я заскочил сюда, чтобы отдать ему кое-какие бумаги и планировал отправиться домой… но потом началась сирена. — И ты был здесь один всю ночь? — удивился Альфред, ненавидя свой слегка взвинченный от волнения голос. Англия не стал говорить прямо, но в его уверенном тоне слышалось чёткое «да». — Так будет лучше. — Какого…?! — Такого, что я давно привык быть один, — перебил его Англия и, будто устыдившись двусмысленности фразы, пояснил: — в таких ситуациях. Альфред в ответ неопределенно хмыкнул, почувствовав вновь неизвестно откуда взявшиеся угрызения совести, и продолжил работать в гнетущем молчании. Он принялся обрабатывать теперь уже раны на ногах и бёдрах, верхняя часть которых приличия ради была накрыта полотенцем. Двигаясь по-прежнему снизу вверх, Альфред не поднимал глаз на Англию, даже когда переключился на область паха. Он хотел, но боялся снова смотреть ему в глаза. — Как ты в целом? — спросил Джонс, продолжая бинтовать. — Я очень устал, — ответил Англия отяжелевшим голосом. — Если мне удается поспать четыре часа, считай мне повезло. — За сутки? — невольно удивился Альфред. — За сутки, — подтвердил британец. — Ты ведь всегда не высыпался, если дрался на войне, — тихо заметил Джонс и мгновенно пожалел, что невзначай перевёл разговор на тему о прошлом. Но Англия не стал огрызаться или винить его в ненужности сказанных слов, только тихо хмыкнул в знак согласия. — Да, это действительно так. Удивительно уже то, что мы столько времени сидели без единой бомбёжки. Даже стыдно как-то. — Он медленно вдохнул и выдохнул, понижая тон. — Стыдно, что тебе угораздило увидеть мою страну такой. У нас тут бывали и лучшие деньки, верно? Джонс молчал, не имея понятия, что на это следует ответить. Его сердце и без того учащённо билось от волнения. Наконец, окончив свои манипуляции, он медленно отстранился и вытер окровавленные ладони о штаны. — Лучшие деньки, — в пустоту повторил Альфред и нахмурился. — Да. Не мне тебе говорить, что нынешние тоже не самые лучшие, — Англия иронично хохотнул. — И ты здесь, без сомнения, только чтобы посмеяться над этим. — Нет, — уверенно ответил Альфред. И одно это слово заключало в себе больше смысла, чем любой другой ответ.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — 16 апреля 1941 года налёты немецкой авиации на Лондон возобновились с новой силой. Установлено, что она была самая разрушительная по сравнению со всеми предыдущими. За одну ночь погибло более тысячи жителей Лондона. — То, что пережил Альфред в этой главе, было взято из настоящих источников: газет, рассказов очевидцев, а также со слов самого Уинанта и продолжительных передач Мэроу. Жена Уинанта действительно присутствовала при этом блицкриге, и они с мужем на самом деле поднимались на крышу посольства, чтобы не попасть под обломки. Походы Уинанта по улицам вместе с помощником из посольства по имени Теодор Эйчлс (тот, на чьем месте в этой главе был представлен Альфред) тоже имели место. Уинант подходил ко всем, кого видел, помогал медикам, оказывающим первую помощь, и оставался при этом деле до самого окончания сирены, то есть до пяти утра. Его помощь и прямое взаимодействие с лондонцами было полной противоположностью поведению прошлого посла Кеннеди, что естественно повлияло на взгляды общественности. По словам Эйчлса, вопрос Уинанта «Вам нужна помощь»?» повторялся в ту ночь набатом. — Повреждения улиц, в частности Гроувенор-сквер, были настолько достоверными, насколько удалось выяснить из первоисточника. Итальянское посольство — на тот момент пустое — было поглощено пожаром и полностью разрушено. Окна всех зданий были выбиты, и несколько домов по соседству действительно сравняли с землёй. — Спитфайр и Мессершмитт — это два разных вида военных самолетов, которые использовались во время Второй Мировой Войны британскими войсками. Они часто ставились на крыло за пределами Лондона, даже когда в них не было необходимости. — Даунинг-стрит 10 — официальная резиденция бритаснкого премьер-министра. Уинстон Черчилль особенно обожал «Дом десять» (как он любовно звал это место), однако в течение войны не жил там из-за опасности бомбёжки. Зато всегда настаивал на укрытии под номером десять — таков был порядковый номер бункера. При этом он не хотел, чтобы лондонцы считали резиденцию покинутой (словно Парламент бездействует), поэтому демонстративно покидал его и возвращался, чтобы все видели. Автор так же дает ссылку на официальный сайт «Улицы Номер Десять», в котором можно более подробно изучить достаточно интересную историю английского Парламента до наших дней и, что более наглядно, посмотреть фотографии того здания, в котором Альфред нашел Англию, изнутри. К сожалению, сайт на английском, но если вам действительно интересно, милости прошу сюда: http://www.number10.gov.uk/ (сайты, в конце концов, можно переводить переводчиком). — Темза — река, пересекающая Лондон насквозь с юго-запада на восток. Она не делит город на две части, скорее является чем-то вроде внутренней вены. — «Думаешь, что это храбрость… а не простое малодушие?» — эта фраза принадлежала Эрику Сэверейду, другу и коллеге Эдварда Мэроу. Если судить о поведении большинства людей во время бомбёжки, то лондонцы и люди в посольстве действительно старались вести себя как можно более невозмутимо и уверено перед лицом гибели. Порой даже слишком, что и порождало вопросы о наличии у людей адекватности.