Ночь утонувших звуков

Тем утром Альфред ушёл лишь после того, как дотащил Англию до постели и уложил спать. Британец почти не разговаривал и даже не поблагодарил Джонса за оказанную помощь. Джонс и не ждал. Не в его стиле было обижаться на невысказанное «спасибо», тем более от британца. Вместо возмущения он сохранял ответное молчание. Оно было нарушено, только когда Англия улёгся и накрылся одеялом. — Твои люди тебя не потеряли? — В смысле дома? — удивлённо переспросил Альфред. — В смысле, в посольстве, — устало уточнил Англия. — О, они знают, что я пошёл тебя искать, — ответил Джонс с ощутимой отстранённостью, сомневаясь, стоит ли вот так просто в этом признаваться. — Так что всё нормально. Англия повернулся на бок и стал молча смотреть на собеседника. Альфреда эта пауза только сильнее встревожила, но он не отводил взгляд, боясь показаться трусом. Их глаза на этот момент будто вцепились друг в друга. — Зачем же ты вернулся? — спустя минуту, спросил Англия. — Чтобы найти тебя, — начал Альфред, замявшись от отсутствия более звучной причины. Британец тяжело покачал головой. — Нет… зачем ты вернулся именно сюда? — Я же говорил… — И почему не уехал? — резко перебил Англия. Вопрос звучал агрессивно, но не содержал того же отвращения, что раньше. — Почему ты остался? — Англия точно не гнал его, но смотрел с таким нетерпением, что родной этикет его точно не заботил. Альфред понял, что не знает ответа. И не сможет выдумать его достаточно быстро, чтобы Англия перестал на него так смотреть. Вдобавок, этот вопрос озадачил его самого. Зачем же он, действительно, остался? Чтобы не показаться застигнутым врасплох, Альфред прыснул. — Ты же знаешь, что по Атлантике сейчас сложно проложить безопасный путь. Я совершенно не хочу оставаться, просто посол, кажется, всё ещё надеется как-то повлиять на общественное мнение. Да уж, с каждым днём это всё больше смахивает на шутку. — Джонс засмеялся, но тут же замолк, видя, что выражение лица Англии не поменялось. Свет из окна падал на него сбоку, образуя тень на половине лица, освещенная же была вся покрыта царапинами и кровоподтёками. У Альфреда встал ком в горле. — Ну конечно, — вздохнул Англия, его взгляд наконец-то ушёл в сторону. — Странно было бы верить во что-то другое. Слова повисли в воздухе, и Джонс не знал, куда от них деться. — Ты лучше отдыхай, — сказал он, преодолевая неуверенность. — Старикам надо ложиться пораньше. — Ха! — крякнул британец, и его потрескавшиеся губы растянулись в улыбке. — Ты подозрительно хорошо осведомлён о старческих привычках. — Он повернулся на другой бок и плотнее укутался в одеяло, сворачиваясь в позу эмбриона. — Я приду. Если бомбардировщики вернутся, — сказал Джонс, на что Англия сонно хмыкнул. — Они непременно вернутся… Только… не надо никуда ходить… лучше… о себе… — Голос Англии вскоре совсем затих. Альфред не ручался, что британец вспомнит свои последние слова или смысл беседы. Присев на край кровати, Джонс долго не сводил глаз со спящей державы. — Я обязательно приду, если налёт повторится, — пообещал он и не мог точно понять, зачем. Зачем говорит это вслух. Может быть, ему хотелось что-то сделать и проявить себя, показать, на что он способен, как герой. Не хотелось быть просто на подхвате, хотелось стать частью всего этого. Может быть, а может быть и нет. Может, может, может. Англия всё равно уже не даст ответа. На какое-то мгновение Джонс позабыл обо всех своих метаниях, наблюдая за мерным дыханием и лёгким подрагиванием век британца. Тот не двигался, но однозначно дышал. Ещё один день жизни в запасе. Альфред не уходил, пока не стал уверен, что Англия точно спит. Покинув Дом Десять, он начал путь назад и почему-то едва мог переставлять ноги. Ковыляя по улицам опустошённого Лондона, встречающего первые лучи солнца, Альфред чувствовал себя оторванным от тела, истощённым до всевозможных пределов. Ноги и руки отяжелели, веки будто налились свинцом. Он мог лишь подивиться, до какой степени в таком случае истощён Англия. И насколько невыносимы были его муки в течение ночи, ведь Джонс увидел его уже под конец. Джонс мимолётно удивился, что даже сейчас, в нынешнем своём состоянии, продолжает думать о британце. К тому моменту, как он добрался до посольства, было уже почти время обеда, и, хотя в животе у Альфреда гулко урчало, усталость в теле оказалась сильнее голода. Повалившись на диван прямо в кабинете Уинанта, Джонс уснул без задних ног, убаюканный суматохой соседних кабинетов. Проснулся он лишь через несколько часов, как ни странно, от той же суматохи. Моргнув несколько раз, Альфред заметил на себе одеяло и, сладко потянувшись, стиснул мягкие края в кулаках. За окном солнце уже садилось. Джонс сел и широко зевнул, почувствовав, как щёлкнула от натуги челюсть. — С возвращением, — поприветствовал его Уинант. Альфред кивнул в ответ, запустив пятерню в волосы, чтобы с хрустом размять шею. Одеяло спало на колени, и Джонс слегка содрогнулся от набежавшего холода. — Как там… сэр Кёрклэнд? — привычно медля, спросил посол. Перед взором тут же встал образ израненного Англии, и Альфред несколько секунд буравил взглядом потолок, думая, как описать эту картину, не слишком восторгаясь силой воли британца, но и не умаляя его положения. Ему представлялось, как Англия, скрючившись, лежит на дне ванны, а на его теле, покрытом кровью, нет ни одного живого места. Как он величественно отталкивает предложенную Джонсом руку и обессилено сворачивается под одеялом в клубок, оставаясь упрямой, гордой державой до самого конца. Альфред видел, как Англия засыпает, дыша ровно и расслабленно, и тут же вскидывает голову, сверля его глазами, пока Джонс не ушёл, захлопнув за собой дверь. — Он не плакал, — задумчиво ответил Америка. По губам Уинанта скользнула призрачная улыбка, хотя он не отрывался от своих рабочих бумаг. Посол не стал сходу комментировать, и Альфред вторил молчанию, без выражения разглядывая противоположную стену. Какое-то время тишина комнаты не нарушалась ничем, кроме ритмичного тиканья часов. — Ещё он очень храбрый, — добавил Альфред, тут же покосившись в сторону Уинанта, боясь неверного истолкования своих слов. Кашлянув, он пояснил: — То есть, он чертовски хорошо держится. — Ты этого ожидал? — поинтересовался Уинант. — Что он будет держаться? — Америка задумчиво пожал плечами. — Нет, — поправил посол, — что он заплачет. На этом поток мыслей вдруг прервался, дыхание тоже замерло. Помедлив, Альфред встал и бесцельно заходил по комнате. Оказавшись возле окна, наполовину заделанного газетой, он увидел во всей красе нанесённый площади ущерб. Ужас пролетевшей ночи казался сном, ибо вокруг всё источало обманчивое спокойствие. Словно бомбежки не было, словно всё так и должно выглядеть. — Англия демонстрирует всему миру лик нации, которого прежде не видели на войне, — сказал Уинант, оторвавшись от работы, и незаметно оказался рядом с Альфредом, сложив руки за спиной. Посол не был хмур, но и не радовался. — Сэр Кёрклэнд не изменился с той самой осени, когда случилась первая атака. При свете дня или в беспросветную ночь в сердце Англии кипит сила. И одной этой силой страна каждый раз поднимается из бездны отчаяния. При взгляде на него, становится понятно, что это достойный пример, чтобы поднять дух других и пережить любое поражение. Альфред не сразу понял, как воодушевлённо кивает в ответ. Стараясь не заострять на этом внимания, он продолжал созерцать вид из окна. Впрочем, рассмотреть удавалось лишь площадь перед посольством, а очертания находящихся за ней домов и улиц размывались в мареве садящегося солнца. — Американцы считают, что спасают англичан. Да, это так, но англичане тоже спасают их. Черты лица Альфреда напряглись, и он кинул на Уинанта недобрый взгляд. Тот лишь улыбнулся ему. — Мне ни к чему спасение, — заявил Джонс не так уверенно, как хотел. — Не я здесь разваливаюсь на части. — Может и так. Но разве ты уверен в том, что Англия обречена? Альфред вспомнил, как размышлял о судьбе британской империи с самого начала — как говорил себе, что ему всё равно. Ведь это был всего лишь вопрос времени, перед тем как Англия, без сомнения, падёт. От данной мысли у Джонса холодело внутри и руки сжимались в кулаки. Так же, как сейчас. Альфред не забыл, почему его мнение изменилось, не забыл, как признал, что не хочет поражения Англии. Ведь Артур никогда не сдастся. Хотя бы потому, что он слишком упрям. Как же легко было рассуждать об успехах и потерях Англии, пока Альфред не увидел его исполосованное шрамами тело и разодранное в кровь лицо. Как просто было представлять непокорность и упёртость державы, пока Джонс не столкнулся с ужасом происходящего, способным выбить из колеи любого, даже очень сильного человека. — Я… не знаю, — тихо ответил он, ненавидя искренность в словах.

* * *

Через два дня ночной блицкриг повторился. Но в этот раз до посольства доносились лишь сдавленные звуки моторов и редкие взрывы. Альфред видел в окно, как огонь охватывает далёкие и без того опустошённые участки города, окончательно сравнивая местность с землёй. — Сегодня истребителей меньше, — проговорил Уинант. — Должно быть, остальные бомбят соседние города. Снявшись с места, Альфред побежал к двери и схватил куртку, но не успел даже накинуть, как его твёрдо удержала на месте рука Уинанта. — Я… — начал Джонс, глядя на посла. Я обещал ему… — С сэром Кёрклэндом всё будет хорошо, — уверенно сказал тот, держа Альфреда за локоть. — Он в бункере с премьер-министром, там за ним присмотрят и позаботятся должным образом, — посол ободряюще сжал руку державы, призывая к спокойствию. Америка слышал, но не воспринимал, по прежнему стискивая в руках куртку, и не мог оторвать тревожного взгляда от окна. Сердце сильно и быстро стучало в груди, пока вдали вспыхивали и гулко разносились новые взрывы. — Я понимаю, что ты беспокоишься… — Я не беспокоюсь, — с нажимом перебил Джонс, чувствуя подступивший к лицу жар. Что-то засело в горле, не давая говорить или вдохнуть ровно. Справившись с этим, Америка накинул куртку на плечи и добавил: — Я не собирался искать или проведывать Англию, если ты об этом. Я хотел убедиться, что люди на улицах не пострадали. Одна из бомб взорвалась очень близко, тряхнув посольство, и Альфред, как бы в подтверждение своих слов, в ожидании уставился на Уинанта. Тот ответил изменившимся встревоженным взглядом. — Я не так понял тебя, прости, — сказал посол. — Я пойду с тобой. Они собрались и покинули гостиную молча.

* * *

— Без сомнения, премьер-министр не пойдёт на попятную. Однако, я полностью согласен с его решением. В конце концов, наравне с Лондоном были разрушены Портсмут, Бристоль, Кардифф, Плимут, Манчестер и Ливерпуль, — Уинант беседовал с кем-то из сотрудников посольства, пока Альфред, прильнув к стене за пределами кабинета, вслушивался в каждое слово. Он понимал, что подслушивать как-то не по-взрослому, но за последние несколько дней ему не оставалось ничего другого. Поэтому, наплевав на правила приличия, он сосредоточенно ждал любой информации о состоянии Англии. — После шести непрерывных ночей блицкрига в Ливерпуле половина его пристаней разрушена, — Уинант тяжело вздохнул. — Что?! Но ведь это значит… — Верно. Возможность получать провизию для населения снизилась на четверть. Если так продолжится, Люфтваффе быстро сведут на ноль возможность оказывать поддержку от внешнего мира. И тогда… — Люди начнут умирать от голода, — с ужасом закончил за него собеседник. У Альфреда кровь застыла в жилах, и всё посольство, казалось, вдруг охватил пронизывающий холод. Отстранившись от двери, он через силу сглотнул, поразившись нежданной сухости в горле. Не стоило их подслушивать, не стоило вообще так вникать в текущие проблемы Великобритании. Ничего хорошего это ему не даст, не говоря уже о том, что его это в корне не касается. Однако, прежде чем Джонс успел по-деловому ретироваться, Уинант уже распрощался со своим собеседником, и направился к выходу. Альфред слишком поздно услышал приближающиеся шаги и в итоге не сделал никаких попыток скрыться, практически нарочно столкнувшись с Уинантом нос к носу. — О, Альфред, — то ли поприветствовал, то ли выпалил от неожиданности мужчина, глядя на свою державу приветливо в противовес угрюмым новостям. — Полагаю, ты всё слышал. — Ну да, — неохотно признался Джонс, чуть не скривившись от того, как дрогнул собственный голос. — Что за решение принял премьер-министр? — Он собирается в Бристоль, — пояснил Уинант. — Визит моральной поддержки. Премьер обеспокоен подавленностью людей, живущих далеко от Лондона. — А… понятно. — Я и мистер Гарриман отправимся вместе с ним, — подытожил посол. Альфред опешил. — Вам туда зачем? — Премьер-министр, кажется, чувствует с нами бо́льшую уверенность, — пожал плечами Уинант. — Кажется? Только поэтому? — язвительно спросил Альфред, но не стал продолжать, вспомнив обо всех разрушениях, которые успел пронаблюдать. Он внезапно почувствовал себя блохой в стоге сена, особенно под молчаливым взглядом Уинанта. Спустя секунду, посол выразительно покачал головой. — Нет, ты в чём-то прав, Альфред. Премьер рассчитывает на определенный отклик в душах людей от того, что его будут сопровождать два американца. Они должны быть убеждены, что, несмотря ни на что, Америка уверенно стоит с Англией плечом к плечу и никогда не бросит их. Альфред в напряжении хмурился. — Он хочет, чтобы я тоже поехал, — разумно подытожил он. — Я не собираюсь тащить тебя силком, — уклончиво ответил Уинант. — Если тебе захочется остаться, ты в праве так и сказать. Джонс прикусил губу, лишь бы не засмеяться от иронии и от детского смущения посла. — К тому же, если тебе нужно, я могу переиграть всё и остаться вместе с тобой. — Неужели ты не хочешь ехать с премьером? — удивился Альфред. Неожиданно посол опустил взгляд в пол и вернулся к своему рабочему столу. Джонс не почувствовал в этом жесте пренебрежения своей компанией, поэтому последовал за ним. Уинант тяжело опустился в кресло, окинув взглядом ожидающие разбора бумаги, и угрюмо ссутулился, скатившись на сидении. — Дело не в том, что я не хочу поддержать жителей Бристоля или кого бы там ни было ещё, — начал он, медленно подбирая слова, — однако премьер… в последнее время стал… невероятно настойчивым. — Вот как, — Джонс стоял и смотрел на посла в ожидании. — Невыносимо настойчивым, Альфред, — мрачно добавил Уинант. — Он не успокоится, пока не получит помощь от Соединенных Штатов. Посол внимательно следил за реакцией Альфреда, пока говорил слово за словом. Тот, впрочем, не пошёл дальше слегка нахмуренных в неодобрении бровей. — Вот как, — повторил он с той же холодностью. — Он настаивает на военной защите посылаемого тобой ленд-лиза, ибо, как он выразился, помощь не является помощью, если провизия не оказывается на британской земле. В этот раз лицо Альфреда мгновенно потемнело. — Как он лихо приравнял слово «помощь» к объявлению войны с моей стороны. Уинант тяжело вздохнул, его лицо болезненно напряглось. — Это и есть главная просьба и желание премьер-министра, — ещё более вкрадчиво проговорил он, не отрывая глаз от своей державы, — и всей Великобритании. Чтобы США присоединились к войне. Джонс отстранился, его осанка окрепла, а лицо стало непробиваемым. Он сцепил руки в замок и некоторое время перебирал пальцами. — Я не могу, — уверенно сказал он, — и не стану. И ты знаешь, почему. Мне нет дела. Мне всё равно. — Всё равно, — обречённо повторил Уинант и нервно потянулся к стопке документов. — Иногда я не могу понять, как далеко заходит твоё «всё равно», Альфред. Джонс опешил и вскинул на посла перекошенное от удивления лицо, тот лишь поднял руку в знак того, чтобы его не перебивали. — Если ты согласишься поехать в Бристоль, я подозреваю, что премьер захочет побеседовать с тобой. Учитывая, как он настаивает на твоём присутствии в поместье каждые выходные, ему действительно была бы необходима твоя компания на этот раз. Уинант сделал паузу, понимая надобность оной в такие моменты, и старался ненароком не надавить на формирующееся новое мнение державы. Альфред, естественно, не стал отвечать сразу, и посол, вопреки выжидательной атмосфере, вернулся к собственной работе. Он подписал несколько документов, заполнил гору бланков и продолжал, как и прежде, молчать, производя при этом впечатление ужасно занятого человека. Альфред ощущал от повисшей паузы мучительный дискомфорт и отчаянно пытался организовать ход своих мыслей. Сердце так и колотилось после внезапной фразы Уинанта. Посол впервые открыто сомневался в уверенности державы насчёт собственного нейтралитета, поэтому теперь разум Джонса никак не мог перестать сопротивляться или искать оправдания этому утверждению. Как далеко заходит твое «всё равно»? Важен ли вообще ответ на этот вопрос, если Альфред всё равно не сможет обеспечить оборону британских судов. А, даже если сможет, у него не будет шансов убедить военных, тем более конгресс, в важности принятия такого решения. Возлагаемые Черчиллем надежды были заранее обречены на провал. Его требования, какими бы настойчивыми они ни были, никогда не будут исполнены. Мировые войны будут бушевать и заканчиваться, но Америка всегда будет оставаться вдали от этого. Всегда. И никто никогда этого не изменит. — Я поеду, — внезапно выпалил Альфред, приковав к себе удивлённый взгляд Уинанта. Держа спину прямо и стиснув зубы, Джонс уверенно смотрел на него, не моргая. Вскоре лицо посла смягчила улыбка. — Хорошо.

* * *

Оказавшись на лондонской станции, Альфред первым делом заметил Англию и поравнялся с ним. — Паршивый у тебя вид, — сказал он вместо приветствия и получил в ответ обессиленный, но не менее убийственный взгляд. Впрочем, глаза британца, обрамленные синяками, как и его лицо со множеством ран и повязок сложно было описать эмоционально. Альфред не думал, что его шутка окажется столь правдивой. Англия выглядел гораздо хуже, чем раньше. Казалось бы, Джонс другого и не ожидал, но всё равно вид измученной державы — его сломанной руки и растрёпанной в хлам одежды — почему-то застал его врасплох. Идеально выкроенная строгая военная форма теперь слабо походила даже на среднюю неладную одежонку. Альфреду стали заметны аккуратные ручные швы, сделанные Англией, очевидно, до того, как его рука была сломана, и теперь быстро расползающиеся без должного ухода. Британец был куда бледнее и худее, даже скулы его стали сильнее очерчены, чем раньше. И, при всём при этом, он не переставал держаться уверенно по мере сил. Хотя, сейчас это скорее походило на не отпускающее расстройство желудка. — Я и сам знаю, спасибо, что заметил, — скривив губы, ответил британец. Альфред чуть не улыбнулся, чувствуя себя странно, готовый биться об стену, лишь бы избавиться от этой странной эмоции, вспыхивающей в нём каждый раз, когда Англия попадал в поле его зрения. Его подмывало задуматься и понять, откуда это, но ещё сильнее было желание просто отбросить. Ведь ему не обязательно понимать всё на свете, тем более понимать свои чувства или поступки. Куда проще было бы просто вернуться в Штаты, чтобы впредь об этом даже не вспоминать. Однако, мысль о доме заставляла тут же вспомнить вопрос Англии. Почему Джонс, в конце концов, действительно все ещё оставался здесь? Альфред понял, что ухмыляется, и что Англия это заметил. Взгляд британца выражал прелюдию к едкому комментарию, и Америка было собрался его опередить, но их неозвученные попытки были прерваны появлением Черчилля. Премьер-министр опирался на трость и был, как всегда, при своей сигаре, зажатой в уголке рта; по обе стороны от него шли Уинант и Гарриман. — Ах, вот и он! — радостно прогромыхал Черчилль, схватив и потрясая руку Альфреда с таким же энтузиазмом, как и в первую встречу. Чувствуя внезапно одолевшую его чудовищную растерянность, Альфред не смог ответить, только слабо кивнул. Черчилль затем обратился к Англии, и Джонс заметил, как смягчилось лицо державы, когда ему был задан вопрос о состоянии его руки. — Я чувствую себя вполне нормально, господин премьер-министр, — ответил британец приятным, почти доброжелательным тоном. Черчилль, кажется, был доволен, так как кивнул и тут же схватил под руку Альфреда, непринуждённо ведя за собой. — Нам пора отправляться в путь, — сказал он, подталкивая Америку к поезду. — Перед тем, как попасть в Бристоль, нам сегодня предстоит побывать ещё в паре мест. Альфред чуть не споткнулся, когда был буквально закинут на трап и бесцеремонно впихнут в двери вагона. Следом за ним поднялся сам премьер, затем Гарриман с Уинантом, а потом уже и Англия, который вскарабкался по ступенькам слишком ловко и грациозно для раненного и отощавшего. Все четверо распределились по правительственному вагону, занимая удобные для поездки места. Англия очутился на сидении рядом с Альфредом, однако не выглядел довольным этим выбором. Поезд тронулся в западном направлении от Лондона, и, только когда за окнами показался дикий ландшафт, Альфред решил нарушить затянувшееся молчание. — Наверное, болит всё, — прокомментировал он, бросив взгляд на британца. Тот опасно покосился на него, а затем медленно развернулся, глядя на Джонса столь долго и интенсивно, что последнему стало более чем не по себе. Англия явно не собирался отворачиваться или менять положение, и Альфред отвечал ему тем же, не понимая до конца, чего тот хочет добиться или какого момента ждёт. — Тебя это так волнует? — едко плюнул британец. — Нет, — быстро ответил Джонс, поджав губы, словно отозвался на эхо. — Нет, я просто задумался, почему ты выглядишь, как ходячий мертвяк. Англия продолжал молча буравить его взглядом, но Альфред не думал уклоняться от сказанного. Наверное, он не чувствовал своего буйного пульса только благодаря частому постукиванию колёс о рельсы. — Болит так, что тебя бы давно скрутило, — наконец, пробубнил Англия, закрывая глаза и устало откидываясь на спинку сидения. Альфред на самом деле и не ждал ответа, поэтому неосознанно напрягся от такой формулировки. Однако, его молчание не повлекло ничего, кроме вновь воцарившейся тишины. Которую вскоре нарушил уже Англия. — Люди в моей стране умирают, — сказал он медленно, как будто самому себе, — и ещё больше людей лишаются домов. Простые невинные жители умирают каждый день. И сейчас мы едем туда, где погибло ещё больше людей, чем в Лондоне. Где всё куда сильнее разрушено… Я на пределе. Любой из нас был бы на пределе в такой ситуации, — на мгновение лицо британца смягчила неуместная мимолётная улыбка — слишком мимолётная, чтобы Альфред мог быть уверен в том, что она вообще была. — Однако, я просто обязан… мы обязаны выжить. Люди будут жить, несмотря ни на что. Даже если придётся… Фраза потонула в стуке колёс. Англия так и не закончил её, отвернувшись к окну, в котором не было видно ничего, кроме собственного отражения на фоне тающего в сумраке пейзажа. Англия смотрел в свои собственные изъеденные мукой глаза. Альфред решил больше не нарушать угрюмого молчания, чувствуя, что сказал достаточно. Ему стало стыдно за собственные насмешки над Англией. Ведь, по правде, он хотел услышать привычные крики и ругань. Но такой спокойный и открытый Англия был для него чем-то новым. А может, вовсе и не новым, просто намеренно забытым, давним воспоминанием. В любом случае, худшего наказания, чем вот такое молчание британца, Америка представить не мог.

* * *

На самом подъезде к Бристолю начался новый блицкриг. Альфред первым увидел, как Англия резко выгнулся на сидении и, испустив сдавленный выдох, согнулся, хватаясь за бок. Шок от этого жеста был почему-то настолько сильным, что Джонс не успел понять, что происходит, и вот, его уже тащили за плечи, отталкивая назад, чтобы к британцу могли подступиться личные помощники и члены семьи Черчилля, наперебой спрашивающие державу о состоянии. Альфред стоял в немом ступоре, позабыв, где он и что должен делать, видя только столпившихся у сидения людей. Внимание всех резко переключилось не на блиц, а на Англию, в то время как сам поезд медленно остановился, заезжая в укрытие под мостом за пределами Бристоля. Свет в вагонах тут же погас. Как только это произошло, Альфред почувствовал, что в ужасе пятится назад. Тьма за окнами освещалась взрывами, которые вспарывали землю и охватывали пламенем доки вместе с уцелевшими кораблями. Всё это до боли напоминало Лондон. Точно такой же дробный звук пропеллеров заполнил слух, иногда перекрикиваемый голосами, зовущими Англию, вопрошающими, как его самочувствие. От этих криков и давящих стен вагона Джонса начал одолевать какой-то клаустрофобический страх. Каким-то чудом сквозь весь этот звуковой хаос до него вдруг долетел голос самого Англии, твердящего сквозь стиснутые зубы, что с ним всё в порядке. Альфред резко вздрогнул, когда его плеча коснулся Уинант. Развернувшись, он впился в лицо посла диким перепуганным взглядом, однако тот лишь сильнее сжал его плечо в знак понимания и не сказал ни слова. Джонс попробовал крепко зажмуриться, но без картинки в его уши только сильнее врезался гулкий грохот взрывов и вторящий каждому из них невыносимый крик, который Англия изо всех сил удерживал за прикушенными до боли губами. Мучимый этим ужасным гвалтом, Альфред отдаленно понимал, что уже дважды нарушил данное британцу обещание быть рядом, когда бомбардировщики вернутся.

* * *

Как только небо чуть посветлело, поезд въехал в город, усыпанный обломками, словно снегом. Кое-где все ещё бушевал пожар, дороги заливало водой из поломанных водопроводных столбов и колодцев. Жители бегали по улицам и ковырялись в завалах, ища выживших и собирая трупы в одном месте. — Это на самом деле страшно, когда столь немыслимые разрушения видишь в реальности, — тихо сказал кто-то за спиной, и от этих слов у Альфреда невыносимо закололо в груди. В какой-то момент он рискнул посмотреть в сторону Англии. Даже после оказанной помощи британец выглядел куда более измождёно, чем раньше. Прошедшая ночь измотала его, взгляд опять походил на взор затравленного зверя. Падение британской империи — это всего лишь вопрос времени. Альфред крепко зажмурился, прогоняя негативные мысли, и поравнялся с британцем, когда вся их процессия двинулась от поезда к городу. Бристоль предстал во всей красе, разоренный и погребенный под собственными обломками. Разглядывая оставленный после ночи бомбёжки красноречивый пейзаж, Джонс то и дело бросал несмелые взгляды в сторону Англии. Казалось, всё было не так разрушительно, как при длительной воздушной осаде Лондона, однако, отразилось на британце куда более заметно. — Ты в порядке? — севшим голосом спросил Альфред. Англия покосился в неодобрении, но быстро отвернулся. Его здоровая рука держалась на запястье сломанной, пальцы перебирали завязки не то от нервов, не то просто по привычке. — Со мной всё нормально, — еле слышно отозвался он. — И я не нуждаюсь в постоянном присмотре, спасибо. Альфред неожиданно для себя усмехнулся и решил возразить: — Я просто осведомляюсь, вот и всё. Я ни за кем не присматриваю. Вдруг тебе нужно присесть? Лучше будет сесть, чем внезапно упасть при всём честном народе. — Есть причина тому, что я не иду вместе с премьер-министром, — резко перебил Англия, склонившись к Джонсу и кивая в сторону Черчилля в окружении двух американцев впереди. Альфред заметил, что британец и правда специально замедлил шаг. А, при том количестве ран, которое на нём имелось, он держался достаточно уверенно, высоко вздёрнув подбородок. Джонс вновь ощутил, что его дурачат, и, прикусив губу, подавил громкий возглас раздражения. — Лучше, если я какое-то время не буду показываться, — спокойно пояснил Англия, глядя на Альфреда в упор. — Это тебя все должны видеть. — Кого? Меня? — в небрежении бросил Альфред, но не получил ответа. Пока они шли, ему всё больше казалось, что Англия вот-вот упадёт. Джонс не удержался от того, чтобы осторожно ухватить британца за локоть, несмотря на постоянные протесты последнего. Касаться его было странно. Само ощущение плоти, которая перенесла неестественно большое количестве ран и всё ещё оставалась твёрдой, было потусторонним. Это напоминало череду растворённых в детстве, далеких от войны воспоминаний об этом человеке. Несмотря на время и дикое желание забыть, Альфред помнил всё очень чётко. Начиная с образа сидящего в гостиной Артура, кропотливо штопающего что-то из потрепанной Америкой одежды, заканчивая появлением силуэта британца на борту корабля, возвращающегося из Великобритании; особенно те самые моменты, когда Джонс с разбега впечатывался в его высокую фигуру, утопая в долгожданных объятиях с чувством бесконечной тоски и радости. Тот человек теперь куда-то исчез. Остался только этот, которого Альфред называл Англией, который с угрюмым, задеревеневшим выражением на лице все шёл и никак не хотел падать. Он продолжал идти, будто ему не было больно. Возможно, где-то в глубине души Джонса это задевало и восхищало, возможно, он даже какой-то своей частью болел за благополучие державы. Однако, как только эта мысль обретала ясность, он немедленно отбрасывал её. Встряхнув головой, Альфред запоздало понял, что Англия что-то говорил ему, пока они шли. И теперь британец смотрел на него молча и выжидательно. Поскребя затылок, Альфред огляделся по сторонам и сунул руку в карман куртки, ощущая волнительный озноб. Его спасло то, что в этот момент процессия Черчилля встала на месте перед огромной толпой местных жителей. Отовсюду слышалось: — Это же наш Винни! — Здравствуй, Винни! — Винни всегда держит слово! Вот это человек! Как ни странно, на лицах людей, обращающихся к Черчиллю, не было даже намёка на страдание и несчастья. Они будто забыли обо всём пережитом, как только видели или слышали, что по улице идёт премьер. Люди быстро передавали весть вперёд, в другие переулки, и всё больше жителей устремлялись к лидеру своей державы, чтобы поприветствовать. День продолжался в таком же духе. Черчилль шествовал по центральной городской улице, махая и улыбаясь простому люду, почтительно кивая остаткам местного ополчения, которые, в свою очередь, хоть и сдержанно, но тоже улыбались премьер-министру в ответ. Черчилль провел особенно много времени, разглядывая блокпосты, оставленные ещё с Первой Мировой Войны. Процессия миновала пост надзирателей противовоздушных сооружений и добровольную дружину пожарных, и, наконец, их встречали женщины и дети. Англия, казалось, не замечал ведущего его под руку Альфреда, всё его внимание было приковано к людям вокруг. И Джонс не мог не заметить, как изменился взгляд державы. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы растаять до откровенной доброты. Альфред тоже решил оценить лица людей и в тот же момент заметил, как одна пожилая женщина пожала Черчиллю руку, обменялась с ним несколькими фразами, и смущенно сказала: — Простите, господин премьер-министр, но я не могу более с вами беседовать, мне нужно идти расчищать свой дом. С этим она поспешила уйти, семеня настолько быстро, насколько позволяло немолодое её тело. Англию в эту секунду пробрал судорожный вздох, и, когда Альфред посмотрел на него, то увидел, как британец часто моргает. Джонс тут же отвернулся. Каким бы страшным эгоизмом это не являлось, он не мог сейчас сдаться и позволить себе проявить сочувствие по отношению к Артуру. Даже если понимал, что, при всех заверениях о невиданной силе Англии, это его последняя битва. Альфред ненароком отшагнул от британца и поравнялся с Гарриманом, который записывал всё происходящее вокруг визита Черчилля в журнал. Такой обычно стойкий и невозмутимый человек был сейчас заметно взволнован. Альфред видел, как нервно пляшет его перо. Когда Гарриман заговорил, его тон был почти трагичным. — Эти люди пережили столько битв. Прошли через самое пекло. И они продолжают исполнять свои обязанности гордо и бесстрашно. Это просто… Кажется, Гарриман сам не мог подобрать определения, поэтому затих и испустил глубокий протяжный вздох. Продолжая писать, он коротко кивнул Альфреду, чтобы вновь продолжить путь вслед за Черчиллем. Джонс не был против, ему будет даже лучше сейчас ни с кем не разговаривать. Окружённый людьми из свиты премьера, он шёл своим отдельным ото всех шагом со своими далёкими мыслями. — Он будет нападать на нас вновь, верно? Но наши солдаты доберутся до него прежде, чем до собственных могил, — глотая слёзы, говорила премьер-министру одна из женщин. — В конце концов, мы выиграем войну, правда, господин премьер-министр? Она смотрела на него с такой уверенностью и одновременно усталостью в глазах. Эта усталость вкупе с горечью, которая, казалось, уже начала покидать людей после долгого отсутствия бомбёжек, как раз напоминала Альфреду ту самую нотку неестественного счастья, дерзкую надежду, бурлящую в глазах каждого англичанина. Теперь её беспощадно давили новые рейды Люфтваффе. И, хотя люди упрямо стояли на месте, упрямо держались за свою надежду, Альфред видел, что ещё чуть-чуть, и от неё не останется и следа. Бесцельно рассматривая толпы народа, он снова увидел Англию. Тот смотрел в небо ровно и без эмоций, однако Джонс догадывался, что мысли их сейчас чем-то схожи. Небо было ясным. А значит, не менее ясной будет и ночь. Без сомнения, сегодня повторится новый блиц. Если не считать ветра, гуляющего в волосах, Англия не пошевелился, когда Альфред снова встал рядом с ним. — Они верят изо всех своих сил, — тихо проговорил британец, и до Джонса лишь теперь дошло, что в глазах Англии стоят самые настоящие слезы. — А такая сильная вера… накладывает непосильную ответственность. Альфред не отвечал, лишь молча смотрел на собеседника. И в этот тихий момент осознал, что даже расшатанный, давший волю слезам британец оставался при своём величии. Он не прятался и не изображал ничего, а спокойно смотрел в небо навстречу солнцу. Затем так же спокойно обратил взор к людям, столпившимся впереди, волочащимся в своих изорванных одеждах через пыльные развалины улиц, продолжающим этот тяжкий однообразный путь. Альфред мог видеть, как неуловимо искажается лицо Англии в усердной попытке не показывать собеседнику своих слёз. С одной стороны, Джонс хотел сказать ему, что он может плакать, не стесняясь, с другой стороны, сам факт, что британец мог всё-таки заплакать, вводил его в какой-то ступор. Возможно, думалось Альфреду, он впервые ощущал что-то близкое с Англией, как с державой. Ощущал искру глубокого сочувствия при виде его влажных глаз. И это ощущение приводило его в ужас. — Ты что, плачешь, что ли? — слова Альфреда прозвучали нарочито громко и обидно, хотя он совершенно этого не желал. Но и не хотел отказываться от них. Ибо, пусть лучше он выглядит дерзким и равнодушным, чем обеспокоенным. Развернувшись к нему, Англия в момент ощетинился, сверкнув глазами. — И это всё, что мог сказать мальчишка! Лучше закрой свой поганый рот! Америка вспыхнул. — Я тебе не мальчишка! — Не смей насмехаться! — жёстко перебил его Англия. — Я не насмехался! Альфред давным-давно понял, что стоило вообще всё проигнорировать. Если не обращать внимания, всё становится куда легче. А если замечать все эти мелкие перемены в британце, то это слишком тяжело. «Слишком» даже не то слово. Державы долго буравили друг друга взглядами, пока Англия медленно не отвернулся, снова глядя в небо. Джонсу только и оставалось, как отвернуться тоже. Позже, когда он снова кинул на британца взгляд, тот был абсолютно невозмутим, а глаза — сухими. Он изменился так быстро, что его недавние слезы почти показались Альфреду иллюзией. И всё же неуловимая рябь в голосе выдавала первоначальные эмоции. — Я не знаю, долго ли мой народ ещё протянет. И я боюсь за них. — Ч-что? — огорошенный очередной порцией искренности, Альфред сперва потерял дар речи. Англия, впрочем, смотрел на него без укоризны. — Они могут делать вид, что держатся, однако люди в любом случае теряют уверенность. Дело не в возвращении бомбардировок… Я прекрасно знаю, как сильно бомбардировка подрывает моральную стойкость даже самых смелых. Рано или поздно силы иссякнут, и этого не избежать. Но страшно не это… Страшно, что этому ожиданию не видно конца. — Что ты хочешь сказать? — опешил Альфред и получил в ответ такой жёсткий взгляд, что почувствовал, как лицо заливает краска. — Ты здесь почти два месяца. Не пора ли почувствовать? — британец вздохнул, немного ссутулив усталые плечи. — Разруха в городах, изношенная одежда, постоянные ежедневные нужды, недостаток которых невозможно восполнить; людям едва хватает времени, чтобы оказаться в укрытии до темноты. Иссякают запасы света и топлива, нет возможности заменить выбитые окна на новые, потому что нет никакой связи с окружающим миром. Невозможно доставить никакой груз. — Англия замолк и покачал головой. — Даже самому храброму не вынести такой угнетающей картины долго. — Англия… — Двадцать месяцев. Целых два года войны, и кажется, что сопротивлению не будет конца. Что долгожданное освобождение никогда не наступит. Наступил полдень и процессия повернула обратно к станции. Премьер-министр провёл в Бристоле много часов, поэтому пора было ехать дальше. Альфред обернулся и увидел, как за ними двинулась целая толпа. Сотни людей, налегке или с трудом, решительно шли за своим лидером. — Освобождение будет, обязательно, — сглотнув, сказал Джонс, чувствуя, что действительно хочет поддержать Англию в этот момент. — Все уверены, что ты победишь. — Мне не нужно, — начал британец настолько тихо, что Альфред почти не услышал его. Возможно, Англия каким-то образом понял, что Джонс говорит искренне, потому что продолжил спокойно и без иронии. — Мне давно наскучили разговоры о праведности моей цели и моём скором триумфе. Что мне нужно, так это факты, говорящие о том, как мне следует бороться с немцами. Но никто эти факты не предоставляет. После они не проронили ни слова, даже когда оказались в поезде. Прозвучал свисток машиниста и поезд тронулся, а на дальнем конце вагона Черчилль в компании Уинанта и Гарримана ещё долго махал на прощание жителям Бристоля. Альфред видел, премьер загородил лицо газетой, сотрясаясь в тихом плаче. Хотя тут не было ничего постыдного. Ни в том, как он улыбался людям, хваля и чествуя их веру, ни в том, как после этого плакал, спрятавшись за газетой. Падение британской империи — это всего лишь вопрос времени.

_________________________________________________________

Исторические заметки: — 16 апреля 1941 года (прошлая глава) было убито приблизительно 1100 лондонцев, самая большая цифра на тот момент. Однако, через три дня, 19 апреля, немецкая авиация ударила снова, убив больше 1200 жителей столицы. За эти два рейда ещё полмиллиона выживших потеряли крышу над головой. — Лондон был не единственным городом, подвергшимся налётам. Бомбили, как было сказано в главе, ещё Манчестер, Портсмут, Кардифф, Плимут, Ливерпуль и Бристоль. За весну 1941 года Люфтваффе практически разгромило промышленные центры и портовые города Англии, намереваясь разорвать связь с поставками продовольствия и прекратить дальнейшее производство военной техники. В Ливерпуле после шести ночей непрерывного блица больше половины доков были снесены подчистую, в результате чего поставки действительно резко сократились (на четверть), ударив по демографии. Если добавить ещё и потопление судов с провизией, становится понятно, что голодная смерть подкашивала людей куда сильнее, чем бомбы. Для Англии это был ускоренный обратный отсчёт. — Черчилль был глубоко обеспокоен состоянием людей, живущих вне Лондона, поэтому проводил бо́льшую часть своего времени в тех самых визитах моральной поддержки. «Премьер-министр, кажется, чувствует с нами бо́льшую уверенность», — значилось в письме Гарримана к Рузвельту (хотя в главе это сказал Уинант Альфреду). И все же Гарриман подмечал, что в «выставлении напоказ американцев» виделась иная причина. Черчилль не уставал в любой беседе представлять своих коллег, как соратников президента США, гордо стоящих вместе с англичанами, несмотря на отсутствие отклика от американского парламента (хотя в Штатах на тот момент о проявлении поддержки так никто и не помышлял). — Во время поездки в Бристоль поезд Черчилля и правда прибыл в город к самому началу бомбардировки (шестой на тот момент за все пять месяцев). Бристоль подвергся масштабному разрушению, как в центре, так и в жизненно важном порту. Во время процессии тучную фигуру, походку с тростью и сигару премьер-министра узнавали издалека, и люди стекались к нему толпами, свободно общаясь с ним. Весть о визите распространилась в тот день одной лишь передачей из уст в уста. Многие действительно взывали к Черчиллю из толпы очень по-свойски и ласково «Винни». Описание процессии Черчилля не зря заняло столь большой отрывок в повествовании фика. Автор пишет, что собирала как можно более точные сведения, основанные на записях самого Гарримана. По рассказам, сам он и правда был чрезвычайно взволнован происходящим, хотя за долгое время сколотил себе славу успешного бизнесмена — а значит, человека, не способного на сочувствие. — Диалог между Черчиллем и пожилой женщиной действительно имел место, и был очень дословно записан в журнале Гарримана. — В полдень, к отправлению поезда премьер-министра, на станции в Бристоле собралось несколько сотен человек, чтобы проводить его. Видя, как все они радостно машут руками и кричат вслед, Черчилль действительно загородил лицо газетой, чтобы не показать накативших слёз. Слова Англии, сказанные в этой главе, — «Они верят изо всех своих сил. И такая вера накладывает непосильную ответственность» — принадлежали именно премьеру. — Гарриман был глубоко тронут смелостью жителей Бристоля. Он передал значительную сумму денег Клементине Черчилль, чтобы та пожертвовала их на восстановление пострадавшего города. Позже он писал: «Страдания и потери могут стать решающей связью между двумя державами и постепенно привести их к взаимопониманию, ибо они начнут понимать, что больше не одиноки».