Ночь утонувших звуков

Погода была прекрасной во всех отношениях. Однако в его комнате, несмотря на уходящий солнечный день, стояла темень. Он, конечно, мог встать и отдёрнуть шторы или выйти на крыльцо, чтобы полюбоваться закатом, стайками светлячков в траве или первыми яркими точками звёзд в небе. Вместо этого он сидел в темноте, освещённой слабым светом от огарка зажжённой сигареты, и смотрел на радиоприёмник. Волны долгое время шипели, а затем вдруг умолкли, и вслед короткому перезвону, знаменующему начало передачи, раздался глубокий, звучный голос Эдварда Мэроу. «Говорит Лондон». С этими словами в комнате раздался оглушительный взрыв, завыли военные сирены, по стенам прошлась автоматная очередь. Звуки были настолько реальными, что забивали все органы чувств. Какофония от падающих боеголовок, дробящегося камня и запала зениток продолжала греметь, а он всем силами вслушивался в голос диктора. Представить лицо Мэроу во время радиовещания — лицо человека, который стоит на развалинах страны, — было просто невыносимо. Иногда ведущий ненадолго замолкал, и тогда казалось, что кроме безустанной сирены, угрожающего гула и грохота от разрушающихся, охваченных пламенем домов, других звуков в мире больше не существовало. Альфред медленно затянулся, держа сигарету одними губами. Он ненадолго задержал дыхание, прежде чем выдохнуть дым, а вместе с ним и всё то, что не хотел говорить вслух. Словно сейчас он говорил на другом, табачном языке. Сентябрь тысяча девятьсот сорокового года казался длиннее вечности даже для него. Страшно представить, каким он был для западной Европы. Хотя, в общем-то, Джонса это не сильно беспокоило, ведь его собственная территория оставалась нетронутой. Он говорил себе, что слушал канал мировых новостей «CBS» не потому, что беспокоился за других, а только чтобы быть в курсе событий. Жители Вашингтона, по крайней мере, были именно такого мнения. Альфред, как и любая держава, слишком хорошо знал, что такое война, и, пусть он уже очень давно не ощущал её вкуса, теперь, слушая каждую ночь эти звуки, начинал чувствовать знакомую горечь во рту. Всего лишь неприятная ностальгия, не более того. Джонс не замечал, как летит время. Солнце за окном давно село, а в Лондоне до сих пор не смолкали взрывы. Крики на фоне были столь душераздирающими, что всё, казалось, происходит не на том конце планеты, а у Джонса прямо за окном. Иногда он, глядя пустым взором на радиоприёмник, совершенно забывал о кофе на столе или о сигарете, которая медленно истлевала в руке. С тех пор, как в Англии начался блиц, Альфред проводил за прослушиванием волны «CBS» каждую ночь. Сидя неподвижно в своей комнате, он начисто превращался в слух, впитывая все звуки, идущие прямиком из самого сердца Лондона. «Падение Англии — это всего лишь вопрос времени». Америке не в первый раз приходила эта мысль, как и осознание того, что положение тех, кто жил в Европе, действительно иначе не опишешь. Однако он не собирался вмешиваться, не мог даже позволить себе думать об этом. Рука не дрогнула, когда Альфред затушил сигарету в пепельницу и достал новую. Прошлое участие в войне Европы и так обошлось ему недёшево, и правительство было категорически против участия на этот раз, поэтому желания не было и у самого Альфреда. Он решил оставить всё как есть, ведь так хотел его народ. Джонс не ведал, что его люди чувствуют в данный момент, но был почти уверен, что они тоже внимают словам Мэроу и перенимают тяжкую боль с другого конца света. Одна из бомб взорвалась совсем рядом с комнатой диктора, и этот звук отдался от стен комнаты Альфреда, дрогнув эхом где-то внутри его собственного тела. Джонс слегка убавил громкость и продолжал слушать, продолжал погружаться в мельчайшие детали, описываемые одиноким низким голосом. О том, как люди стоят насмерть и сражаются за жизнь, когда мир вокруг них сотрясается и разрушается. Англия разрушается. Альфред отметил, что прошло несколько часов с начала передачи, и в очередной раз задался вопросом: зачем он это делает? Что ему дает каждодневная новость о том, как страдает страна, до которой ему нет дела? Он уже давно не интересовался делами Англии и не собирался делать этого впредь, напоминая себе, что, будь там даже сверх великое бедствие, ему нет смысла об этом волноваться. Ни сейчас и ни потом. Никогда. Ведущий продолжал говорить, однако грохот на фоне значительно стих. Это значило, что над Англией уже поднималось солнце, а эскадра Люфтваффе возвращалась в Мюнхен, оставляя Лондон в руинах. Рассказ Мэроу тем временем не прекращался. Он говорил о том, что город разгромлен, но не разбит, что лондонцы храбро пережили очередную смертельную угрозу, что они гордо морщат носы и выкрикивают ругательства в адрес дерзких нацистских захватчиков. Альфред слушал и боялся, что начинает верить в эту красивую сказку. Тогда как ему не должно было быть дела до народа, которому он точно не собирался помогать. Он просто ждал, когда вещание закончится. Перед завершением Мэроу выдержал паузу и сказал тяжёлым голосом последнее напутствие: «Вероятно, сейчас можно быть спокойными, как после «Мюнхена». Но, зная о том, что случилось в последние два года, попытайтесь не думать о том, что принесут будущие два… Если, конечно, сможете». После этого радио резко зашуршало помехами.

* * *

В начале октября Альфред как обычно приехал в Белый Дом повидаться с первой леди, которую навещал в свободное от графика время. Он был рад отвлечься от обязанностей, потому что, как бы там ни было, без войны политические дела всё равно её касались. Элеонор Рузвельт всегда с радостью принимала его и предоставляла самую большую комнату для гостей. Даже если все оказывались вдруг заняты, Альфред мог целый день просто гулять по зданию своего правительства. Он знал каждого руководителя каждого подразделения за всё время существования Белого Дома, знал все детали интерьера, как свои пять пальцев. Конечно, Франклин Рузвельт не из тех, кого можно назвать приветливым, Альфред все равно уважал и чтил своих президентов, какими бы хорошими или плохими они ни были. Прошла неделя с тех пор, как Джонс последний раз слушал радио, но реплика Мэроу до сих пор крутилась в памяти. Альфред старался пореже думать об этом и почаще напоминать себе, что его народ в безопасности, особенно здесь, в Белом Доме. В один из дней Джонс шёл в свою комнату за курткой, собираясь прогуляться с леди Элеонор по розовому саду, как вдруг до него донеслась чья-то оборванная фраза: — Англии больше нет. Альфред замер на полушаге и почувствовал, как внутри всё похолодело. Это был голос Джозефа Кеннеди, доносящийся из-за двери по соседству. Посол Штатов в Великобритании, ввиду того, что Лондон продолжали бомбить, вернулся в Вашингтон именно сегодня. Джонс забыл об этом, вдобавок он давно не выходил на волну Мэроу, поэтому не был в курсе новостей, и вполне вероятно, что Соединенное Королевство Великобритании уже… Нет, не могло всё произойти так быстро! С безотчетным испугом Альфред прильнул к двери и осторожно выглянул из-за угла. В кабинете он увидел Рузвельта напротив Кеннеди, оба стояли, значит разговор был срочным. — Я намерен приложить все усилия для решения, того, что может стать главной мировой проблемой, — говорил посол, взгляд которого был хмур, а поза — напряженной. Рузвельт молчал в ответ. Альфред ощутил, как в этот момент крепко вцепился пальцами в косяк. — Я здесь ради того, чтобы помочь вам, господин президент, защитить Соединенные Штаты Америки от войны. Речь посла сменилась тяжёлой паузой, а тело Джонса окатила волна дрожи. Он прислонился к стене рядом с дверью и сделал глубокий вдох, повторяя себе, что нет никаких причин волноваться. Кеннеди, скорее всего, имел в виду территорию страны, а не человека. Хотя, даже если и так, нет никакой гарантии, что Англия выжил. А стоило ли вообще волноваться о нём? Альфреда ведь по большому счету должна радовать эта новость. Среди его народа как-никак всегда были те, кто ненавидит британцев. Поэтому его собственная реакция была абсурдной и совершенно не соответствовала реальности. Альфреду наоборот должно было стать спокойнее. — Я не стану возвращаться в Великобританию, — продолжил Кеннеди, — ибо ей уже не помочь. Главное для США — это остаться вне конфликта и вернуть всех американцев на родину, пока они не пострадали. Опять повисла пауза, и Альфред во второй раз удивился, почему Рузвельт ничего не говорит. Почему он молчит, тогда как, будучи его боссом, должен озвучить те самые мысли, что были в голове державы. — Альфред, — внезапно позвал Рузвельт, и Джонс вздрогнул, отшагивая в укрытие, — хватит топтаться у дверей, раз ты этим обеспокоен. Заходи. — Не так уж и обеспокоен, — пробормотал Америка, но ответом ему был лишь укоризненный взгляд. Помедлив, он с виноватым видом отвел в сторону створку не до конца распахнутой двери и вошел. Рузвельт не удостоил гостя улыбкой, а взгляд Кеннеди, который Альфред тут же словил, говорил о том, что посол явно не уверен, кого перед собой видит. Он бросил недоумевающий взгляд на Рузвельта, и тот, наконец, улыбнулся, кивнув Альфреду. — Господин посол, — обратился президент, гордым жестом указав в сторону державы, — этого человека вы только что поклялись защитить от войны. Когда Кеннеди посмотрел на Джонса, то по-прежнему недоумевал, но Альфред был терпелив. Он уже знал, какого момента нужно дождаться. Посол распрямил спину, и по вспышке в его глазах и плотно сжатым губам Америка догадался, что момент настал. Теперь Кеннеди смотрел на него со смесью трепетного уважения и детского любопытства, которые всегда присутствовали на лицах его людей при встрече с тем, кем является Альфред Джонс на самом деле. Наконец, сдержанно, но открыто посмотрев державе в глаза, Кеннеди шагнул к нему и крепко сжал его плечо. — Мы будем защищать вас изо всех наших сил. Англии больше нет. Альфред ничего не говорил, украдкой глядя то на посла, то на президента, лицо которого не выдавало ни единой эмоции. Сглотнув тяжелый ком в горле, Джонс кивнул, после чего хватка на его плече ослабла, и Кеннеди в нерешительности отшагнул назад. Посол, как и все люди, понятия не имел, как нужно вести себя рядом со своей страной — в конце концов, не каждый день ты можешь пожать ей руку. И Альфред не видел в этом смущении ничего предосудительного. Англии больше нет. Англии… больше… нет…

_________________________________________________________

Исторические заметки: — «CBS» — американская телерадиосеть, имевшая повсеместное влияние на территории США. Расшифровывается как «Columbia Broadcasting System» — Колумбийская Вещательная Система. Учитывая, как мало тогда было телевизоров, её слушал каждый второй американец. — Эдвард Мэроу был руководителем канала «CBS» и находился в Европе во время Второй Мировой Войны. Он оставался в Англии на протяжении всех боевых действий, ведя прямой эфир и записи каждого налёта. Всё то, о чём он рассказывал в этой главе, было передано как можно более дословно. — Блицкриг и Люфтваффе. Начиная с 7 сентября 1940, Лондон подвергся еженощным налетам немецких военно-воздушных сил на протяжении пятидесяти семи дней. До того момента ни один город в истории Соединённого Королевства не подвергался такому жестокому натиску. С похожей мощью были разгромлены Варшава (Польша) и Роттердам (Австрия), однако по длительности во времени Лондонский блиц бил все рекорды. — Передачи Мэроу были очень популярны в Соединенных Штатах, и именно благодаря им изменился взгляд американцев на войну, как таковую, сделав их более чуткими. Особенно учитывая, что среди американцев бытовало уверенное мнение, что Великобритания обманом заманила Америку в участие в Первой Мировой. Благодаря передачам Мэроу, это мнение изменилось, и с 39% желающих помочь англичанам, их стало 55% в течение всего лишь одного месяца. — «Вероятно, сейчас можно быть спокойными, как после «Мюнхенского сговора». Но, зная о том, что случилось в последние два года, попытайтесь не думать о том, что принесут будущие два… Если, конечно, сможете» — это настоящая цитата Мэроу, ссылающаяся на Мюнхенское соглашение, в одном из пунктов которого 30 сентября 1938 года Англия заключила с Германией договор о ненападении. — Джозеф Кеннеди занимал должность американского посла в Великобритании с 1938 по 1940 года. Однако с самого начала массированного обстрела поставил на стране крест, как на умирающей нации, и констатировал невозможность её спасти. Он настойчиво твердил всем американцам, проживающим или имеющим родственников в Англии, покинуть её и разорвать любые имеющиеся связи с ней ради мира и нейтралитета Америки.