Украденная юность
28 мая 2020 г., 06:56
Я снова не могу уснуть. Перед глазами её лицо, как в мутном зеркале. Пытаюсь дотронуться, найти наощупь. Её образ выживает лишь во тьме. Дышать всё труднее. Обманывать себя бесполезно. Мёртвая луна смеётся надо мной. Жизнь не течёт, ничего не забывается. Глядя на неё, я снова вижу себя. Обуревает страх. Он в союзе с горечью и злобой поневоле связал меня жестокими путами.
Уложив своё беспокойное сердце в море из звёзд, сызнова травлю душу лживым отражением. Злодеям ведь не нужно врать, верно? Демоны в голове поглощают по частям, скармливая мне собственную ложь. Эту боль не унять ни одной молитвой. В зрачках — шторм, из глаз льются океаны. Вот бы всё, что я помню, рассыпалось серой пылью в одночасье.
Она растаяла дымом, унеся в могилу свою тайну. Ясно виднелись хрупкие бумажные крылья за её спиной. Улетела к птицам, уснув для нас навеки. Она уже далеко. Напрасно тянуть к ней отчаянные руки. Последний взгляд промелькнул среди лучей заходящего солнца. И прощальный поцелуй, как обет. Только б коснуться в последний раз... Но никто не воскрес. И никому не жаль.
От ласкового тепла — слепота. Падая в ночь, не зная более ни алой зари, ни творожных волн, ни лунного сияния звёздных плеяд, навечно погрузившись в забытье. Молча живя мучительным ожиданием.
Ветер весны сгибал в учтивом поклоне ржаные колосья к земле. Поля усыпаны золотом зёрен, будто на монаршей короне. Приближался щедрый урожай в поселении повстанцев. На восходе солнца ледяные цепи рек будут сломаны, пробуждая жизнь в молодых венах. Сонные могучие руки вновь почувствуют себя свободными. Древесный сок живо изгонит затяжное пьянство стволов.
Что для одних красота, для нас — посредственность.
Полярный медведь петлял меж льдинок небосвода. Люди подобны муравьям. Дьявол, ведя и сбивая с пути, неусыпно плетёт паутину. Воду мутит. Будни рутины ржавыми прутьями, немо, беспомощно, полоща, убивая, заехали прямо по щщам.
Жизнь — тлен и галиматья.
Принял на грудь на тощак. Перегар хорошо прогревает вместо печки на утренней прохладе. Стряхнув пепел с воротника, закатил рукава. Словил. И вот уже причалил.
Гитары, консервы, затёрли солому — разожгли костёр.
Пьяная слеза стекала по розовым от самогона щекам, цепляя щетину.
— Когда-то моя деревня называлась Михама, — её голос погас, как и сотни тысяч таких же свечей, не дождавшихся дня. — До того момента, как её захватили вражеские захватчики из Америки. Сил сопротивляться у нас не было — хотя, шиноби с их чакрой всяко сильнее. Пластмассовый мир победил.
Геноцид, дискриминация, террор... Ходили с гордым видом, излучая пафос где ни попадя. Они нуждались в крепких, но верных псах. Страшные и бесчеловечные существа, — Исами с пассивно-агрессивным выражением лица жарила сосиски на беспощадно полыхавшем огне. — Вся прелесть жизни ощущается лишь в тот поистине чудный миг, когда близкая, почти неминуемая смерть милосердно щадит тебя. Жители деревни вели себя, будто обиженные дети, требующие назад любимую игрушку. Если злились — кусались как озлобленные щенки. Толку от них было ноль. От козла молока можно больше получить. Вместе с тем, ожоги эти были неисцелимы. Молодости больше не будет. Столько жестокости в мире, что иногда становится противно жить. Никто не мог просто замолчать, перестать рваться в бой друг на друга, чтобы услышать то, что хотят сказать наши сердца...
— Эта абстракция за гранью моего понимания, — задумавшись, протянула Айрин. — Ведь ты собираешься убить свою сестру.
— Это другое.
— Разве?
Максимализм и неуверенность бесстыдно выпячивались на фоне окружающей серости. Но в отношении этой темы — она сама как на войне. Осколок в сердце, душа в огне и всё в огне. Задыхаясь, бегут мурашки. Сколько лет уж строят мир на их костях...
— Лучшая трубка мира — рукоять меча у меня под рукой. Нельзя быть честным среди лжецов. Напрасная жертва. Защита — моё нападение. Смысл корчить из себя приличных, стоя в сторонке. Наблюдая, как на части разрывают твой дух. Не знаю, как долго сможет продолжаться это безумие... Глядя на свою украденную юность с высоты прожитых лет, могу сказать наиболее точно — этот путь меня уже не отпустит. Он стал моей сущностью. Каждый сделанный вздох я посвятила борьбе и мести. Я вижу лица своих врагов, силы, брошенные на кон. Передо мной они как на ладони. Это невосполнимое время, — отросшие блондинистые пряди укрывали от любопытных глаз солёные струйки, бесшумно собирающиеся в море скорби. — Убегать, прятаться, непоколибимо ожидая часа расплаты, превратилось в моё кредо. Мой знак. Под ним я прожила всю молодость. Чтобы стать бездушной машиной для убийств. Посвятив своё решение лишь одному человеку... Выживала любыми способами, всё больше загоняясь в западню. Мои мечты были грандиознее, чем у Лютера Кинга. К чему это привело? Нутро мести поглотило меня навсегда. Я бы не смогла жить, смотреть самой себе в глаза, если бы не захотела отомстить. Это помогло бы мне изменить отношение к жизни. Найти в ней моё место. Как же я ошибалась, не так ли? — саркастично закончила изливать душеньку Исами.
Людей нужно уметь отпускать.
— Перестань тащиться за теми, кто тянет тебя ко дну. Ты зависима от неё. Это лживая обречённость. Ты всего лишь пытаешься отвлечься от боли. Месть — не клон человека, которого ты лишилась. Чтобы не жалеть о потраченном времени — остановись.
В просторы неба, дальше от печали Пусть крылья лёгкие б меня умчали...
— Меня раздражают люди, которые лезут не в своё дело, а потом удивляются моей агрессии, — сказала, как отрезала. Потому что считала, что девочке при живых маме и папе учить её должно быть зазорно. — Я от большого количества «доброжелателей» слышала подобные слова. И мне нет до них никакого дела. — Одной тебе будет очень тяжело, — тяжкий вздох. Об стенку горох. Но допустимая параллель была уже пройдена за красную черту. — Ничего нового. Я не нуждаюсь в чьей-либо жалости. Почему не стоит поддерживать других? Причина кроется в том, что её никто не ценит. Она воспринимается как должное. И взамен они исчезают с чистой совестью из жизни своего сателлита. Выход был один — стать бесчувственным к людской боли. — Оставь её, — Айрин перехватил за руку один из товарищей, остановив от ошибки. — Очень часто одинокие люди ведут себя аморально с теми, кто им дорог. Единственного человека, проявившего о ней заботу, не удастся убрать из головы за пару минут. Не бегай за ней. Иначе будешь морально убита и разбита. Ей некуда идти.***
Вся земля вокруг была завалена белейшим снегом, что совсем скоро растает и обнажит скрывающиеся под ним тайны. Кирсан пробирался сквозь сугробы, находясь в бреду во время сильного жара. Всё происходящее походило на фильм об эпохе Эдо. Словно несколько сотен лет назад здесь проходили битвы между самураями. И теперь один из них, переродившись и предавшись чувству ностальгии, бродит по знакомым местам, изо всех сил пытаясь вспомнить подробности прошлой жизни. Он — сплошное отрицание всего, что было раньше. И вот уже чужая и враждебно настроенная чащоба обретала ночью особый шарм. Мелодии колыхавшихся на ветру деревьев вводили в приятный транс и заставляли забываться в реминисценциях минувшего. Путь Рэна как истинного воина тернист. Он схож с путём праведника. Ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей. Однако он далеко не блаженен. Его нельзя сравнить с пастырем, ведущим заблудших сквозь боль и слёзы утраты самих себя. Путь этот труден. Но от того и не менее интересен. Блеск синих, искрящихся жизнью глаз растворился во тьме страшной депрессии. Резвые, порывистые, нетерпеливые движения пронизывал холод снежных хлопьев. Впалые щёки, но всё ещё гордая осанка. Инстинктивно поджатые губы, бельмы навыкате. Раньше в них отражались костры. Слипшиеся от холода ноги сводило в судороге. Хотелось на стенку полезть, терпя невыносимо затхлую влагу пещеры. Она превращала конечности в окоченелые и абсолютно бесполезные брёвна. Как-то так вышло. Такова жизнь. Терпение льётся через край. Тихо развлекается собственным существованием. Морок заклятой древней чащи манил жертв под лёд или в голодную волчью пасть, в тени затаясь. Их заводил жар человеческой крови. Они чуяли страх, плетя незримую сеть. Попавшись в неё, оставалось только умереть. Сколько бы ни билась, Исами не могла найти дороги. Когда же кончится этот кошмарный сон? Во мраке небес клубился дым полыни. Стволы и корни сосен сплетались в скрипящую зловещим хохотом паутину. Сверкнувшие глаза филина зияли в утопленных зрачках. Луна пролилась серебром на чёрном куполе мириад светлячков. На крыльях ворона — навь. Жадные до плоти животные уже разинули глотки. Рэн был величественен как маяк, а его меч — лучом, что освещал дорогу заблудшим душам. Склизкой прохладой веяло от застывшего взгляда. Единственным выходом было предаться воде и не видеть собственную убогость. А Рэн молча бухал. Шрам не болел уже много лет. Под китайский рок, разливающийся из луж пива. В них недвусмысленно отражались фантазии Исами о смерти ненавистной сестры. — Спасибо, что сохранил мою жалкую жизнь. Нужно просто пережить этот день. — Что ты тут забыла? — равнодушно и слепо. Исами исподлобья шаркнула по изнаночному её догмам силуэту карминовой стружкой: — Сбежать. Какой смысл тянуть руку к тому, кто не сможет её взять? Молчанием сломает костяшки продрогших ладошек... — Если не собираешься идти до конца, то зачем вообще идёшь? На сердце боль, взгляд смотрит в небо. Ждёт ответа. Душа не верит в то, что нет. Себя уж нет. — Моя бесполезность, — обоснование грусти на празднике жизни. — Мне надоела. Это был ужасный день. — Когда пытаешься найти своё место в жизни, бог всегда даёт тебе подсказку. Этот бог — твоё сердце. Исами с надеждой посмотрела на ровное и чёткое «дно», явственно вырисовавшееся солнечным зайчиком на коре дуба. Вздохнула. Всплакнула. Жила настоящим. Но её чувства его не трогали. — Ты похож на героя. Абсолютная защита дала трещину. Он видел насквозь. Силу, глупость, муки и стенания. Протекция кислой мины подвела. Скепсис сарказма с ехидной мордой в одном флаконе. — Я злодей. Красиво превращаться в пыль. Под плачь и скрип жизни лезть в петлю. Так запуталась... Всё горше и горше. Не по его вине. — Когда я хотел пожать кому-то руку — получал кулаком в щёку. Бог её разбит. Похож на трёп. Опять кулак. И снова хруст иглы. Переключил тошнотворную пластинку. — Каждый, кого ты знал, оставил тебя, не так ли? Он изо всех сил сопротивлялся, понимая, что это порочный круг. Он — древнее зло. — Меня тоже. Больше не хотелось слушать. И верить. — Я соврал тебе, подруга. Ворковать на ушко — не мой конёк. Одно целое, один смысл, одни привычки, одна кровь. С мордой солёного огурца вперемешку с русской водкой. В приступе отчаянного истерического смеха. Она поцеловала его. Страстно, нежно. Как могла, чтобы выразить всю свою боль через этот жест доброй воли. Чтобы он понял. Как ей плохо, как она убивается. Чтобы он страдал с ней за компанию. Ей сложно было его отпустить. Потому что Рэн олицетворял тот спасательный, а главное беспрекословный круг, которого ей так не хватало. Они оба понимали, что конец неизбежен. — Лучше не трогай меня. Тебе не избавить меня от боли. Не замять её в ноль. Ты только сыпешь мне на неё соль. — Она бросила меня, — сглотнула застрявший в горле ком горечи Исами. — Забрала мою жизнь. — Ты ж не актрисулька какая, — глумливо поржал над ней Рэн, вытаскивая из зубов всё ещё тлеющую сигару. — Умей отстоять свою позицию. Перестань играть роли и найди свой путь. Тогда ты и поймёшь, что такое настоящая свобода... — Это слова Ратмира Санвенганзы! «— Выхода из свободы нет, — нравоучительно добавил Санвенганза. — Но и входа тоже! Никому ещё она не далась просто так. Это то, что внутри тебя заложено. Изначально, а не просто очередная хотелка. Пойми, рождаясь с пониманием сути этого понятия, нужно суметь избавиться от границ между своими и чужими свободами». — Скажи спасибо, что он сохранил твою «жалкую жизнь». — Зачем мне всё это, если я проклята при жизни и буду после смерти? Если её не будет рядом, когда я достигну вершины? Для чего всё это одиночке? Мне это неинтересно. Хотелось перенять его наплевательское отношение к смерти. Он был заведомо мёртв. Блюстит какие-то свои порядки, что вечно катятся ребром по краю пропасти между жизнью и смертью. Хрупкий баланс держался на соплях. Этическое очищение всплеском негативных эмоций — купить собственное сердце. Дальше ждал обрыв. Гипертрофированное и бесполезное чувство справедливости тянуло на дно. Загубил в себе себя. Первым, кто был готов отсечь ему голову, оказался Санвенганза. Почему Учитель так рьяно желал самостоятельно положить черепушку любимого ученика на гильотину? «— Мы живём в обществе. У нас есть закон. И, поскольку Рэн преступил его, он должен понести за это заслуженное наказание. Кто, если не я, должен совершить казнь? Я всем сердцем желаю ему счастья, но, увы, закон есть закон. Воспользовавшись своим положением в целях отсрочки или избавления от положенной ему кары, я разрушу то, что строилось годами. Систему целого общества. Я глотаю кровавые слёзы, но я должен. И я полностью отдаю себе в этом отчёт». Обманывая других, он лгал и самому себе. И, надо заметить, вполне удачно. Две разные идеологии столкнулись лбами. Желая всего лишь жить. Не гнев и не месть снедали его. Жалость к безвозвратно ушедшим душам дорогих людей. В том числе и его руками. Слегка леденящие покалывания пальчиков девушки играли на натянутых канатах нервов. Приятный холодок отрезвления. А следом и отчаяния. Будто два поэта, сочиняющих свои хокку на ходу. Пару мгновений, пару ударов. Смерть. Грань стиралась, фундаментально вплетая в историю. Что есть смерть? Он уже давно не засыпал, не думая о проблемах. — Я бы обнял тебя, но... Сам не заметил, как из светлого, доброго ребёнка превратился в мразь, хотя обещал себе, что никогда таким не стану. Как я до этого докатился. Потерял свою душу. — Не обещал, а сдуру ляпнул. В конце концов, ты не нужен никому, кроме себя любимого. — Лучше вали отсюда. Пока я не убил тебя. — Зачем тебе пачкать руки? — Мне больно, понимаешь? Я убиваю каждого, о ком хочу заботиться. Не физически, так морально уж точно. Холодный и агрессивный на невооружённый взгляд Рэна на деле пропускал через себя всю грязь и боль предательства. Как сито. Постоянно ноя внутри, что одинок, тут же посылал любого в один конец из своей запущенной дешёвой драмы. Высосанной из пальца. Стреляя в сердце каждому, кто пытался втереться в доверие. Люди верили в улыбку, с которой он в них всаживал клинок. Самое чёрное место для него — воспоминания о хорошем. Об одной въедливой особе. Ненавидя себя за слабость, выходило так, что влюблялся заново. В конечном итоге, единственное чувство, что ещё живо в нём — лицемерие. — Бессовестно проявлять своё безразличие к жалким потугам врагов, что за твоей спиной пытаются унизить и опозорить тебя. Но и победа над ними — временная эйфория. Ошибка, которую нельзя было простить. Ваш город пустой — и сами вы тоже. Всего лишь пустышки. Внутренняя изоляция, постоянные сомнения. Корни его идеологии. Этот человек был способен отвергнуть благодать Божью. Романтик. Этот самурай покажет мне рай цветов конопли. В танце листьев сакуры ночной Токио пел в унисон с цикадами. Нет пути назад. Реки крови текут на дно. Древнее зло тлеет моим косяком. Я снимаю кимоно. Больше нет пути назад. Взмах меча — горячий жжёный сахар опалил потресканные губы. В Токио нынче слишком темно. Моя линия огня, как чёрная месса. Мои руки в чужой крови. Колёса помогают потерять самого себя. Ледяная вода перезаряжает рассудок. Птицы летят к богу. Я кричу от боли. Живу дорогой ярости до гроба. Я — это и есть обезболивающее. Аутотерапия. Голоса на потроне. — Пусть эта змея отсосёт свой яд обратно, — гневно сплюнула Исами. — Не хватало ещё попасться на глаза Акацуки. — У нас есть одна нерешённая. Рэн медленно перевёл горящий алым взор, оповестив свою спутницу о желании вырезать весь клан японских наёмников. Как луна в закате дня, как солнце в рассвете ночи. — Это не ****ство, а добросердечность. Хотелось бы его ненавидеть, уничтожать раз за разом, осознавая, что Рэна настигла кара, и не только божья, за смерть их общего учителя.***
— Я переодически имею сестру твою, ну, Сумирэ. Глаза его оквадратились. — Да ты что? А лучшего момента для чистосердечных признаний не нашлось? — Мы не дождёмся того, что сестра сложит с себя полномочия главы деревни по доброй воле и уйдёт в депрессию.***
Скажи, куда полетят эти острые ножи? Уж не мне ли в спину? — Могу ли я вам помочь? — Нет, я таким родился. — Мы ещё встретимся? — Прощай, родная. — Надеюсь, что нет. Я, кажется, влюбилась. — Я как одинокая звезда. Исами взглянула украдкой на выкрашенный в чёрный небосвод. — У меня свой путь. У каждого из нас. Но я совершенно одна. — Им экономически невыгодно объявлять охоту на твою сестричку. Поздно что-либо менять. — Я могу есть сколько угодно, но всё равно ощущать грызущую изнутри пустоту внутри себя. И сердце так болит... Знаю, что это точно пройдёт. Всегда проходит. Вот только я намного больше боюсь сойти с ума. Настроение бесконтрольно скачет с нуля до сотки. Я смеюсь сквозь слезы и плачу сквозь смех. И если так повезёт, что меня не убьют на войне, то я погибну не от меча, а от собственной поехавшей кукушки. — Путаешь любовь с выгодой. Весь спектр его эмоций — нервно усмехнуться, принять серьёзный вид, внимательно посмотреть в глаза, обязательно с прищуром, кивнуть, опосля задуматься на секунду, как бы ненароком, а затем, как ни в чём не бывало подмигнуть — ведь всё, как всегда, хорошо. Часто-часто моргать, изображая приступ внезапно напавшей тупизны, уже не помогало. Любовь — это бабочка, которую никак не поймаешь, но, когда перестаёшь за ней гонятся, она сама садится тебе на плечо. — Любовь то придёт, то исчезнет — ей веры нет.
