Сердце змеи
17 августа 2020 г., 03:35
Только бы отмучиться, столько лет болеть я устала, правда. Скоро это кончится, нечего уже лечить, надоели страшно. До чего же хочется всех вас проучить — я приду за каждым!
Гагатовые гагарки сидели как на иголках подле неё на берегу агатового моря. Чёрные смоляные разводы пламенно стягали натужные скалы, гасили «загнивающий запад». Гиацинтовое ожерелье матери сидело на ней как влитое. Шёлковый палантин с золотисто-оранжевой вышивкой, идальго рядом с ней. Всё было как в сказке. Звонкой и упрямой. С губастым обгрызанным мальчиком-медведем и ведьмой в главных ролях. У него была одна вредная привычка — повсюду таскать головы убитых врагов перевязанными как колбаса на плечах. Вязанка с муляжом собственной репы мирно покоилась на камине возле жены. Жестокое напоминание о том, что именно сегодня её благоверный может так и не вернуться с «работы». — Эта девушка... Она заслужила право на месть. А мы... Мы заслуживаем того, чтобы умереть от её руки. Хотя, Исами-чан всё же больше достойна умереть от нашей, — хихикнул мужчина. Карин молча восседала в ожидании часа, когда сможет наконец-таки «заслужить» своё. Разве может быть миг прекраснее, чем застыть между правдой и верой, между добром и злом, быть и миром, и беззащитным ростком, яростным пламенем и поверженной золой, забывая про страх, отдавать себя ворожбе этих таинств. Висеть на ветвях, жаждя убаюкивающие колыбели бренных тел. Кровь вместе с соком побежала по корням в бездну. Отдать всё, что мог, а после и себя заодно. Смерть отпрянет назад, поцелует холодным ртом, девять раз ты в глаза заглянешь ей, и разгорится восток, опаляя небеса, и затянет росток рану страшную от жестокого копья вкуса истинной жизни. — Моё сердце разрывается, когда я думаю о родине. Разве ты не чувствуешь того же, Рин-сан? — спросила наивная Сумирэ, прикрывая вечно пунцовые щёчки шафрановыми лоскутами длинных волос. — Нет, — холодное и чёткое. Будто заранее отрепетированное. Карин быстро, но с присущей ей грацией отпила последний глоток. Облизнула пламенные от саке губы. Поднялась. Спесиво и высокомерно. А за ней и тысячи птиц. На вид так молода, но вместе с тем так стара! Сердце из камня, покрытое льдом за долгие годы одиночества, пусть и публичного. Оно разделено с разумом. А с душой едино в своём отсутствии. Люди без оглядки влюблялись в её холод и проклинали одновременно. Она сверхчеловек. На самой вершине. Возвысилась над всеми, обдавая холодным дыханием. Молниеносно нападая, ни оставляла ни шанса. Беспощадна. Эти руки не знали сострадания. Они были в крови её же резуса. Никак не могла насытиться. Жертва за жертвой, око за око. Нескончаемый круговорот смертей, который ей никогда не посчастливится покинуть. Внутри она пылала. И этот огонь сжигал лишь бренное тело обречённой девушки. Ты. Я. Мы. Вы. Все. С завидной заносчивостью и высокомерием падать на дно, вставать, отряхнувшись от бед поражения, поднять гордо голову. И идти. Такая никому и никогда не попадёт в руки. Потому что своими она дёргает их же за нитки. — Сегодня мы паработим пленённое Саламандрой стадо. — Ты так смело говоришь о своём народе, Карин, — по-змеиному прошипел Велиар. — Мне нравится. Только поднимется ли твоя рука на убийство беззащитных жителей Окинавы? — Я не собираюсь убивать своих будущих рабов, — безразлично процедила настроенная серьёзно брюнетка. — Как скажешь, химе. Мужчина уже полз к выходу, но неожиданно его лощёная кожа вновь засверкала на солнце, к которому он неосторожно повернулся спиной. — Карин-сан, что ты будешь делать без Сердца Иерофанта? Ультрамарин глазных яблок в миндалевидных разрезах с нарастающей посекундно злобой выжег сердце самому Велиару. Однако змий стойко вынес этот взгляд, привыкший к подобному обращению со стороны своей госпожи. — Талисман у Исами. Догадайся сам. — Она училась у Ратмира. Разве это в твоих силах? Расшитое золотом кимоно взметнулось кровавыми волнами из-за резких движений Мейер. Дорогой алый шёлк, украшенный драгоценными камнями, задребезжал от взмаха кисти, разрезавшей спёртый воздух. — А теперь спроси меня ещё раз, — крепкая ладонь сжала в тисках бледную лебединую шейку. Велиар чуть не застонал от удовольствия — его личным сортом героина был садизм Катарины над ним. — В моих ли это силах? Теперь он ни капельки не сомневался — она состоит из замороженной водки с сердцевиной в виде солёного огурца. Вся её сущность — его персональный ад. Крайне аристократично трахнув вазу в коридоре на скором ходу, Велиар хлопнул дверью и щёлкнул ключом в замке совершенно не глядя. Достал из-под изумрудной накидки со стоячим воротом фотокарточку ненаглядной королевы. Чёрный блеск сатиновых волос, пронзительный взор плоского моря, поджатые влажные губы, чуть розоватые в фантазиях... Виски пульсируют, кровь кипит. Он сжимается в комок, прижимая колени к груди, и утыкаясь в них светлой головушкой. Тело колет тысяча осиных жал в попытке вернуть былое тепло. Пульс отдаётся в ушах. Велиар зажмурился сильнее. Жар разливался по внутренностям от эфемерного рая. Запах Карин — терпкий и горький. Запах роз. Он плавил его до боли. До любимой агонии. Велиар был готов лизать её пятки. Только б тонко коснуться мечты... — С ума сошёл, чёрт белобрысый! — взбесилась хлеще ведьмы Сумирэ. — Что ты себе позволяешь вообще? Мне на коврике теперь ночевать?! — Оставь меня в покое, женщина, — всё ещё таращась на милые черты, наплевательски буркнул змий. Девушка, вынужденная делить с этим наглым подлецом комнату, в тот момент возненавидела всех богов и сразу. — Если ты сейчас же не откроешь эту поганую дверь, я расскажу Карин-сан, как ты нежно пялишься на её фотографию каждый божий день! Сумирэ, злорадно хохотнув, не ожидала такой скорой реакции своего закадычного друга. Дверь в мгновение ока отперлась и заперлась на все замки. Подальше от любопытных глаз существ-доносчиков, имевшихся во дворце в изобилии. Причём, в личном услужении у небезызвестной королевы. — Откуда ты знаешь?! Теперь глотку сжимали не ему, а он. Сумирэ, задыхаясь и краснея от недостатка кислорода, вцепилась ему в длинный прилизанный хвост. Велиар зарычал хуже зверя, сильнее схватив её за выю. Освободив руку из цепких лап ненавистного лизоблюда, девушка наконец-то дала змию под дых. Тот мгновенно ослабил хватку, а Сумирэ облегчённо полетела на пол, ловя ртом воздух. Отдышавшись и поправляя бежевое платьишко, блондинка огрызнулась напоследок: — Чёртов извращенец, забываешься иногда! — Заткнись, дура! Велиар поспешил незаметно спрятать маленькую чёрно-белую Катарину, но этот не скрылось от зорких глаз Муген. — Ага, попался! Псих! — Сумасшедшая, у тебя с головой не всё в порядке! Не учили в детстве в твоём селе, что подглядывать за чужой жизнью — плохо? — Я сумасшедшая?! — подбоченилась Сумирэ, готовясь переспорить нахала. — Сам целыми днями только и делаешь, что потираешь своими ручонками фотографию госпожи! И, к твоему сведению, несчастный, я не подглядывала. Я в это время в комнате находилась! Кто виноват, что ты слепой как крот? — Ах ты ж... Кислотные речи в ответку чуть ли не пенились в воздухе бурлящим потоком. Непристойные истерики могут довести до того, что кто-то из них случайно поскользнётся на карнизе. Но, в любом случае, это — твоя жизнь. Твои слова, поступки и чувства. Тебе решать, как действовать. Не трать время, чтобы угодить кому-то. Ведь если ты с собой в хороших, всё происходящее «снаружи» уже не покажется таким неразрешимым. Иногда даже весёлым. Пускай и прибамбахнутым слегонца. Когда почва принимала бесшумные шаги Карин, Велиар слышал каждый. Она была его манией. Сумирэ, хоть и знала об этой его маленькой тайне, предпочитала молчать. Пусть мучается вместе с ней. Ведь её сердце заходилось не менее чувственным трепетом при виде уже ставших родными глаз их госпожи. Их общей королевы. Велиар же так проявлял нежность. Хоть и чуточку неадекватно.***
Мирное время ничему не учит. Не оставляет шрамов. Карин в тишине ночи рассматривала выбеленную полосу на скуле размером с указательный. А он у неё был чуть ли не паучий. Даже боги иногда отхватывают люлей. Такие пациенты, как она, знают побольше других об истинной цене жизни. У Катарины имелся один весомый изъян, стремительно загоняющий ещё не совершеннолетнюю девушку в могилу, — неумолимо прогрессирующий рак лёгких. Ей приходилось сидеть на наркотиках, используя их в качестве анальгетиков для купирования зверской боли. И она, очевидно, разительно отличалась от обычной простуды. Её что-то медленно сжирало изнутри, не торопясь убивая все эти годы. Растягивая удовольствие. Отсутствие нормальных условий жизнедеятельности в совокупности с кустарной медициной сделали своё дело. Постоянные переохлаждение, фрустрация, отсутствие регулярного питания... К сожалению, по расписанию никто не кормил. Только свинцом. Жизнь Акацуки — это вам не каникулы у бабушки. Карин знала, что умирает. Драгоценное время для лечения, когда ещё имелся мизерный шанс хоть что-то сделать, отсрочить неизбежное, было упущено. Потому что заболевания, связанные с лёгкими, в большинстве случаев вялотекущие. Заметить, как оно длительное время, аккуратно и с предельной осторожностью, насаживает тебя на крючок, — практически нереально. Эта болезнь заставила её использовать тело на пределе возможностей. Стресс — тоже довольно весомый фактор. Она совершала убийства не по воле голосов в голове или в состоянии аффекта, а перенесла таким образом сильнейшую психологическую травму. Оставить сестру, которую любила больше всего на свете, войдя в образ злодейки и не снимая маски до последнего. Потому что обязалась скрывать свои истинные чувства. Часто ей приходилось сидеть, экономя силы. Организм не выдерживал деструктивной силы шарингана. Отторгал чужеродный объект для исполнения смертных приговоров. Кровь скапливалась в лёгких. Она ею харкала, травясь собственной желчью. Карин пересаживали сердца. Было жутко больно. Подушечки пальцев ныли, шипя как бешеные гадюки, впиваясь в края операционного стола. Ибо без анестезии. Орочимару — лицо Матери-природы во плоти. Во всей её склизкой змеиной красе. Дар и проклятие.***
Итачи давал обещания, которые не мог сдержать. Может быть, в следующий раз.***
Исами резко почувствовала болезненную теплоту на продрогших плечах. Эти тонкие руки, хрупкие запястья, длинные холодные пальцы она узнала бы из тысячи. Глубина душевных руд растянулась в вечность. Перед глазами вмиг пронеслись на призрачных крыльях мучительные реминисценции, запуская в кратеры сердца бомбы потерянной весны. Сладкий дым детства застелил слезами слепое поле зрения. Мёрзлые костяшки постепенно разбивали абсолютную защиту. Забирая отчаяние, впитывая горькую соль. Оставляя лишь мягкие разводы одинокого голоса в голове. — Я всегда буду рядом. Нет прошлого. Нет будущего. Только тепло родных рук. Только шёпот шершавых губ. Израненного сердца. Воспалённых глазных яблок чистого неба. Тонущей с восходом солнца звезды в безжалостных облаках. Никто и ничто не забывается насовсем. Если можно вспомнить — можно и вернуть. Но она исчезла. Светлая тень Катарины растворилась в алом закате, тая снежинкой по краям невесомости. Пропало всё. Вместе с ней ушла надежда, тихо лелеемая изо дня в день. Маленькая мечта о выходе из тупика, а не из окна. Осталась тоска. Страдание и печаль. Одним словом. Реальность. Какой смысл возвращать того, кто однажды от тебя отказался? Но ведь так хотелось верить. В ложь до самого последнего слова. — ...А дальше молитва слов велит нам немножко постоять. До тех пор, пока не придут в спокойствие и тишину все наши чувства. И уже тогда начать чтение утренних молитв... Для своих — больной, на деле — герой. Не верит в бога. В себя не верит. Эмоции били чистым ключом. Исами возвела руку над чернявой макушкой, чтобы выбить всю дурь из сестры, но она, решив, что её собираются заключить в примирительные объятия, положила голову на ватное от неожиданности плечо. На сердце тоска, внутри кавардак и хлам. По венам течёт лишь кислотная соль. Родное тепло прошибло током. Всё, что было, не сможет изменить студёная рука. Она потащит только в землю, в чёрный ящик. Нельзя наступать на грабли, даже под бирюзовым прессом. Он не сможет изменить воспоминания. Дорогая голова обречённо лежала на задыхающейся от ругательств груди. Она не понимала азбуки её сердца, что выстукивало противоречащую действиям неприязнь. Разъярённая мышца пылала в агонии. Исами отстранила Катарину и, чуть пошатываясь, поднялась по лестнице в адово пекло. Лишь бы не с ней. Только бы не видеть взгляд чёрных стеклянных зрачков, поглотивших синие озёра без дна. Они приводили её в ужас. Пальцы ломало от боли. На махровых мозолях костяшек выступили багровые капельки сукровицы. Пришлось запихать в себя все чувства, как в мешок. Внутренности отчаянно дробились и верещали о стенки живота горошком в погремушке. Липкая и холодная грязь. Лёгкие, едва уловимые движения Карин отражались исступлением в выпученных от злости глазах Исами. Вощёной красной нитью зашивать обескровленное сердце каждый раз было выше сил. Надувать его заново. Изображать, что всё хорошо. Трепет ненависти и восхищения смешались в мурашках её кожи. Вышибать насилу доброту стало ритуалом. Рай божий — зверинец. Мутное и загадочное зеркало души, точно сизый дым, отражал все помыслы. Как и сутулая от вины спина, безжалостно рассечённая флейтой-позвоночником. Её глаза, две слезы, приносили чистейшую радость. Оскорбительную, словно пощёчина. Они отливали голубизной февральского снега. Их нужно было принимать по каплям, чтобы не отравиться досмерти. Губы тряслись от невысказанных обид. Побитой собакой согнулись плечи. Не выдержали натиска собственного гнева. Ощущая в себе пустоту. Она сама себя никогда не простит. Проще пустить себе пулю в лоб, чем её из грудной клетки. Ночь. Суровое небо с присущей ему торжественностью воспевало дифирамбы щербатой желтолицей луне. Золотом на ней проедена плешь равнодушного времени. Это подобно огорчению за Бога, когда тебя самого порют пряжкой ремня без вины. Плохо он видит, что делается на земле. Зажжённый сердечный фитиль тушил сам себя. На этом вера и кончалась. В темноте трава беззвучно орошалась слезами. Весенний день, уходя до завтра, плакал, растеряв всю гордость. С утра сызнова ею умывался на дощатом помосте безымянной реки. Маленький мальчик из снов, загорелый, золотоголовый, с пролившимся топлёным молоком в волосах, нырнул в воду вслед за месяцем. Плывёт. Утонул. Плакучие ивы пели по нему свою излюбленную панихиду. А ветер их попутно раздевал. Тело озорника плыло им навстречу. Тишина и одиночество. Блаженство. Настигло невпопад. Самое тяжёлое впереди. Скрипучие мостки пахли дождём. Тошнота поднималась от живота к сердцу, от сердца к горлу, била по носу вчерашней едой. Глаза против воли застелило солёно-жидкой пеленой. Перевесившись через ветхие перила, сгорбясь в три погибели, непереварившиеся остатки раздражения пролились фонтанчиком в водную гладь всетерпящей речки. Чтоб не мешали далее любоваться природными просторами родной деревни. Последняя минута оптического восторга завершилась ещё одним внеплановым выворотом кишок. Туча, словно наживку, заглотила ясный месяц. А душный лес поглотил Исами. Спящий и червлёный. Пора возвращаться домой. Линия смерти и линия жизни пересеклись в одной точке. На её руках явно отсутствовала «печать вразумления». Хиромантией заниматься бессмысленно. Катарине хотелось ошпарить себя кипятком, заставить хоть что-то почувствовать. Вгрызться себе в пресную окоченевшую кожу. Высечь до безобразных ран и ссадин. Изрезать тигровыми полосками. Зажаться в тисках и, наконец, лопнуть. Последняя капля терпения поглощена досуха. Человеку с загубленной жизнью ступать легко. Как пауку по трепещущей от мизерного веса смертельных грехов паутинке. Глаза Исами тонули в слезах. Рана вскрыта вновь. Резиновые губы растянулись в плотоядную улыбку. Чересчур длинные пальцы нервно сминали сигарету. Белоснежное кашне взбитыми сливками пенилось на её чернильных волосах. «Нимб» слегка подёргивался от её резких движений. Зато кольца дыма были с нежностью выпущены на волю стаей серокрылых птиц. Водя тревожными дисками белков по сторонам, ей удалось довольно быстро отыскать ненавистную спину. Мертвенно-бледное туловище развернулось пугающим оскалом рдеющего киноварью, как при отравлении угарным газом, рта. Стены оклеены туманными тенями. Завоняло горелым мясом. А от Карин — палёными ресницами. У всех завистливо скрутило живот. Она занимала слишком большое место в их жизнях. Если бы её не существовало, слава для них не имела бы вкуса. Пальцы слипались холодным потом. Завсегдатаи джунглей. Катарина насадила на клинок безмолвного и беспощадного меча двадцать восьмое по счёту тело и откинула его вбок. Как мусор. Указательным она пронзила пыльное облачко табачного дыма. Изнемогая под ярмом Орочимару. Ещё более невесомым, чем гомеопатова пилюля. Правдоподобнее раскаяния. Чувства стыда или же благодарности. Душа чистее слёз младенца. Карин кровохаркнула в его стакан. Кислую физиономию Змеиного Саннина это нисколь не тронуло. Густые сургучовые брызги застыли в немом презрении на медицинском фартуке цвета ржавого железа. Он схватил её за голое плечо. Уронил голову в тарелку с заливным. Околдованно. Одикаревши. Презрительно сузив глаза и поджав губы. Щепетильно и с болезненной беспокойностью. Дутая свинцовая фольга. Зрачки Орочимару пиявками впились в недовольный нос. В кровь будто капнули уксуса, и она свернулась кольцами гадюк в жилах. Взгляд становился коршуновым. Белки наливались кровавыми ниточками. Когти стервятника, пахнувшие эссенцией. Вспухшие пунцовые круги, издевательски задрав головёшки, повешаны червями на шнурах в лаборатории. Орочимару поблёскивал глазками, как ножами. Со стороны она казалась довольно милой. В чёрных кюлотах, кашемировом свитере цвета персика в рубчик, пушистых тапочках. Она любила тёплые вещи. Безразмерные. Чтобы прятать в них, как шило в мешке, торчащие кости и бледноту. Крепкий чёрный кофе, непременно с молоком. Она же ещё ребёнок. Пусть и рано повзрослевший. Но без сахара. Принудительные пытки. Худые руки с тонкими венами-ниточками не согревались ничем. По ним текла вода. Ледяная. От неё веяло чем-то морозно-мятным. Холодом. Её выворачивало. Наружу. Попытка достучаться до других. Откликнулась лишь затяжная депрессия. Скользкими мыслями она пробиралась в неокрепшее сознание, меняя устоявшиеся мировоззрение и восприятие. Заставила потеряться в себе и окружающих. Погрязнуть в дилеммах, захлебнуться слезами, увязнуть во лжи... И издеваться над собственным маленьким телом, изнуряя его тренировками. Наказывая шрамами. Царапинами на прозрачной коже от выкрашенных в чёрных длинных ногтей выводила узоры по выпирающим жилам. То улыбка, то ли оскал. Нежно жалея, целуя прямо в сердце. Самое бунтарское из всех. Давай просто сбежим. Что произойдёт, если мечты станут правдой? Девочка моя сладкая, такие мы мрази с тобой. — Почему ты должна скрывать свои чувства? — У меня их нет. Сопротивляясь изо всех сил, можно поверить в их отсутствие чего угодно. Слёзы лгали. А вот зрачки... Чистая правда. Смысла бояться счастья не было: его нет. Всю жизнь пытаясь сбежать, можно умереть. Питаясь иллюзиями, живя исскуством, засыпая только в гробу. Уходя в никуда. Тебе это всё снится. Просто живя, пока не умрёшь. Ужасно лёгко быть бесчувственным днём, зато ночью... Это совсем другое дело. Сжимая в руках, исцеляя её ожоги. Вместе захлёбываясь в рассвете. В такие моменты хочется жить. Любить друг друга было самым изощрённым методом самоуничтожения. Ведь нужно убить то, что любишь. Пока оно не убило тебя. Ей не дожить до двадцати. Надеясь, что любовь как сон — умрёт с восходом солнца. Но эти мгновения имели привкус вечности. Остановив на секунду ход мыслей-скакунов, осознавая, что всё могло бы сложиться иначе, не встреть она этого человека. Бесконечная пустота. Они одни в этом мире. Не резать же вены? Лучший друг покинет, исчезнет всё, что любишь. Пораскинуть пора мозгами. Кому, кроме себя, ты ещё нужен? В своём мире не ты хозяин. Подобная возможность не учитывается. Вся жизнь — секция плавания, а ты в ней — недорезанная паршивая свинья. Кривая и лицемерная. Дотронуться до звезды и почувствовать себя нужным этому миру. Место для пустых. Вы уже в аду. Храни меня бог. Против всех, самый злой и страшный. Свёл всю яркость на нет. Имея лишь глупое положение человека, рвущегося к цели, которая ему не нужна. Человеку нужен человек. Мутант в сердце и ваших кривых руках. На век сохранив этот вечер в груди, тихо прошептать: — Скатертью дорога! Уродуя и убивая на расстоянии. Сохраняя в тепле вечную мерзлоту наших душ. Рай умещается в пакетике. Рядом с симуляторами и эйфоретиками. Уместились в вагоне солёными груздями в банке на захламлённой полке. Почему бы не убегать от реальности, раз она так отвратительна? Никогда не стоит жалеть о чём-то, что когда-то было именно тем, чего хотелось. Искренне. Всей душой. Мир перевёрнут и искажён. В нём нет смысла. Твои глаза для меня — палачи. Ну же, не мелочись. Я хочу слушать твой голос, чтоб спокойно уснуть. Весна холодна. Я мёрзну до дрожи. На чёрном полотне белые точки, как гнойники. В поисках выхода ветер бьёт по вискам. Температурю. Всё на ладони, дотошно, детально. Ночь обнажила свой лютый оскал. Куснёт волчьей пастью за холодную шею — и смерть. Яма глубокая. Могильные слёзы. Ты же так любишь меня убивать. Трупные пятна на детском лице. Ты посадишь у могилы тюльпаны. В ней полно моей мёртвой любви. Закопай и себя этой мёртвой землёй. Усни вместе со мной. Собачья порода в людском обличьи. Мы очерчены и покорёжены. Внутренности просятся наружу. Под ногтями грязь. Пищевая цепь утробы размалёвана кистью из конского хвоста. Сердце рвётся к тебе. Ты лучше всех. Для них не существовало Вселенной. Мечтая возвести из руин абсолютно новую — совершенную реальность. Из нетленных и прочных материй, эфиром уносящих вязкую грусть. Она смело приняла этот бой. Умирая раз за разом за свои идеалы. На кон этой игры без правил поставив свою жизнь. Изгоем, но не прогнувшись системе. Через тернии к вечности звёзд. Один разрез рассекает дыхание в лёгких. Оттачивает свои навыки в пламени страсти. Совершенство — её единственный грех. Криком тысячи птиц касается молнии. Милость, «поблажка фюрера», охватывает радужную оболочку. Она бережёт себя для неё. Жива лишь ради того, чтобы умереть от её руки. Выращивает боль острее меча годами. Это ли не настоящая преданность? Грусть, печаль, тоска... Рассекая людские волны на полном ходу, растворяясь в них, плывя на дно. Разгар цветения айвы. Путешествующий спокойный тигр и дракон дождя. — Это она? — глядя на отточенные и выверенные до мелочей движения, обомлело, но с высокомерным пренебрежением сощурилась яркая белокурая девушка модельной внешности с холодным лицом. — Да, — гордо ответил Велиар, будто хвастался трофеем. Но он принадлежал другому человеку. — Ханзо не рассказывал, откуда привёз её? — Из ныне американской колонии, Окинавы. Пёстрые клинья красного сукна. Щёки под его цвет судачат румянцем. Сумирэ на лёгких крылышках своей юбчонки перепорхнула поближе к своей «химе». — Карин, наша айвочка, — сюсюкалась Сумирэ с насупившейся, словно сурикат, особой. Пламенем спички на мосту гасла щенячья улыбка чересчур живой блондинки. — Что это? — Праздный интерес, — равнодушно ответила шикарная Виктория, известная в узких кругах как «Фанни Валентайн». А именно среди посетителей ночного клуба «Кит-Кат». Так хотелось верить. В ложь до самого последнего слова. Ты лучше всех. Спонсор моего настроения. — Алкоголь — это яд. Зачем ты его пьёшь? Безбожно и на большой скорости «айвочка» поглощала литры спирта после тренировочки. Внутри неё снова что-то гасло. — Потому что внутри меня есть вещи, которые я хочу убить. Не успев открыть глаза — клубы дыма аж до потолка. Как бегство от скандалов, детства, того же пьянства. Бегство от самой себя. Сотвори себя сама. Уйдя с концами незаметно, выгори, будто смола. — Сила — всего лишь сила. Она зависит от её владельца. Паутины из замесов. Становились ближе к солнцу, которого нет. Пить, чтобы не впускать внутрь сплин. И дьявол не лгал, что прежде так не любил. — Я прошу прощения за прошлого себя. Хотя и на то были свои причины. Всё моё прошлое — сплошные сожаления. Я предпочитаю выходить из бытия. Все друзья — притворщики. Ненавижу своё отражение. Никто никогда не поймёт меня. Доброту стоит засунуть поглубже, замотав рваными струнами души, чтобы ни у кого не возникло желания воспользоваться тем, что они приняли за слабость. Слёзы текут с головы до ног. Удобнее говорить о проблемах в прошедшем времени. Дрейфует увядший горизонт. Борясь за мир с оружием в руках. За угасающую жизнь. В ненависти истекая кровавыми слезами, чтобы зайти так далеко. Забрав последнее дыхание, идя к бесконечности. С тьмой, запертой внутри. С ядрёной болью.
