Враг в отражении
2 января 2021 г., 02:00
Шли годы. У страны выросли могучие крылья…
Ложь и безнаказанность.
— Все бывшие Акацуки — жалкие неудачники. Сасори, вон, в куклы в детском театре играет на потёху малявок, а Кисаме горбатится почти задарма дрессировщиком дельфинов в цирке… О чём вообще речь? Три косые нити жёлтого огня пересеклись в одной точке. Он шёл по своей тени, вновь втаптывая её в узорчатую грязь кривой дорожки собственной жизни. Снова и снова. Она изгибалась, уводя его всё выше от воды. Бороздила гребень неисчислимых, будто сныть, холмов. Уходя вниз. Увлекая взгляд. Мысли вперёд. Под тихие зелёные своды. К круглому глазу часов. Но всё ещё слишком далёкому от кубической башни крон, тёмной тучей нависнув над мятежной макушкой. Жизнь, наверное, бесценна. Но только не своя. — Ты ошибаешься, думая, что искусство отвечает на вопросы. Это не пропаганда. Оно их задаёт. Рожи похмельные, кровоподтёки ртов, вставали по очереди за стаканом воды. — Секта свободных и весёлых наёмных убийц, с тематическими вечеринками по пятницам, между прочим! Чувствуешь боль. Но только, когда теряешь. Приглашение на казнь?***
Демонтаж ребёнка. Ханзо заметил лёгкое шевеление под матрасом. В тот момент, когда Мацумото пронзил Аншеля, он внимательно следил за этой неподвижной тенью. Она всего на долю секунды колыхнулась, что не осталось им незамеченным. — Позвольте мне, Мацумото-сан, — опередил мужчину самурай в белом смокинге со всей кровожадностью, присущей ему. — Я сам. Жизнь испорчена до предела. Мацумото довольно протянул ему катану, похотливо прыснув. Ханзо, медленно вытянув её, в последний раз взглянул в глаза Марисе. Они были полны решимости, без капли мольбы или же жалости, смотрели прямо в отсутствующую у Хаттори душу. Мгновение — и он пронзил её грудную клетку остриём катаны, оставив пробоину в сердце. Капли горячей крови тягучими струйками сквозь матрас беспомощно бились об оцепеневшую Катарину. Она не чувствовала. От испуга всё тело онемело. Застыла. Непрекращающийся хохот звенел в висках истуканом, проделывая дыру в сознании. Не способная терпеть эту боль, Карин пулей вскочила из-под кровати, не давая впасть своему телу в объятия тесного морока страха. Дабы вырвать звук из липкой глотки урода, гнусно плюнув в неё. Полумрак. Полумесяц. Полумаска. Вспышка. Сопли. Обломки лиц. Она отпечаталась изнанкой в простреленной стене. Ханзо одним движением отшвырнул её. Мацумото, будто в припадке, долго и безудержно ржал. Самурай показушно ухмыльнулся, поправив выбившуюся сальную прядь. Аж вспотел. А потом эти черти исчезли в темноте. Гнида в белом поджёг дом, шандарахнули окна с занавесью от луны. Фиолетово. Пускай играют галюны с запахом гари. Я хочу быть душевнобольным. Куда катится жизнь? Остановись, сука! Это пожар. И нет надобности в подробностях описывать ожоги. Громко рыдать. Умолять вернуться. Одинокая. Никому не нужная. И всё, что остаётся, последний шанс обрести смысл — месть. Чтобы не покончить с собой от безысходности. Хочешь сделать меня лучше? Воткни мне в сердце нож. Даже так ты не причинишь мне боль. Я не испытаю её, пока не случится что-нибудь с ней. — Я хотел показать, что человек может восстановить свои связи с жизнью посредством обновления тех оснований, на которых зиждется его душа. Это и являет собою жертвоприношение каждого поколения. Пойдём со мной. В бездну. Пожертвовала детством ради взрослых проблем. — Надо было и девчонке глаза вырвать. — Не было нужды. Они бесполезны. Тем более, от дома не осталось ни щепки. — Хм, на твоей совести, Ханзо… — наплевательски фыркнул Мацумото. На моих часах всегда слишком поздно. Никчёмный октябрь. — Уже очнулась? Сплошь мрак. Катарина осторожно приоткрыла один глаз. Она мертва? Это всё галлюцинация? Чёрно. Ничего. Она родилась заново. — Не бойся, — приторно дружелюбный голос противно засвирбел в ушах. — Мы тебя не обидим. Его часики тикали. Сухой пульс разрушающегося изнутри человека. Он бросал кунаи с безжизненной спешностью. Дотошно и выверенно. По натренированному астеническому телу стекали серебристые капельки пота. Бледная белая кожа, чистейший снег, оттеняла угольные пряди до плеч. Ханзо, сосредоточенно глядя куда-то в одну точку, перевязывал запястье. Мутные глаза были прикрыты косой чёлкой. Влажные додумки девятилетней девочки о мускулах и рельефе завораживали её не на шутку. Приводили в экстаз. — Выйди оттуда, — не отрывая пустого взгляда в угол, между делом проговорил Хидэаки. Будто бы сам с собой. Катарина встрепенулась. Начинать креститься? Произведение искусств. Венец божественного творения. Лиловый свет освещал его ниспадающие на закорки локоны. Они снизошли. Карин не думала, что вознесётся от красоты или от чувств. Будто он был не из плоти и крови. Священный. Агнец. Грех в смысле самом серьёзном. Сердце замедлило бит. Душа бросилась в пятки. Ты для меня абсолютная судьба. Распятая сном, она вздрогнула. Луна, эта сука помешанная, сломанным глазом жёлтого снега прятала грязные слёзы. — Мразь! Ты убил мою мать! — Я не планировал убивать Марисе, — спокойно ответил Ханзо, подперев до онемения рукой щёку. Излюбленная поза. — Видишь ли, это был приказ. Я был обыкновенным исполнителем. Тем более, Карин… — он слегка хохотнул, как бы невзначай. Само вырвалось. — Тебе меня, при всём желании, не одолеть. Хоть ты тресни. Я не Мацумото. Этот жалкий трус и в подмётки мне не годится. Или же ты с серьёзной миной и пеной у рта будешь стоять и доказывать, что какая-то малолетка сможет меня убить? Ошибаешься, дорогуша. Отдохни. Соберись с мыслями, приди в себя. Остынь, в конце концов. Ты ещё успеешь свести со мной счёты… Ханзо явно над чем-то крепко задумался, на миг словно провалившись в прострацию. — Но не сейчас. Сейчас ты уберёшь разведённый тобой бардак и подумаешь над своим поведением. Карин злобно сверлила его взглядом. Ненависть была готова выжечь всё существо Хаттори наскозь. А он, видя это, лишь смеялся. Этот отвратительно надменный смех ещё очень долго будет стоять в Карининых ушах. — Не нужно прыгать выше головы, детка. Знай своё место. Выпендриваешься, как и твоя мамаша… — Не смей произносить её имя, сука! — мгновенно подлетела к нему Катарина и приставила нож к самодовольной глотке. — Тварь, падла… Ты за всё мне ответишь! Самурай, особо не напрягаясь, вывернул её руку до адовой боли в предплечье. — Я же сказал, — хладнокровно глядел он на причиняемые собственноручно страдания. Парализованная Карин скорчилась против воли. — Не лезь на рожон. Иначе я прикончу тебя и даже глазом не моргну. Смирись. У тебя нет выбора, если ты хочешь жить. А не умереть под забором, как собака. Ханзо сильнее вывернул её ладонь, заставив девочку завопить во всё горло. — Теперь это моя рука. Она должна быть сильной. Пока что ты всего лишь импульсивная, истеричная дура. Тебе далеко до Марисе. Позорище. А ведь она всегда старалась держать себя в руках… Ну, кроме нашей последней встречи. Думаю, получив удар под рёбра она была не слишком довольна… Вместо вертевшихся на языке оскорблений, Карин пнула изо всей оставшейся в ней силы не в меру разговорчивому Ханзо под дых. И выдохнула со спокойной душой. Боль в руке перестала казаться такой невыносимой. Хоть что-то. Она облегчённо закрыла глаза. Уголки губ слегка дрогнули. Это только начало. Для Ханзо же этот пинок был, словно комариный укус. Ничтожный и не способный ему навредить. Ему было плевать. Он знал, что закаляет её волю. Делает из Карин бойца. Но при этом оставляет за собой право распоряжаться её жизнью так, как ему нужно. Она всегда будет против. А ему это только на руку. — Твоя сестричка... — занудно завёл болезненную трель Хидэ. — Жива. Пока что. Всё зависит от тебя, Карин. Внутренний голос кричал: «Подави волю. Не совершай ошибку». Чем больше он узнавал людей, тем больше нравились собаки. Каждый, кто ходит на двух ногах, — враг. — Я ловлю ангельские прикосновения ветpa, что так нежнo треплет мои волосы… И теперь, когда я стою нa краю, и душa моя лежит на дне, опустошенная мирской бренностью, мнe остаётся лишь сделать последний шаг. Хаттори Ханзо топился в волнах собственного голоса. Полном просветлённости и муки. В него будто впился демон, пожирая его так рьяно обожествляемые плоть и кровь. Вслепую нёсся ещё один коварный день, удар врага, новая битва. В них он бременем тащил старые раны. Боль ощущалась даже сквозь нервные щелчки в висках. Самурай обхватил её маленькое и хрупкое тельце, легко сдерживая слабосильный гнев. Напрягала лишь смертоносная нацеленность действий Карин. Теперь же он не смеет выпустить щуплую, но цепкую девчонку. Она сама выколет ему глаза. После торопливого и слабого удара, Катарина обмякла, рухнув в его надёжные объятия. Глупышка застряла среди запутавшегося клубка своей невидимой жизни. В тёмном безнадёжном вопле безгласной горести. Хидэаки уверенно подхватил её на руки, девочка лишь слегка дёрнулась от неожиданности. Но взгляд был решительным. Обезглавленная агония. Безъязыковая, безглазая. Только шум и ярость Карин, на миг сверкнувшие алым. — Жил на свете один самурай, звали его Тачибана Доусецу. Однажды он возвращался с очередного задания от своего сёгуна, собираясь переждать бушующий ливень под кроной могучего дуба. У него был меч, за остроту и точность прозванный Чидори — «Тысяча Птиц». Бог грома Райдзин решил убить воина, что осмелился тягаться с ним по силе, спустившись с небес в обличии молнии. Эта молния ударила в дерево, практически сразив Тачибану, но не сумела — самурай разрезал её на две равные части, сразив таким образом затаившегося в ней бога. После этого нападения, в подтверждение собственной силы, что могла сравниться с божественной, Доусецу переименовал клинок в Райкири, «Разрезающий Молнию». Солнца грейпфрут сгнил, все хохочут вразнобой. Расчеловечены. Тёк по коридору им навстречу ненужный, как моча, индус. С уриной вместо слов в чёрном рту. Слетелись, будто мухи на труп. — Твоя спутница… Дочь, а может — жена? — усмехнулся владелец отеля в Индии с кобельей физиономией, где в пугливой синеглазке могли разглядеть рабыню для плотских утех. — Не твоя забота, — вкрадчиво осведомил не в меру любопытного мужчину Ханзо. — Как знаешь, — пожал плечами он. — Я лишь хотел сказать, что она невероятно, просто чертовски хороша! Тебе, в любом случае, повезло. Самурай окинул его презрительным прищуром. Но это вовсе не означало, что он не гордился «своей девочкой». — Отнюдь. Это моя первоочерёдная головная боль.
