Связанные кровью

В конце концов, мы все одной породы. Твои мотивы не имеют никакого значения. Религия, идеология, ресурсы, земля, боль, любовь или что-то ещё. Причина не имеет предтечи. Этого недостаточно, чтобы начать войну. Война никогда не перестанет существовать.

      — Хоть я и тянусь к людям, но для меня сам процесс построения взаимоотношений довольно болезненный. А всё потому, что я имею опыт за спиной, отягощающий меня в этом плане. Я далеко не идеальный герой и не пример для подражания по части самосовершенствования для подростка. «Меня никто не любит, никто не признаёт» — лучшая демотивация для пубертата. Один сплошной деструктив. Подросток по своей сущности — ёж. Вредный и колючий. Поверь мне, я же всё-таки педагог. Вся мысль и суть их отталкивающего поведения в поиске понимания. Они пытаются его достичь, при этом отбивая желание приближаться к ним хотя бы на километр. Нужно было всего лишь позволить кому-то прикоснуться к тебе. Стать ближе. Общество движется вперёд и развивается. То, что есть сейчас, разительно отличается от того, что было двадцать лет назад. Мысль, придуманная в восемнадцатом веке классиками литературы, актуальна и по сей день. Всегда можно найти нечто, способное помочь тебе преодолеть трудности на твоём пути. Борьбу внутри тебя. С людьми, с обществом. Сейчас ты проходишь путь взросления, пересмотра собственной жизненной позиции. А ведь когда-то считала её незыблемой. Таким образом ты становишься человеком.       Изначально испытывая комплексы по поводу гениальности своей сестры и малой толике внимания к тебе со стороны окружающих, твоя нелюбовь к ней переросла в злобу после убийства родителей. Месть больше не сброс пара для тебя, а смысл жизни. Идея фикс. Миссия, ниспосланная тебе свыше. Но и это ты перерастёшь. Уж поверь мне. Убийство Карин ничего не решит. Нужно сменить слепую ярость хотя бы на выборочную.       Ему почти пятьдесят и он всё ещё не нашёл своё место.       — Я не требую целого мира, но мне нужно больше, чем ничего.

***

      — Ты один никогда не отворачивался от меня, — Хидэ отвёл покрасневшие глаза в сторону расцветающего увядающей охрой солнца. Чтобы он не уличил его слёз. Последнюю брешь. — Несмотря ни на что. Не слепо игнорировал мои косяки или же пытался обидеть, тем самым проучив. Ты спасал меня раз за разом. Оберегал ото всех. Не давал замкнуться в себе. Всегда был рядом, чтобы помочь и понять мои чувства. Я же никак не мог избавиться от своих чувств к тебе. Я уже не представлял своей жизни без тебя. Ты единственный, кто по-настоящему понял мою боль. Между нами особенные чувства и отношения. Понимаешь, о чём я? Они выше дружбы, любви или чего бы то ни было ещё. Это узы, которые будут существовать даже после нашей смерти. Мы всё равно вернёмся к истокам.       Ратмир на самом деле не смотрел на Хидэаки сквозь искажающую призму привлекательной внешности или же мнимого пафоса. Он видел скрытые от посторонних, напрочь закрытых глаз потаённые струны его щепетильной души. Они не были связаны родством. Эта связь и впрямь была выше плоти и крови.       Никто не скажет, почему. Куда ему идти, если не к нему?       Будущего нет.       На кладбище не будет проблем. День, который не придёт.       Смотри, не обожгись, когда соберёшься плавить кнопки в социальных лифтах.       Осенний ветер. Ни веселья, ни порядка. Жизнь давно в упадке.       Мальчик уже в нашем доме.       А теперь обратно в аниме.       — Откуда тебе знать, какую темноту в мою душу принесло твоё отсутствие? Сердце без устали рвалось к тебе. Я не выбирал тебя. Само время всё решило за меня. Мой лучший друг. Аж теплее стало. Это меня лечит.       Зажигая огни на дне, Ратмир гнул свою линию. Тем самым спасая линию жизни другого человека.       — Мой единственный друг. Человек, живущий исключительно для других. Ради такого вождя я бы убивал партийных свиней, пока руки не отсохнут. И продолжил бы делать это ногами.       Всё меньше звучало слов, которым Хидэаки верил. Годы и лета не кончали долгую муку разлуки. Оставалось только забыть. А сейчас словно снова держал его руку. Но теперь он не сможет её отпустить. И через сожжённые мосты найдётся переправа. Сломанные часы восстановят свой ход. Шёпот сменит крик закончившихся слов. Придёт осознание прожитого. Что это не просто горький опыт.       Палец будто привязан к дулу. Вся жизнь — чья-то вина. Они не дрожат, как скотины, в ожидании судного дня. Схема проста. Стираешь память. Представь, что карандашный росчерк ластиком.       Сонный блеск души не гас, поддерживаемый лунным светом в небесах. Желая услышать вновь громкий смех. Глядя на ровный бег судьбы сквозь солнца свет. Звёздный час его мечты. Он — целый мир. И он — пыль. Обнажая перед ним свой обречённый лик, не осталось ничего от измельчённой жизнью доброй воли.       Дым костра плавно обращался в кольца. Стремился к облакам. Развязывая узел петли на шее. Принимая иной исход развития событий. Погоду не исправишь зонтом. Тормозя на полпути, отрекаясь от себя, голоса звали прямиком к заре. Эта вера в прекрасное сокрушила неугодный массам интерес.       Раньше он не следил за словами, а следовал. Его ангел хранил молодые сердца неокрепших умов. Своим огнём Ратмир заставил и его гореть до тла. Хидэ хотел этого тепла. В нём всё ещё жили прощение и любовь. Но они были погребены под пеплом презрения к собственной жизни, заставляя пренебрегать и чужими.       Он придумал свой мир — радости, счастья, любви и заботы. Однако стоит лишь растаять снегу перемен — ростки безжалостно растопчут ногами. Никто уже ему не поможет. Не просили рождаться Мессией.       Все так хотели бы кем-то гордиться. Только не нами.       Фасуя гладкие эмоции по частям, нашлись прохожие лица, что услышали его немой зов под водой.       — Мы обязательно встретимся, слышишь? Я знаю, ты сможешь меня найти.       Хидэ оттолкнулся от дна, цепляясь в пушистое брюхо неба руками. Жаром скитающегося сердца взращиваемая долгие годы пустота растворилась по крупицам. Не удержать обломки капель закатного всполоха, не утратив белизны сияния. Угли желаний кипели безмятежностью. Выкипая и теряя вес. Почву под собою. Крушились шорохи того, кто стал ветром. Не отыскать и не сказать. Жалеть.       Бездыханная грань покинет горло твоё звуком ломанных слов. Всхлипами забытых звёзд.       — Что же такое «любовь», по-твоему? Когда ты не можешь выносить своих собственных страданий, глядя на того, кто тебе дорог, настолько, что готова убить его? Чтоб не мучился, что ли? Это твои личные проблемы. Любовь — способность преодолевать тяготы ради человека, которого ты любишь. Она определяется не твоими страданиями. Кроме тебя они никого не касаются. И уж тем более не дают тебе право убивать объект своей любви, оправдывая этот подлый поступок мнимой жалостью. Ты понятия не имеешь ни обо мне, ни о моих чувствах. Не дала мне и шанса, не объяснила ситуации. Разве так поступают друзья?       Хидэаки разочарованно взглянул на Марисе. Его не трогали выступившие на глазах девушки слёзы, как и оправдания.       — Ты слабачка, Марисе. Как человек, как ниндзя. Как и твои чувства.       Давил на больное.       — Даже сейчас ты не пытаешься понять меня, больше думая о себе и том, как останешься в «одиночестве» после моего ухода. Тебе глубоко плевать на мои цели. В погоне за удовлетворением собственных желаний проявляется лишь твой бескомпромиссный эгоизм.       Побывал во тьме, принял её, нёс внутри себя и в конечном счёте смог отказаться от неё.       — У меня нет причин любить тебя. То, что я помог тебе избавиться от больного папаши, не повод для любви. Ты не имеешь никакого отношения к моим грехам. Люби Ратмира, он больше этого достоин.       Любит её. Мозги.       Несправедливо.       — Ты же не тупая сука, чтобы упиваться чужой болью.

***

      Их клинки и глаза словно выливались в один раскалённый металл. Столкновение. Невесомость.       Карин лишь улыбнулась. Чисто и просто. Без лишних слов и эмоций. Не злобно, не насмехаясь, не стремясь уязвить. Так, как никогда бы не улыбнулась её сестра.       — Блядь, почему так больно сильно... — прикусила язык Исами, чувствуя, как руки Айрин и Рокки предохраняют её от неравной схватки. Такое поведение, такая улыбка раздражали гораздо больше ответной и понятной для неё реакции. — Я ненавижу тебя всем сердцем, сука! Как и твою ложь.       Так же сильно, как и люблю.       — Для чего действительно нужна смелость, так это для искренности.       Пустые разговоры круглосуточно. Грусть на лице. Остановка сердца.       Завтра и никогда.       Губы Катарины еле заметно подрагивали. В ясных голубых глазах, почудилось на миг, застыла соль непролитых слёз.       — Почему ты всегда врёшь? Так неуверенна в себе, да? Не забудь, что ты такая же рабыня якудз, этих чёртовых живодёров. Не обольщайся.       А что, если пустота не вокруг, а внутри? Завтра явно станет лучше.       Иначе нельзя.       — Запоминай, сестрёнка, — тихо прошептала Карин, игнорируя её поэтичное раздражение. — Всем нужно, чтобы ты была как машина. Никому тут твоя личность строптивая не нужна, — великое битничество закончилось, она впала в уныние от своего «бродяги Дхармы». — Как же я устала от тебя. Вся в них.       Всё размыто безразличием. Исами превратилась в ад из красных цветов. Она горела. Но, к несчастью, яркие краски вгоняли в депрессию Катарину.       Не воздержалась, как говорится. Стала готкой.       — Твои страдания никому не интересны, а эта пустота внутри будет поглощать всю оставшуюся жизнь. Ты ещё будешь благодарна за то, что всё пошло не так, как тебе хотелось.       Когда тоску не передать словами, станцуй на слезах.       — Твоё место не здесь. Круг беззаботных подонков не для тебя.       Закопай меня поглубже. Не в сырую землю. А из памяти с душой выкопай могилу. Каждый новый день — попытка не думать о ней, забыть её. Она бы убила Катарину хотя бы для того, чтобы нормально жить.       — То, что я чувствую, ты никогда не поймёшь.       Белый свет озарил бликами посеревшие бельмы.       «— Иду я во тьме, но не тьма меня окружает. Это мрак незнания и непонимания. И не разглядеть мне за его пеленой то, что меня подстерегает. Лишь чувствами могу отыскать я нужную дорогу».

Ну что, снова остался один?

***

      Дом — то место, где царит полный покой.       Самый худший кошмар.       Тяжело дыша в тёмной комнате, вдыхая руины кислых дней, он чувствовал, что сгнивает заживо. Чтоб лучше справляться с ненавистным временем суток, рисовал шрамы на уставшем от паскудства толпы теле.       Безупречный.       Маленький грязный секретик.       «Мёртв внутри» одним словом.       Прощая самого себя, раз за разом разбиваясь об отрицание действительности. Смысла прятаться нет. Оно, пожирающее и поглощающее его изнутри, никуда не исчезнет.       Связанный обетом молчания с собственной постелью, маски треснули морщинами ворчливых и занудных. Чёрный юмор уже не тот. Одиночество с распахнутыми глазами. Самосожжение напоказ. Критика политики.       Напуган. Голова кружится от восторга. Навязчивый, но такой желанный образ смерти восполнил тупики в его мыслях.       Любовь к вискам из дула пистолета.       Курткобейнуться, что ли?       Приходи искать эту булочку с корицей на краю моста, с лезвием в руке и петлёй на шее.       Токсичный смысл жизни.       Фрея, Эрик...       — Мой отец был довольно жестоким и властным человеком. Таким я его запомнил. На голову матери мы втроём, вместе со старшей сестрой и младшим братом, водрузили нерукотворный нимб.       Счастье прошлых дней безвозвратно утрачено.       Оказалось, что его так легко забыть. Заглушить словами. Я уже не в силах осознавать рок собственных действий. Во благо семьи, как думал я по ошибке. Одна паршивая овца может ввести всё стадо в заблуждение. Загнобить неведомой ложью. И сломить.       Таким нельзя рожать. Приостановить бешенство матки хирургическим путём. Их уже нет. Но они по-прежнему губят меня образами из моей же памяти.       Я здесь один. Уже не нужно столько слов.       Это не сравнится с ними живыми. Моё лицо болит.       Папа, прости меня. За предательство. Мотив её любви — твои деньги. А мы незаслуженно остаёмся без внимания.       Вот и я теперь не хочу меняться.       Я бы забыл всё это. Но не могу. Ничто уже не заполнит этот пробел внутри. Отпустить бы.       Однако я и не пытался вернуть.       Один вопрос в голове.       Как после этого кого-то любить?       Мы топили друг друга.       Злость.       Размозжить черепушку. Вырвать глотку. Всё мало.       Посадить на цепь.       Я в ответе за то, с кем спит моя.       Мама. А я и не знал.       Менты не спасут. Хозяйка идёт. Ей так страшно. Вечно. Моя честная. Как твоя проклятая нация. Подлегла. Подстилка. Променяла. Сука продажная. Нимфоманка. Красится. Дети прячутся.       Им тоже страшно.       Крысиный яд всё ещё на балконе.       Тебе не справится. Твой личный сорт рэкетиров.       Планы плавятся. Ты таешь на глазах. Тонешь во льдах «Талки».       Встать в хоровод. Майор идёт.       Не бойся. Не прощу.       Тупишь глаза. И мозгами.       Тебе не нравится? И им не нравится.       Сыновья спят. Молчат.       Никто уже не спасёт.       Зоркий глаз Кагеямы слепили пурпурные огоньки. Киллер Квир уже не тот.       Сквозь чёрную флисовую маску зелёными фонарями отсвечивали искривлённые хрусталики. Синий экран смерти изрядно портит зрение.       С красным «Честаком» в зубах, Феликс лениво высматривал своего абрикоса.       Склифы в бэд-трипе.       Всё подсознание вылазит наружу. Всё плохое, что в нём было. Употребил на грудь. Оценивать себя ниже плинтуса, через призму всего этого кошмара, стало нормой в самом извращённом смысле. Кажется, будто любой выбор, сделанный в этой жалкой жизни, был неверным.       Хочется завыть от того, время уже не вернуть. «Правильный» выбор сделать нельзя.       Циклы прихода периодически и методично возвращают к одной мысли, которую на трезвую голову сформулироввть не получилось бы. Как и сейчас. Она просто крутится перманентной кашей, связывая несвязное. Заставляя ненавидеть самого себя ещё больше, ещё чаще. Будто этого ему не хватало.       Путешествие в чёрные дыры собственного подсознания до добра не доведёт.       Они уже гонятся, смерть притаилась под всеми кустами этого прогнившего городка.       Отражение распадалось на фрактальные осколки из отвращения и злобы. Солипсизм становится основой мировоззрения.       Слова исходили, словно из чудовищной воронки. Горло иссохло. Оно пыталось выдавить голос. Пальцы свело чёрной судорогой. Им холодно. Мыслям в черепушке крохотно. Неведомой доселе болью.       Время выгорело. Захлебнулось рвотой.       — Если будешь плакать, то я буду плакать тоже.       Все вокруг тупые. Кроме них. На том и сошлись.       В Виктории словно проснулся доселе неведомый материнский инстинкт к этому молодому человеку. Ему было необязательно оправдывать её ожидания, чтобы она любила его и гордилась им. Фанни верила в Феликса. Он был для неё особенным. Осталось лишь вытащить черноту из холодной души наружу.       Он не рос победителем. Родился и ладно. Феликс уже вырос никем. Зато честно.       Жизнь стягивала нервы в струну. Она фальшивила.       Никчёмная плоть его годилась лишь для удобрений. Арестант собственной грудной клетки.       Все ещё просыпаться было так удивительно, ведь порой казалось, что сердце не выдержит и остановится от количества загонов. И приходов.       Это край чудес. В нём родился — в нём же исчез. Родители Феликса вместо «прости меня, пожалуйста» говорили «есть будешь?»       Сердце рвалось к ним, желало вновь окунуться в их токсичные отношения. Когда они ещё были живы. А мозг говорил «ты дурак, иди выпей пива и успокойся».       — У меня нет никаких талантов. Я хочу самореализоваться через вандализм.       У него всё будет иначе. Он необычный пассажир. Особенный мальчик.       Ведь сталкер вышел из зоны комфорта.       Он — кипяток.       — Я из тех людей, кто предпочитает быть сам по себе. Мне не нравится, когда кто-либо вторгается в моё личное пространство.       Невозможность побыть одному раньше коробила его до приступов эпилепсии.       В какой-то момент это прошло. Они с Фанни начали делиться друг с другом своими печалями и радостями без алкоголя, мечтами без наркотиков, общались без сигарет. Подбадривали, когда это было нужно. Он рассказывал ей всё, что беспокоило его. Что другим было безразлично, а этой ванильной блондинке на пилоне почему-то нет. Поэтому они и стали ближе.       — Когда я вижу, как ты страдаешь, мне становится... больно. Каждый раз, видя эти измученные глаза, я думаю о тебе снова и снова. И очень переживаю. Я понимаю всё, что ты чувствовал тогда.       Мир настолько испортился, что когда видишь перед собой чистого и искреннего человека, то ищешь в этом подвох. Хоть это и не был он.       Ходод бетонных стен доводил до асфиксии. Близилась бессоная полярная ночь. Весь город в сугробах по пояс.       Боль не уходила ни на закате дня, ни на рассвете нового. Его боль не меняла форму, подобно нахлынувшим волнам, не приходила точно по расписанию. Она сидела в нём. Как у себя дома. Он есть боль.       — Однажды я наконец-то проснусь.       Покончив с собою, уничтожить весь мир? Мудрое решение. Но он не мог так поступить с ним.       — Подумай об Эрике.       Каждый день просыпается, надеясь увидеть заснеженный родной двор за окном. Но там только голые деревья и серые дома.       Он вновь под стиральным порошком. Под корректором. Если бы.       Не оставляй меня. Пожалуйста.       Тихая зимняя ночь. Лишь ветки еле-еле покачиваются от холодного ветра.       Этот город молчит. Этот город устал.       Тянет руку — действительность ломает его пальцы в ответ.       На мгновение он замер. Пау-пау прямо в сердце. Из его же пистолетика. Мороз заметно заметал скелет Феликса. Зима уже близко.       Ни шагу назад.       Он бы хотел улететь из царства холодных сердец. Убеждал себя, что это его место. Среди берегов в корках льда. Горьких слёз из белого инея. Только он тут застрял.       Где родился, там и замёрз.       — Мой самурай разбил мне сердце. Но ещё может спасти твоё.       Хидэ резко возник внутри системы его концентрированной неволи.       Голосок такой приятный. Шершавый. Проблески улыбки — грелка для души.       Феликса стошнило с первого взгляда.       — Ты выглядишь, как манекен. Бледное лицо, на губах кровь, — Хидэаки глубоко полоснул взглядом Викторию, нервно курившую приторные сигареты в сторонке. Она старалась скрыть от цепких глаз, что слишком взволнована за закованного вьюгой трагедий в лёд юношу. А тот, будто унесённый ветром, даже не дышал. — Ты труп?       — Наркоман, — не мигая, ответил Феликс. Хотелось избежать викторины.       — А я гомик.       Феликс нахмурился. Он принимает его за идиота?       — Не воспринимай всерьёз, — хохотнула, жалея себя, стриптизёрша. Каплями для глаз уже не оправдаться. — Прошу. Дай ему шанс.        Хидэаки не нуждался в любви Фанни, поэтому своим базаром отпускал грехи, вместе с тем выпуская кишки этой шлюхе. Магия.       — Не вини себя так. Не зря же ты засыпаешь на рассвете и просыпаешься через час, чтобы сделать очередную закладку, — до отказа барабанных перепонок этот дикий баритон резал слух. — Сменяешь маски, лениво вылезая из лачуги на очередное убийство, дабы прокормить и вылечить брата — инсулинозависимого сироту, страдающего, к тому же, аритмией. У тебя ещё не выросли жабры от такого долгого пребывания на дне? Нужно вывернуться нутром. Чтобы перестать смотреть в пустоту такими пустыми глазами.       Это ранило его. Правда. Пчелиная игла с ядом слов отпечаталась тусклыми очертаниями в импульсациях вен, по кусочкам размуровывая из-под кожи жестокие воспоминания.       Что стало с его сердцем?       — Сын — кладмен, мать фасует, дочь на вэбкаме, а отец — мент. Семья мечты! Идиллия. Если бы не сдохли — сгнили бы за решёткой. И тебя это ждёт. А без доброго братика Эрику придётся туго. Естественный отбор, знаешь ли, пощады не ведает.       — Заткнись, мразь, — тело распадалось на атомы, руки и ноги становились ватными. От его колких речей Феликс становился неадекватным. — Не тебе меня судить. Такие, как ты, стремятся защищать лишь свою парадигму, не чувствуя боли других.       — Я не хочу ничего и никого защищать. Лишь разрушать. Старое во имя нового. Это мой путь к свободе. Я предлагаю покинуть тебе этот бесконечный круг ада.       — А каков же ценник?       Голос, лишённый пощады, скандировал:       — Твои чувства — ничто. Всё давно решено за нас. Ты всё знаешь сам. Я читаю твои мысли.       Джентльмен дьявольской сущности взял под белы рученьки свою прекрасную леди.       — Что? Прямо здесь?       Самая развратная дама взята в самый невзрачный плен.       — И прямо сейчас!       Так просто и нежно, совсем безнадёжно. Танцевали, будто всё ещё беспечные подростки. Коими никогда и не были.       Талант не пропьёшь.       Фанни любит его любовь. Зная, что Хидэ любит не её.       А Феликсу всё было тяжко, хоть он и в кроссовках.       — Прошу. Остановитесь.       Он не мог принять всё, как есть. Слёзы покатились из глаз. Наверное, он псих.       — Выдохни.       Такая красота, одни маты в голову приходят.       — Эта песня меня вклочья...       — Танцуй же с нами до утра!       — Не вижу смысла.       Мы все сходим с ума иногда.       И Хидэаки прошептал, охрипнув от песен:       — Чтобы ни случилось, я не позволю уйти тебе, не станцевав.       Музыка, лишаясь темноты, переходит с ним на «ты». Толпа забила тревогу, а он потерялся среди пьяных строк.       — Куда делся огонь в твоих глазах?       Он потух, ещё не успев загореться.       — Нет. Он должен превратиться в пожар.       Эмоциональность. Стресс. Подавленность.       — Поздно спасать, — процедил пьяный в стельку Феликс. Вдребезги и насовсем.       В жилах стынет кровь.       — Умножая грусть, уничтожаешь память. Антидепрессанты не помогут выжить. Хватит наслаждаться болью.       В его глазах — все оттенки голубого. Понимайте, как хотите.       — Беру с тебя пример. Хоть и плохой.       Губительно по вене растекались радиоволны, стремительно плюща мальчишку пополам.       «Сколько же лет мне нужно прождать, чтобы отсюда наконец-то сбежать?»       Будни — несчастная карусель. Феликс навсегда запутан. Лишь в её волосах.       Матери с простреленным черепом.

«Ты можешь и не верить мне, но я... Всё отдам, всё отдам взамен. Пожалуйста, встань с колен».

      — Всё отдам, я всё отдам взамен... — прошептал Феликс с сырыми щеками. — Не надо, не плачь, мам. Я давно простил.       Танец в огне не прерывался.       — Не говори с нею так резко, пап.       Эта музыка детства так помешалась на нём. Не помещалась в него. Лишь куски её тела. Почему-то в них нет ничего. Страх пробирался в дома. Самоубийство средь бела дня.       «— Ничего не бойся, Эрик. Я буду защищать тебя всю твою жизнь».       Слыша каждый шорох в тёмных коридорах.       «— Привыкай ко лжи, если хочешь повзрослеть. Научись с фальшивой улыбкой притворяться, что всё нормально».       Он заходился от рёва.       — А я не настолько пылкий человек, чтобы идти наперекор. Но и не такая тряпка, чтобы молча это терпеть.       Тишина. Их уже нет.       — Я не человек.       — Маэстро, хватит! Детки ещё не доросли до такого.       — Мне срочно нужно выпить... И как можно больше.       Феликс лишился возможности чувствовать: голоса в голове слились воедино в этом мотиве. Джаз скулил и пищал в ушах:       «Сгинь, сгинь, сгинь! Долой с моих глаз!»       — Чтобы всё это забыть? — сняла с языка с притворным удивлением Виктория.       — И никогда не вспоминать.       Эта мелодия его обрекла.       — Добро пожаловать в обитель зла.