Там, где мы есть
11 июля 2021 г., 09:47
Там, где нас нет, горит невиданный рассвет.
А смысл тогда всего этого?
Чернила в зеркалах души. Измазаны внутри его зрачки. Меланома в сердце прожигает свет в ответ. Он контрастирует на белом. — Твоя тень — мои новые грабли. Бояться не страшно. — Но я не прощу тебе ошибок предков. Сладкий торт со вкусом горькой правды. — Утром я пожалела, что не легла спать той ночью. Но сердце кровоточит. Мой химический роман. Страх парализует волю. Самое страшное, что всё остаётся таким же. — Твой цвет — высшая степень любви, её истинная сущность. Чернь. Но поцелованная солнцем. Твоё зеркало одинаково отражает все цвета. Кроме моего. Ибо они равнозначны. Наши отношения — обмен психологическими манипуляциями. Я кручу тебя волчком. — Братик, забери меня. Уже тошнит от этой похоти. Черти прячутся в её глазах с макияжем из тонкой сети капилляров. Самый милый парень просит заплатить за его лав. — Я ничего никому не должна. Любуясь на изгибы скул, изводя себя, запоминая встречу — вечный лёд. — А ты такой сильный. Так долго терпел моё общество, втайне ненавидя меня. День холодный, а ночью тепло. С тобою вдвоём. Прикосновение на расстоянии. Мурашки по коже. Но не от твоего внимания. От телека больше эмпатии. В кокаиновой войне я главный ветеран. — Не живи прошлым. Иначе твой мир будет парализован. От нас останется лишь пепел. Я выхожу из себя. Зайду обратно. — Нажми на повтор. Можно попроще. Сердце в бинтах. Рука на пульсе. Жуешь стекло с истёкшим сроком годности. Это не любовь. Сосчитай все звёзды на небе. Останься, пока самолёты спят. Не помню. Все, что было, стёрто. Стало чужим. Ледяной океан топит глаза выжигающей белизной. Дни летят. Они просто упадут. Пусть разобьются об асфальт. Кто ты? Не вини себя за ремни на шее. Присядь и отдохни. — Я, вроде, не мёртвый, но внутри пустой. Найдя её сердце, он не обнаружил в нём замок. В кругу самых добрых оставался самым злым. — Пожелай мне сладких снов, — её горло вяжется в узлы. Она остывала. Холодные кисти согревал громкий выстрел, разрывающий солнечный день сквозь толстые стены. Они душили. Шипел меж рёбер нож. Где цвёл, в итоге помер. Омут глаз — бездна с оттенком розовых линз. — И мне не жаль. — Взаимно. Разбитый, как и вечный февраль. Ответ явно был неправильным. Небо в клетку, острые шипы рефлективно за пазухой. Море в пределах сортира. И в шлюхах есть польза. Заложник каблука поддался соблазнам. Продавали смысл жизни, но он опоздал. В любой непонятной ситуации будь угрюмым. Слёзы текут и тают. Оглянись вокруг. Чему здесь праздновать? Как в тетрисе, камасутра фигурок. Повреждённые конечности зудят нещадно. Человек-настроение. Сильные слабости — радости галлюцинации. Белки покраснели, губы обветрились. Тело обезвожено вечным холодом и мглой. Забвение истощило, отдаваясь зимней спячке в разъедающем снегу. Одеялом добровольной слепоты накрылась с головой. Нас разлучит лишь катаракта. Зашитый морозом синий рот изранен в белой пелене. Дёсны гудят от боли, крошево зубов осколками скрипит. Ты становишься безликим. Невидимый никем. В голове крутится неизбежность вперемешку с нежностью. Обмен болью. Исами тонула в брызгах солнечного света. Все вокруг с отчаянными криками бросались навстречу гибели. Лицо девушки, бледное от сияния белизны снега, выглядело неестественно, будто выточенное из пластика. Не нарушив его тайну. Снежная пыль искрилась золотом на её медных локонах. Она ослепляла своим блеском в этом безмолвии. В руинах деревьях выросла античная статуя, тонувшая в собственном траурном величии. На краю мёртвого мира. Восхитительное высокомерие. Затем же её щеки вспыхнули огнём. Она кричала во всё горло, охваченная страстным порывом. Постигнув всю глубину человеческого одиночества. Ощутила невыразимую боль от утраты. Ущерб, нанесённый гордости Катарины, приобрёл равнодушное выражение. Её угрюмое превосходство пронзило. В её сердце зрел заговор против самой себя. Нестерпимое чувственное пламя овладело её сутью. Прозрачностью и ясностью чёрных глаз Рокки. Дикая, неукрощённая душа таилась в обличии насыщенной до отказа жизнью. Она уже устала от неё. В зубах ножи. По сердцу разливается ярость, которая сжигает жизни. Убийца в белых перчатках остаётся для всех невиновным. Сладких снов, сука.***
Склонность к утешению. — Практично быть склонным к естественным желаниям. Так я даже могу обманывать? — Кого? — Себя. — Ты хочешь обмануть других, правда же? — Тебя не интересуют другие, но ты ненавидишь одиночество. Совсем, как мой отец. — Ты куришь? — Только в этом случае. Так что никто, кроме тебя, не знает. Я чувствую скорбь, но слёзы не приходят. Гнилой эталон. «Мне хотелось узнать, как я буду выглядеть, когда перестану быть безупречной». — С детской инфантильностью бьются именно твердой рукой и навязыванием своего родительского авторитета, и никак иначе. Человек — не бог, ему нужно опираться на что-то, чтобы создавать. Все происходит, как угодно, Карин. Побег тоже причиняет боль. Хоть и отчего-то более страшного. Я никчёмна. Мы боимся. Я боюсь. Одиночества. Жизнь пуста и печальна. Хрупка и ранима. Слившись воедино, потеряв индивидуальность, можно обрести свободу. В зависимости. — Я не счастлива только потому, что жива. Не осуждай меня. «Если я убегу, меня не будут уважать». — Я не единственная, кто испытывает боль. «Похвалите меня». «Я верю, что никому не нужна». «— Выбор есть всегда. Но без мести моя жизнь теряет смысл. Так у моего существования есть причина». Внутри Исами произошёл пугающий надлом. «— Я ненавижу всё в себе. Я не хочу, чтобы так было». Береги себя. — Жизнь... Ради чего? Во что верят людит? Так и живём — от Мендельсона до Шопена.***
Насекомые гуляли по поверхности пруда снизу, как по потолку. Биологическая и психологическая готовность к рождению ребёнка, к сожалению, не тождественны друг друга. «Неужели до меня живого тебе дела нет, мам?» Передачи по старому телеку сушили её разум, голову набивая без конца ересью и предрассудками. Он по-своему нёс им свет. Для него она всегда была живою. «Мам, подожди, куда ты?» Чуял нервами с детских лет. Ждал и чах, пока рассудок не закостенел окончательно. Плотью не заболел. «Оставанься, мама, мы должны друг другу доверять». Ебло тонуло в муке. Самоубийство заложено в генетическом коде Феликса, как у нереста, плывущего против течения, обрекающего тем самым себя на верную гибель. — Это не умаляет его вины — и уж точно не искупает. «Я способен прочитать твои мысли». Через страсть и страдание тьма трансформируется в свет. Феликс лёг на траву и глаза его наполнились звёздами. Сквозь трещины души в них проникал свет. Он зажигал огни на самом её дне. В нём было пусто, пусто, пусто... — Я помню всё. Но об этом лучше не знать. Он тоже был плохим в чьей-то истории. — Частые ошибки — следствие того, что я живу в первый раз. Грустная история повторяется дважды. — Никто не придёт, сколько не зови. Смирись. Мой паспорт — архив неудач и моих поражений. «Ты со мной до гроба». Жаль, что только в голове. — Зачем кричать, когда тебя не слышат? — У тебя те же недостатки, что и у меня. Я не выношу. «Ты — радость. Грусть моя». Не вздумай тягаться со мной в безразличии. Уж нету ни сил на страдания, ни слёз. — Я не умею показывать свои чувства, но это не значит, что у меня их нет. У меня их даже больше, чем у тех, кто постоянно выставляет их напоказ. — Эти люди больше похожи на дешёвых актёров одной роли, с вызубренными репликами и заранее заготовленными гримасами. Я так не умею. Переживаю слишком глубоко и там, где этого никто не увидит. — Я уже мёртв и жить не смогу никогда. Я так устал по ночам себе душу вскрывать. Ты слишишь меня? — задыхаясь от боли, он потянул её к себе за руку, мертвецки бледную и холодную, но уже такую родную. — Мне надоело страдать. Время не лечит. — И ни к чему не привыкай. Не высыпаюсь. — Надевай маску. Если воспринимать отношения с людьми слишком близко к сердцу, то можно с лёгкостью сойти с ума. «Меня так безжалостно убили». Друг всего человечества. Топка словесного холокоста. Лучезарная улыбка. — Я сойду с тропы мести. Всё, что мёрзло внутри Карин — растворялось в серой мгле, постепенно утопая. Нечем ей дышать. Печаль отступала не спеша. Он отошёл на шаг, стоя позади и чуть дыша. Ближе подходить он никак не решался. — Я всё смогу. — Не обманывай себя. Невыдуманные истории, о которых невозможно молчать. В детстве говорили: «Мы тебя, конечно любим, родной...» До тех пор, пока ты соответствуешь нашим ожиданиям. «Хватит спрашивать меня о будущем!» — Что ты слушаешь? — Сердце. — А ты? — «Рыночные отношения». «Я боялся сделать тебе больно, поэтому сделал очень больно». Феликс начинал тревожиться. Как бы избежать разговора с собою перед сном? — Я очень сильно люблю тебя. — Пил? «Умей держать всю боль внутри, людям плевать на твои чувства». Чёрная чёлка скрывала расширенные зрачки в его потерянных зелёных глазах. Он видит её. Она — его. Пепел его сигареты медленно опускался, её голос успокаивал. Феликс смотрел долго и без слов. Такое чувство, что тот, кто раньше, затаившись, спал в нём, неожиданно проснулся. Он остановил взгляд на её губах. Белых и мягких, словно зима. Это его путь к вечному блаженству. — Прежде чем я останусь один, мне нужно знать... — Я бы хотела ещё раз послушать с тобой агрессивные песни и не спать до утра. В небе крыльями взмахнула ночь. Косое око спутника лишало реки берегов. — Я чувствую то же самое. Луна пугливо спряталась за рваной ширмой облаков, даже звери притаились в норах. И только ветер выл уныло во всю мочь. — Останься в живых. — Не могу обещать. Всему на свете — свой черёд. — Осталось ещё кое-что уладить. Строгий взгляд Катарины стал обвиняюще суров. — Догадываюсь. Они брели вдоль безлюдных улиц, всё вокруг так неистово чисто. Он стоял растерянно, его знобило. Все его планы — не его. Вся воля — чей-то сон. Лица и руки переплетены. Она — печальна и тиха, у него внутри всё замерло и смеркло. Липкий ветер так и хлещет. В звёзды вглядываясь сквозь белый едкий свет огромной круглой лампы в двадцать ватт. Роса равнодушно покрыла чёрный сад за полчаса. Но настала пора уходить в забвение. Чувство, будто люто отстегали по щекам, указав на дверь и попросив забыть. Надеясь на понимание. Их держали, как котят, с пугающим упоением на бадьёй воды. И от осознания того, что без них и наперёд просчитаны ходы, ими играют, ими ходят как хотят, одно желание — в слепом порыве всех и вся на части растерзать, утолить этот оголтелый голод. Они долгие годы дарили людям смерть. Это не прихоть. Так было надо. Хоть и по-своему жалели. Вдвоём им слишком хорошо, и печальнее оттого, что в грядущем её ждёт лишь горе и отчаяние. Слепые бельмы увлажнены лимонным соком. Синими васильками прорастал их натуральный цвет. И так ласково всё внутри теперь.***
— Когда дуру можно включить, она включит. Кожа покрылась мурашками от тихого свиста. Душа проплыла к ней чуть слышно. Огонь напомнил о себе. Бесхитростный и чистый. По иссохшей траве к ней, распроставши руки, спешил неожидаемый ей, но такой желанный гость. — Ты потерялась и не знаешь, как дальше жить. Поэтому принимаешь позицию наблюдателя. Ты знаешь, что это неправильно, но тебя окутывает страх, как только задаешься вопросом — а что же делать дальше? Ну а может и не нужно вовсе думать. Всё вокруг — ненастоящее. Нет никаких «нас». Ты никому ничего не должна. Социальные роли имеют значение только тогда, когда ты сам вкладываешь в них смысл. Относись ко всему спокойнее, не воспринимай эту жизнь всерьёз. Она настолько комична, что я потратил несколько часов на то, чтобы убить говорящего енота, так зачем всё усложнять? Мучения, будто от гнойного нарыва, растворились в снисходительной темноте. Почуяв ужас в жалобной душе, он сжалился. Сухие губы растянулись в улыбке сами. — Что уставилась как баран на новые ворота? Тебя заклинило, малышка? Исами неохотно закивала, глотая солёные капли. Призрак разбудоражил её память, притупляя словами былую боль. — И выкинь уже эту чёртову красную краску, которую литровыми банками, видимо, льёшь на свою башку, руки занять нечем, что ли? — Нет, сенсей, — смеялась сквозь слёзы Исами. — Под вас косить пытаюсь. — Облысеешь ведь, дурочка, со своими неформальными замашками. Лучше б еды купила, совсем ведь отощала. Некому тебя кормить... — тяжело вздохнул дух рыжего мужчины, чувствуя на себе всю ношу ответственности за совершенно безалаберную девчонку, за которой нужен глаз да глаз. Кому ж ещё он может доверить свой детский сад отбившихся от рук сорванцов, если не себе, любимому, и лучшему учителю на свете? — Этому балбесу Рокки по шапке лично надаю. Смех стал нервными. Говорить Ратмиру о том, что не с нами, не с вами её клоуна, хвостатого змееяда, гоблина, упыря... Любимого человека её уже нет. Обугленные молнии торчали из вскрытой грудины. Этот факт заставлял её молчать. Чтобы не размазать своё сердце, как сопли по стене. — Он жизнь любил. Уверен, и она добра к нему. — Без сомнения. — Он был готов уйти, лишь бы ты была живой. — Знаю. Перестрелка бабочек в районе живота, казалось, не прекратится ни на минуту. Слёзы перехватывали её дыхание, застилали глаза. Делали настолько беспощадно беспомощной и обречённой, что единственным способом облегчить истерзанную душу казалось лишь завыть белугой не отходя от кассы её праведного молчания перед Ратмиром. Становилось невыносимо терпеть эту жизнь, где ей приходилось принимать этот подарок из Африки чуть ли не принудительно. Насильно мил не будешь. Она ненавидела тот бредовый сон, по ошибке ставший неотвратимой реальностью, где нужно было по одному терять дорогих её измученному сердцу людей. — Знаешь, какой самый главный показатель силы воли? Не отказаться от алкоголя, не бросить курить и даже не перестать есть вредную пищу. Прекратить отношения и не возвращаться к тем людям, которых хоть и любишь очень сильно, но они поступают с тобой как последние твари. Шоры на глазах постепенно спадали, их заменял рассвет нового конструктора. Наивный ребёнок перестанет отдавать недостойным сучарам всё, что имеет. Вложенное в её душу огромное количество вселенской энергии не пропадёт зря. Ратмир был в этом уверен. — Ты всё и так прекрасно знаешь, — он не любил париться — это вредная привычка, но данная проблема не сравнится с белой горячкой и выеденным яичком. — Просто не уверена в себе. У неё хватит сил, чтобы изменить свою жизнь к лучшему. — Я навсегда сохраню ту нить, что нас связывала. От надежды задышалось легче.***
«Мой круглый год, как колесница, неистово стремясь, Окрасил жизнь хаосом смуты, Сияя ярко — чистые огни зарницы не позволяли угасать. Но двуличная плерома — адепт любой разлуки — найдя мизерный повод, Отобрала мой вечный небосвод...». Бьётся, родная, в экстазе пылая. — Кукушка моя заводная, — щемящий взгляд просил не напоминать, что её будущее — в её руках, как красная таблетка у Морфеуса. От этого становилось поистине грустно. — Позови меня. Ты знаешь, что я приду. Всегда. Внимательные глаза Катарины разительно застыли на обугленной фольге. Тёплое шипение радио хохмилось в черепе. Появилось железное желание обладать и страх забвения. И сознание неотврптимости — она уходит в пекло. Истинная сущность — набыченный цепень — не мог удержать от страданий слабое сердце и рвотные позывы. Слёзы были бы греховны, ведь за её кожаной вуалью скрывается твёрдый характер. — Прости меня. Ты снова один.***
Вы тоже обожаете этот чудесный момент, когда, оставшись наедине с самим собой, весь этот пиздец нагло начинает пролезать в и без того сумбурные мысли, разъедая их изнутри? Феликс нервно курил, кружа, как заведённый волчок, у входа в грязный, обшарпанный подъезд. Серые мысли отражались в мутных белках. Красным нарывом гноилась действительность. Хотелось плакать, но не было человека, что способен утешить морального калеку. Губу закусив, Катарина посмотрела на часы незряче. Звук их обнажал её уродство. Но для неё больше не существовало зеркал. На лице Катарины лучи выжигали золотые узоры, аккуратно вырисовывая тени под её уставшими глазами. Картинка перед ними млела, оставляя опосля себя деспотический шлейф экстраверсии знойного полудня. Всё таяло от безмятежности и безнадёги. Это финита. Хотелось сказать нечто важное, напоследок, излить душу. Но никак не картонкам. Человек-папье-маше не оценит и не поймёт. Загасит и осудит, сука. Поэтому она молча наслаждалась уединением, от жары же пряталась за веками с бирюзовыми ветвями сосудиков. Они лопались. Буквально осовев от пекла, у Карин не хватало сил отмахнуться от крупной мухи, исполняющей финты около её землистого цвета щёк. Они густо краснели из-за солнечного палева. — Съебалась! — резко вскрикнула девушка. На это у неё ушли последние силы, которые тут же иссякли. Катарина выдохнула. Хоть какая-то разрядка. Тревога отступила. Город ещё спал, к её спокойствию. Но время близилось к тому, что на Бабьем Яре скоро станет людно. А значит, с собой ей уже не попиздеть откровенно. Перспектива Феликсу ясна: включить телевизор и заливаться горьким пойлом до утра. Лишь бы только не противными слезами. — Что делаешь? — Лежу и думаю о нас. Стоит ли бить тревогу? О боже, да! Пустота на вкус. Дул свежий ветер, сверкала на солнце быстрая река. Сердце его разрывал жалобный писк. — Вы с ней, наверное, не зря родились. Хоть и говорят, что перед ней не надышишься никак, но никуда ж не деться. Постепенно готовить себя к печальному концу, только смысл это делать сразу? Виноватому до самых своих пяток. Второпях сбегая из неугодного рассказа, заметил берлинской лазурью размазанную на сотни метров жиденькую полосу. Бережок берёг его прожжённое отверстие. Феликс в нём тонул. Он ведь любил её, но о таком и не думал говорить ни разу. Душа парила взаперти. Рай разом пал в его глазах. Тяжкий путь его избрал. Участился пульс, нервы сдали. — Я не боюсь. Ну и пусть. Это как игра. — Я ещё вернусь. Экран действительности замело. Он видел столько народу под дождём из голубей. Кормил их хлебом, хоть они его ни в чём не винили. Прохожие смотрели — Феликс взгляд отводил. Спектакль не для них. Никто его не заводит, разве что девица в шёлковом кимоно и с подводкой на глазах, щеголявшая так в лучшие годы. Она как мат: обсценная, экспрессированная и табуированная. Так же режет слух. Голос внутрях жалобно взывал: «Убей их всех, мой негодяй». Мечтая об одном — отомстить сволочам. Только кровь смоет его стыд. Поможет справиться с крупной дрожью, непрошенными слезами и коварной ложью. Феликс вцепился пальцами в рукоять автомата. Он не мог простить. Ни один пацан, в его понимании, не стал бы у девчонки совета просить. Тем более у неё. Она — его большая тайна. Но ей нельзя знать его секрет. В содеянном поздно каяться. Просить о чём-либо свою гостью по нужде превратностей судьбы Феликс ни о чём просить не смел. Это он был ей должен по гроб жизни. Против совести — мораль, поэтому ему неспокойно, ему ненормально. Она пыталась позвать Феликса, но горло у неё перехватило, будто замкнуло цепь, из него не вылетело ни звука. Голосовые связки подрагивали, слышался только странный свист. Тикали часы над головой. Феликс всмотрелся в её лицо и пощупал пульс. Карин, побелев как снег, отчаянно зашевелила губами. Подняв руку, до опиздинения тяжёлую, будто блаженное железо, она коснулась кончиками онемевших пальцев плеча Фела и еле слышно прошептала: — Дай закурить. Он с отрешённостью выполнил её просьбу, вложив в тлеющие губы, дрожащие и кривящиеся, зажжённую сигарету, царственно осевшую на них. Глаза испуганные, но полные упрёка, в пол-лица, как у маленького ребёнка, увидевшего елозящего на нём вольготно жука. Феликс приподнял голову с бесконечно пустым выражением за подбородок, механически взглянув в узкие зрачки. Она таращила белки, так ничего и не узнав. Искажённые в свете расплескавшихся солнечных бликов черты его лица напоминали лунный кратер. Она — ангел во плоти и чахлая сосна в одной физе — сложит ласты на закате, бога в грудь кольнув ладонью с красными фалангами и малиной на устах. Мягкое дыхание медленной ночи прерывалось накопительными стонами и плачем. «Что с тобою, мой любимый человек?». Ласковый берег, росистый луг, извилистые тропы. Путь домой. Словно дальний берег рая, счастьем сияя, наполнял до краёв любовью. Душа вдруг ощущала эту жизнь и этот лучший из миров, как божий дар. Во тьме светила звезда, осторожно отнимая горечь и грусть. Всё прекрасно. Это значит, что она согласна. Она пришла. Девчонка лет двенадцати, в жизни её ни смысла, ни радости. Либо болезнь её сгубит, либо суицид. И вот её точная копия, можно сказать, реквизит, — настоящая пацанка, хулиганка с улицы, смелая, решительная и чёткая. Заразиться её болезнью было не так-то легко. Вращаясь даже вокруг неё, будто юла, — до сих пор не получилось. Это ей, скорее всего, просто живой быть не идёт. Но яды и пули, похоже, её не убьют. Она так хотела, но не могла. Хочется пойти за ней вперёд, но этот путь её не берёт. Затягивались порезы и рвались петли — видно не судьба. Лишь вредила своему настроению. Походу, придётся терпеть до старости, как и земле, страдающей под человеческим гнётом. «Моя непутёвая сестра — единственное моё утешение». Воздух становился горячей, она робко тянулась к живому. К доброму и ласковому солнечному лучу, которому всё сложнее было найти зазор в пологе из туч в Катарининой печальной душе. «— Когда мы в детстве играли с ней в прятки, я так хорошо спряталась, что до сих пор себя не нашла». Звонкий весёлый смех мог осчастливить всех. Но сложившиеся годами моральные нормы небесному светилу в глазах её сестры исправить было не по силам. Этот мазут уже не отскрести. Рассвет проснулся вместе с птичьим криком. Потянувшись, Катарина вспомнила, где она. Голова её поникла. Надежда, что это — кошмарный сон, её покинула. Зашлась в бесшумной истерике, подавляя дрожь. Но она уже не ребёнок — нет смысла рыдать. Морщины горечи залегли у глаз и рта, её лицо опять грустит. На щеке слеза блестит, течёт багряный сок из-под бинтов. Она полна тоски. Нехорошо блестят её слепые бельмы. Феликс попятился назад. И, коченяя, словно труп, ползла к нему. Два задорных огонька во тьме, как звёзды, что застелили облака. Он понимал, что обречён. Хотел сказать: «Я ни при чём, вини ублюдка Хидэаки, он посмеялся над тобой». Злость успела подрасти. Пекло под стеклом грозы. — Ты меня не случайно выбрал, — от волнения похолодели ступни. — Я привязалась к тебе уж всерьёз. Приглушенные голоса превратились в сиплый шёпот. — В твоих глазах столько ужаса... — Но ты даже не видишь... Он растворился. Смерть торжественно клялась: «Я теперь всегда буду с тобою рядом». Чёрный-чёрный дом. Чёрное крыльцо. Лампы нет. Спецом. Ветер просвистел, обойдя от греха тех, кто торчит денно и нощно в нём. Им неловко. Порой это чувство становится паролем. Клеймом. Неизбежным, как смерть, что крадётся к нему ночью в окна. Не позволяя уснуть, будто картинки в цветном телевизоре. Нужнее, чем вода. Она ею являлась. Прозрачная, словно слюна. Затянет раны своей волчьей пастью, раздирая душу не спеша. Киношный шаблон. Пустил её внутрь себя. Сидит на полу. Пол застелен ковром. Слой за слоем. На ковре телу плохо. На телах горят тряпки. Ложится мягко мрак у изголовья. В голове — пожар. — Я так больше не могу. Лежит и думает. За всех и сразу. Мир ей дружно хлопает. — Ты не устаёшь? Котёнок с гладенькой шёрсткой, быстрыми лапками и забавными повадками. Но вынуждена исследовать помойки, гонять крыс и пугать чаек. Унылая, уставшая, но всё ещё опасная Катарина подозрительно косилась на бледнолицего муравья. Он зверушек изучать любитель. На покрытую пупырышками от холода кожу. Князь тьмы, не иначе. — Налей воды. — Ведро? — Чтоб напилась. — Забрать? — Я допью, мерси. Бес тоскует, уковылять спеша. Вникуда. Строгий и тяжёлый взгляд пронизан светлой грустью. Его мысли вытесняют каждый его день, каждый его час и шаг, рассудка частицы по крупицам. Чтобы больше не боятся, ему похуй на места. Только судить дано. Только им. А все другие — лишь ничтожества, увы. Они все, как алмазы. Он невкусный человек. Роковая ошибка. Сделать выбор за неё. Юношеский угар. Тёмной-тёмной ночью, в предрассветный час, а он и не наступал никак, встретил такую же побитую жизнью, как и он сам, женщину — ну и поползли друг к дружке, как на войне по минному полю. Ананасовая лань под сакурой ревёт белугой — картина маслом на серой скучной стене, как контраст. Пропахла местность шалфеем, коньяком и мёдом, но лишь в мыслях. Сестра подражала сестре. Образцу. Восхитительному и прекрасному. — У меня нет авторитетов. Я сделал так, чтобы подражали мне. — Ванну вымой. Ты бреешься? За окном, в торопливо зревшем зерне зари, затравленные сонные дома машинально заставляли сходить с привычного ума. — Принеси лезвие. «Глупый, ты чего боишься?» Голова кружится. «Ничего не бойся, не надо». Катарина и Феликс — самая красивая мёртвых при жизни пара. За чертой столько всего обещано, что становится страшно. Он чувствовал себя помешанным. Она им манипулировала ласково. Но он не готов верить на слово. Зеркала запотели, стали мутными. А они вообще есть в этой квартире? Феликс даже не вспомнил. Вдоль и поперёк. Не стоило волноваться — согреть он всегда мог.***
«— Думаешь, ты загнан в угол человеческими страданиями? Позволь мне кое-что рассказать тебе о таких людях. Они чувствуют себя потерянными, жалкими, уродливыми и ненужными. Проснуться для них — потерпеть очередную неудачу. И, оглядываясь назад, мне кажется, что можно было хотя бы попытаться преодолеть себя. Все это делают, значит, не так уж и трудно... Но я не могу! Как бы я ни старался, подавить это всепоглощающее чувство одиночества, у меня это никак не выходит». Путь мой — вечен. В нём усталость. И сердце так колотится... И чтобы видно было далеко-далеко. Всё — небо. Неяркое, с выплеснутым в него молоком. Серо-голубой домик. Старый круглый стол. Довольно дурацкий, на веранде. Все галдят, шум, гам. Острота семейной жизни в абсолютно концентрированном состоянии. И обязательно по телевизору какая-нибудь ерунда. Перекрикивать без конца этот телевизор, а они бы делали его громче. Это и есть жизнь. «— Любимый месяц — февраль. Ветреный и пасмурный, но в нём уже чувствуется весна. В нём есть усталость, которую я люблю. Физическую усталость от работы. Ясные мысли формируются в этот момент». В феврале есть удивительная тонкость. Нет яркости мороза, холодных солнечных дней или же каких-то пасмурных дней. Есть усталость. В это время очень ясно мыслишь. Когда человек устал, он не позволяет себе думать о смерти или о чём-то трагическом. Усталый человек думает либо о практическом, либо вообще не думает. Хочется спать. О тяжёлом, трагическом... Нет возможности. Не нужно это человеку. Она слушали Малера. Разовая акция. Для неё симфоническая музыка — слишком серьёзное переживание. Она не боялась. Устала. От душевной работы. «— Я не хочу снова и снова думать о смерти». — Как забавно иногда представлять, что у меня есть дом, есть дети. И что в этот дом кто-то входил до тебя и обязательно войдёт после. «— Все заслуживают большей любви, чем они получают». — Здесь я встречу старость и смерть? «— Что будет после смерти?». «— Ничего. Только я не знаю, что это такое». Этот дом пережил всех. «— Ты говоришь мне, что всё будет хорошо, но я-то знаю, что не будет ничего хорошего».***
Если вы не хотите ходить к психологу, не переживайте. Ваши дети сходят. — Сука, надел ботинки без ложки, блядь. Пальцы так и горят, а-ай... — Господи, Рокки, ты вместо нормального чтива словарь мата в качестве настольной книги используешь? — Ну ещё бы, не сестёр же Бронте мне читать, дорогуша. Призрачный принц её альковных грёз. Слепо хлынули на зов памяти. Они необходимы им, а те — другим, власть их всласть. Сверься по часам. Реминисценции туманнее тумана сидят внутри голов, не таясь, стремясь войти поглубже в чертоги разумного храма. Не пора ли снова причинить себе страдания? Хоть этому и нет морального оправдания. — Рокки, сволочь, стащил к себе в комнату единственный вентилятор в доме! У плохих мужиков женщины выгорают, а у хороших — угорают с приколов: «— Привет, красавица, парень есть?». «— Мы с тобой уже два года вместе, отлипнуть от меня никак не можешь». «— Прости, не тебе». «— Чё сказал?». Они друг без друга жить не могли, так что не было смысла выёбываться. — Ого, ты такая открытая, разговорчивая, улыбчивая... По вечерам тебе тяжко, наверное. — С чего бы вдруг? Жить, по его нескромному мнению, надо было так, чтобы каждый, кто с ними общался, потом жалел об этом. — Мои попытки быть дружелюбной ещё не делают из меня человека с диссоциативным нарушением психики. Тот, кто пытается сбивать вас с пути, уже ниже вас. Если ваш путь не саморазрушение, конечно. — Ты никогда не ошибёшься с расчётом, если будешь рассчитывать только на себя. Любовь — это величайшая в мире сила, но трудно вообразить себе что-либо более скромное, чем она. В этом мире только мы одни. — Я надеюсь, ты найдёшь то, что действительно нужно твоему сердцу. Слушай только его. «Я наверняка смогу ещё многое сделать, стать известным и талантливым». Дорога ложка к обеду. «Поговорите со мной. Мне очень грустно, и я снова не сплю всю ночь». Один раз — не гомосексуалист. — Не переживай, оторвёшься. Как тромб. Вырвала свою руку из омута памяти. «— Мне нравится, как она сглаживает острые углы своим чувством юмора». Рост может ощущаться как потеря. «— Прости себя за те моменты, когда ты не знала, как будет лучше». Сомнения в собственных выводах и в собственной оценке ведёт мозг к тому, что нужен диалог. Диалог — это основа понимания.***
— Явилась всё-таки. Они стояли в полутьме, лицом к лицу. Прекрасно видя глаза друг друга перед собой. И только тогда Хидэаки соизволил встать. Он был в парадном, взгляд горел гневливо. В нём — смурость, грозы и жестокость. — Моё терпение зависит от вопроса, который я не озвучу. Он уязвлён, он обвинял. Был разочарован. Катарина выдержала взор, безразлично скользнув своим по нему. Лишь небрежно вытерла чью-то кровь с бледной скулы. Неожиданный оскал, зловещий излом бровей. Он скривился, смотря будто бы на грязь. — О, как чудесно, что ты решила раскрыться, моя пешка с волевым лицом. Восход сонного солнца озарил его элегическое лицо и глаза, в которых бушевала вьюга с вымученной лаской. Для неё он тупо одержимый демоном. В свете серого мерцания он был зловещ и бледен. Хидэаки склонился вперёд и сказал, в лицо ей смеясь: — Я думал, моя смерть для тебя — непреодолимая брешь. Стоило слегка ослабить пояс, расшитый паучьими лилилиями, и кроваво-красное, как лучи заката, хаори тягучими шёлковыми волнами плавно ниспало с его плеч. — Понимаю, что ты любитель немого кино, но всё же, — опасная близость между ними побуждала её расправиться с учителем раньше запланированного. Улыбка его была обезоруживающей. Он продолжал играть даже перед смертью, неизвестно только, чьей. — Ответь мне, милая. Хидэаки осторожно взял Катарину за острый подбородок кончиками тонких пальцев. Она никак не реагировала. — Неужели ты ничего не почувствуешь, если убьёшь меня? В её глазах на секунду мелькнула ядовитая тяжесть язвы. И в следующее мгновение на мужской ладони извивалась змейкой рубиновая нить, покрывая полы кимоно мутными мареновыми пятнами. Она медленно стекала ему под ноги с весёлым смехом. Хидэ остался с рукой только потому, что это был он. Другой бы на его месте, менее расторопный, лишился бы конечности. Он же воспринял следы от увечья, как нелепую кляксу на рукаве. Хидэаки гнусаво рассмеялся, слизывая кровь с запястья своим длинным бескостным языком. Растягивая этот момент. Пытаясь отсрочить неизбежное. — Ты выбрала свою судьбу. Но будет ли это безоговорочной победой? Удар с размаху, хриплый стон. Кровью брызгая, она, шатаясь, рухнула без сил. Катарина судорожно хваталась за живот. Уныло капало с катаны. Губы дрожали, её колотило. Она оглянулась по сторонам, убедилась, что Хидэ лежал без движения, и лишь тогда облегчённо выдохнула. Тело ныло нещадно, багровые струи превращались в реки. Пошевелиться никак. Увидев Викторию на пороге покоев Минору, брюнетка была готова к тому, что та добьёт её, в отместку за господина. Подтянула к себе незаметно из-за пазухи кое-как сюрикен. Чтобы сражаться до последнего вздоха. Не потому, что цеплялась за жизнь — час её смерти ещё не настал, и уж никак не от рук тупой блондинки из свиты бывшего хозяина. У Катарины возникло ощущение, что она сама себя выкупила из многолетнего рабства. Отвела душеньку — наконец-то начистила холёную морду лица проклятому подлецу, её заклинателю. Виктория осторожно приближалась к ней, Катарина же, словно загнанное в западню животное, с бешенством в глазах уставилась на неё, следя за каждым шагом. Она уже собралась метнуть в неё звезду, как Вика в ужасе вытаращилась на её ранение и молниеносно опустилась на колени. — Что ты делаешь? — прошипела сквозь зубы Катарина, закусив губу до крови от нестерпимой боли. Женщина оторвала от своей юбки лоскут и приложила к кровоточащей диким водопадом ране побледневшей больше обычного девчонки. — Почему мне, а не ему? — Заткнись, малышка, потом обсудим, — нервно отмахнулась сосредоточенная Виктория. — Лежи смирно и не дёргайся, сейчас мамочка тебя залатает. Будешь, как новенькая, куколка. Карин застыла в изумлении. На месте её разложения прорастала, зеленея, трава. И от лютой хвори избавление — настал черёд ей уходить в забвение. — Феликс — душка, отправил меня к тебе, знал, что ты не вывезешь. Ну а кто, собственно, может тягаться с ним? — скептически настроенная Викуся понимала, что их «заклинатель» в любой момент может очухаться. Она ничего не ответила, но в синеве глаз отразился отблеск теплоты. Будто снег оттаял. — Дай мне... добить его. — У нас не получится, милочка. Ты уже сделала всё, что могла. Если хочешь на рандеву к своей сестричке и моему мальчику — будь паинькой и не возникай. Потом свои маньячные замашки продемонстрируешь. Наш седовласый зайка не лыком шит. Виктория что-то без конца трындела, отвлекая её, а, главным образом, себя, будучи не в восторге от литров крови, лужами разлитых по полу, как молоко для котов. Лакай — не хочу. — Спасибо. Тихий шёпот Катарины на секунду прервал бессвязный, но такой эмоциональный поток речи блондинки. На мгновение она замерла, как будто не узнавала свою пациентку по не воле. Открывала для себя заново. — Феликс всё-таки не ошибся, что решил помочь тебе, — улыбнулась уголками розовых губ Виктория. — Но вас обоих жизнь слишком уж сильно покалечила. Задыхаясь от света, подалась вперёд. Тело её таяло, дрожала рука. Минуты прикинулись часами. У неё на лице по-нездоровому счастливый взгляд. Головой понять не получалось. Она не верила, что такое возможно. — Голодные игры, детка. Останься победителем в этом ресторане. Сама у себя вызывает рвотный рефлекс. Глубокое погружение. «— Нет причин идти на зов своего сердца». «— А на чей же тогда идти?» Привязанность. Робость. «— Ещё одна фишка депрессии — она как бы рушит время». Начинаешь терять своё «я» перед тем, как все тебя покинут. Наступают сумерки разума. — Где вы все были, когда я подыхала от боли? Вечная весна в одиночной камере. «Почему ты сейчас не рядом?». — Никому не нравится, когда его бросают. — Я люблю одиночество. — Ты — особый случай. Удивлена, что котят не топишь. — Вы плохо меня знаете. — Не разочаровывай ещё больше, милочка. У самого злого человека от лыбы лицо начинает трещать, когда ему говорят, что его любят. Они продолжают простые движения. Не сдохнуть. В мире неограниченное количество тел. Выбери любое. «— Ты уже потерял себя, я не могу быть для тебя большой потерей». «— Я нашёл в тебе всё, что искал». Хорошо, когда есть эмпатия, но чувства другого человека не должны влиять на тебя так, чтобы ты забывал о себе. «Когда-нибудь мы встретимся вновь, и ты снова испортишь мне жизнь». Но некто старательно пррепятствовал ходу следствия.***
Рассвет сменил ночную мглу. Теперь она вправе... Она может его забыть. Дьявол калечил юный ум, возомнив, что он открыл путь к спасению. — Передо мной развернулась настоящая трагедия: на его примере я наблюдаю столь бессмысленно растоптанную человечность. Он умный молодой человек. Из него вышел бы хороший юрист или врач. Но Феликс выбрал иной путь. — Ты ошибаешься, Виктория, — хихикнул Хидэ. — Это его самый что ни на есть истинный путь, а жизнь обычного человека не для него. Он настоящий психопат. — Звучит так забавно. Однако он остаётся Феликсом Эриксоном в любой ситуации. Убийца не выходит из темноты с кровавыми клыками, слюнями, противно капающими с подбородка. Люди не понимают, что убийцы среди них: тот, кто им нравился, с кем они жили и работали, кем восхищались, может оказаться самым жутким демоном, какого только можно себе представить. — Он просто кажется нормальным человеком. Насмешка над сердоболью. — В его голосе слышна вся трагедия жизни.***
Он породил фантазм целого поколения. Запустил шоковую терапию, подвергнув в нежном возрасте влиянию идеологического снаряда. — Ну ты и шизоид, со своей непреодолимой жуткой тягой к мировому господству. Убивая этих людей, он ставил над собой эксперимент, хотел проверить — вошь он или же действительно человек, с большой буквы. Способен ли он перешагнуть через других в попытках достижения некой великой цели. Дисфоричный, негативный, аутичный, абсолютно не вовлечённый. Неадекватный в своих суждениях. Сверхценные идеи его всецело захватывали, он жил не земными вещами, а мыслями более масштабных размеров. Жизнь, без преувеличения, летит как ураган. — Что делаешь? — Пожинаю плоды наёмного труда, — Хидэ сдувал видимые ему одному пылинки с под самый корень отполированных до блеска ногтей. Государству нравится запрещать, а людям приятно осуждать. Бесконечные запреты. Аккурат на стыке эпох. — У неё «синдром утёнка». Девочка лелеет свои детские мечты. Созидательная и меланхоличная мина при любой погоде и её штык. Прилипчивый и заразительный смех. Воспоминания, неотличимые от настоящих. — Твой социализм обречён. — А, неунывающая маленькая девочка. Снова ты. — «Исключительность», «гений», «дар»... Эти понятия волнуют многих, — чёрный напиток из зерён горячил горло в мрачном раю. — Хотела оказаться на её месте? Обладать всеми дарами, более не доступными для Катарины? Но любая исключительность — это в какой-то степени наказание. Не всегда то, чего мы так страстно желаем, так великолепно, как нам бы хотелось. Будьте посредственны. Это безопаснее. Все грехи в одном лице — в иноземном подлеце. — Я ваш персональный злодей. Бэтмен, вот, всегда страдал, и тем самым искупал свой главный недостаток — богатство. Хидэаки ощущал тараканью беготню кожей. — Это как присягнуть Мамоне, того не ведая. Их отцы потеряли голову, а они вынуждены принять их грехи. Проклиная бездействие. — Современное искусство прославляет самые низменные человеческие чувства. Насаждает, не прекращая навязывать людям безнравственность. Оно изначально порочно. В головах неразбериха. — Порядочность беззастенчиво обсмеяли. Прежде всего вознеся вражду и ненависть к собственному роду. — А тех, кто будет нам противиться, мы найдём способ оболгать, выставить посмешищем, объявить отбросами общества. Выстрел из гроба. Казалось бы, утихомирься. Но он ведь так не сможет. Ко всему иррациональному подобные ему люди относятся со смесью презрения и страха. И правильно делают. В этом заключается средоточие его жизненной энергии. Ядро притяжения витальности. «Для либералов манипуляции с детьми — норма». — Женщина, то есть она, присутствует лишь для того, чтобы высказывать одобрение успешным мужчинам. Женщина — друг человека. Уже предвкушал, как тронутся миллиарды, с которыми он делился столь важной информацией — он берёг её, переумножая годами. Потом они, конечно, могли расстроиться от таких откровений. «Но я вас не жалею, суки». — Я считаю смертную казнь одним из самых примитивных и варварских наказаний из всех, на которые один человек может обречь другого. Толпа наблюдавших пришла в исступлённый восторг. Ирония заключалась в том, что смертный приговор над Хидэаки был приведён в исполнение его же ученицей. Любимицей. — Лучше б ломали. Это сильнее смерти. Вера — путь нашего сопротивления. «Девушку в живот ударил он, а петух — я?» — смачно кукарекал в угоду массам птиц, при первой же возможности решивший очистить доброе имя всех представителей этого вида крылатых от оскорбительного посыла, вкладываемого злобными людишками в это прекрасное слово из пяти букв. Но они не знали, что их вера настолько слаба. — Согрешив однажды, будешь каяться всю жизнь, — алая заря кровоточила, глаза слепя. Огонь в крови пылал у всех. Они не простят и не поймут. Таков обряд. Хидэаки пожал плечами. Голодные чайки визгливо лаяли, ожидая свежей плоти. — Причём мне же. Ещё минута. Горизонт кричал: «Давай». Он ждал. Видя стаю в далеке, хохотала буйная душа. Им лучше плыть наперерез. Ему никак не помешать. Они не в силах что-то поменять, пусть и не в его пользу перевес. И вот «великий комбинатор» японско-русского разлива был готов. Весь от предчувствия дрожал, будто на охоте. Хотелось ещё и ещё. Сверкали волны, всё дальше берег, отделяющий от волшебства наоборот. Полная луна, поднявшись, торопит будто. — Блядь, на чё вы время тратите? Займитесь делом! Люди, хлеще рогатого скота, ломанулись на «мишень», объединившись в стада. Хидэаки, как мессия перед паствою своей, которой не хватит силёнок не принять его любовь. Без неё они — несчастные сироты. — Таков уж я — всё выверну наружу, — хищно оскалился он. Ему нужен был обед. — Кому от этого будет хуже?
