Культ одиночества
4 июля 2021 г., 00:30
Я. Сгорел. Дважды.
— Мне девятнадцать и я впустую потратил свою жизнь. Взрослая жизнь давно уже наступила, но я оказался слишком мал для неё. Он точно знал, что не доживёт до двадцати. Лицо — грустный смайлик — от понимания того, что он не бесполезен и неплохо справляется со своей ролью. Служит плохим примером. В его сладкое ватное сердце эту мысль вшили намертво люди, которые не могли и не желали оставаться в жизни Феликса, замуровав самих себя в катакомбах ненавистных ему воспоминаний. Навсегда застывшие на фотоплёнке памяти образы рвали на куски, обрывки и части. Невысказанных слов тем, кого он любил на расстоянии метра: сожалений, обид, извинений. Благодарности и прочих условностей. Между ними решётки и пропасть взаимных претензий, заставляющая видеть в друг друге чужих. Но даже такое прошлое, как и всякое иное, имеет налёт самовнушённого болезненного шарма. Рот его просто-напросто не мог воспроизвести без эпилептических припадков следующие вещи. Он должен был сказать это, пока у него был шанс. «Простите». Однако же момент упущен. И проще говорить о них, как об Иисусе на кресте. Как о чём-то светлом, но давно забытом старом. В отличие от б-га, разве умирали они за него? Ложные детские воспоминания о родных и до боли знакомых улицах и дворах. Мастер зарываться в своих проблемах. Хоть в чём-то. Любимую шарманку по новой. И наступает опустошённость. Шампунь обещает избавить от ломкости, но он всё ещё сломлен внутри. «Быть собой», наверное, очень клёво. Если бы я ещё знал, кто я. Баран для жертвоприношений. Холод взгляда. Такой, что промерзаешь до самого мозга костей. В голову как будто выпущена целая обойма пуль. Между ними украдкой промелькнули чувства — хрупкие и затаённые глубоко-глубоко. В недрах тёмного бездонного неба, пропахшего бездомными голосами. Эти искры — немаленький риск. Они не замечали вокруг себя те самоубийственные, фатумом покалеченные лица, что, сродни смазанным фото, забудутся быстро и навсегда. Каждый сантиметр тела, мучаясь, горит. На колени всё равно не станут, толку жаловаться на сложную судьбу? И весь этот процесс продолжает мазохистично нравиться — то падать, то парить. С обеих сторон вынужденное молчание и мрак. В гордом одиночестве шагать, ни при каких раскладах не касаясь. Без теней и света. Без лишних возгласов. С них ещё не хватит? Притворяться весело. И больно. Развлечение для слабонервных. Вика всем видом кричит, буквально умоляет: «Выбей уже эту чёртову блядь из меня!» Их рожи кирпичом, как мины. Ещё чуть-чуть и разорвутся от эмоций. Просит привязать к кровати, твердя без конца: «Снова, снова!» Хватит ли ей мозгов разорвать этот порочный круг? Зато однозначно идёт в ход бельё. Снов её основа — секундные порывы, что капают на мозг. Сводят с ума от невозможности претвориться в жизнь. Оставаясь навсегда бесплодной блажью. С помятым едалом казался до дрожи чёрствым, однако в её глазах, то красных, то синих, — предельно осторожным, даже в чём-то милым. Гордость протекла. Они замкнулись вновь вместе с бесполезным холодом, всё же расколовшимся на мёрзлые частицы слов. Длинные фигуры, словно из прошлого века немого серого кино, сливались в одну дилемму. Падающие звёзды шептали им вслед. Он наблюдал за её мерцающим взглядом, продолжая играть в молчанку. В глухонемой тишине сверкали пятки равнодушных зевак. А они вышли из жизни. Из своей, из чужих. Как вещи из моды. Как лишние. Закончился срок годности. Хоть и молодые, но такие одинокие. Не ходите за ними. Отдайте им всего себя. И молча покиньте. Случайным сетям их не удержать. Только желанию снова подняться по той самой лестнице. Желанию вновь и вновь целовать. Вспоминая, как любил. Феноменальная смерть. Неужели он реально мог? Никто не знал все те проблемы, что он видел. Никто не знал его печалей. Только использовали и презирали. Зато она понимала. Со своим сердцем-стиралкой. Слёзы пацана в ничтожных количествах, только повод дай. Сотни всё толпились, толпились, будто коршуны, упиваясь чужим горем. На интуитивном уровне, видимо, чуя его. Прячась за маской благодушия, как книги читали по лицам историю за историей. Им всё известно всегда. Все интриги и планы. От них никуда не скрыться. Нет смысла юлить и мямлить. Они прекрасно разглядели все оттенки презрения и ненависти у Феликса, которому по очевидным причинам был противен этот стандартный набор. — Лживые жалкие лицемеры — отвяньте уже от нас, блядь! Массе не особо был важен сюжет, они знали, что будет в конце. Ему казалось, что в расправе над ними участвуют все люди на свете, кошки с собаками, голуби и малолетние. Они своими взорами с укором проникали в Феликсов измученный мозг. Слишком горькая участь, достойная разве что крыс. И даже для них это чересчур по-скотски. Он в излюбленной среде — среди изгоев, жизнью престыженных. Может, суицид всё-таки выход? Фортуна — та ещё параша. Это ли не сущий ад, по-вашему? Само существование кощунственно. Оно по инерции вызывает в них бурю с раскатами грома. Свирепые корчи с вечной в них угрозой, чтобы даже дома не чувствовать себя дома. — Хотите презирать — презирайте открыто! Утешения нужны слабым. Не надо псевдодружелюбия — это пытка. Сочувствие здесь вне закона. Гнев и ярость в приоритете. Но все эти люди реально достали пиликать, стыдить. Оскорблять его чувства. Потерпевшего крах. Собой испохабившего всякий пейзаж. Чувства отщепенца без стержня. Они хотят до одури, чтобы эта парочка, с точки зрения самоназванных критиков, наноничтожеств сидела в углу тихонько. Жизнь их и так сломана. Душу некому отвести. Лишь продать. А этот чёрт лениво бы разбирал их, как дешманские покупки. Поддаваясь грусти, безвольно плакать — не в его стиле. Феликса распирала боль, а не страх. Жаждал мести, чтобы массы зловонные эти оказались на их месте. Раньше сил совладать с собой не было. Но однажды в нём что-то перевернулось. Осознание отличности от жалких и серых. Невнятный и вкрадчивый, от которого в дрожь бросает. Он разъебёт их радужное будущее. Раздробит в мясо, фарш. Отвратительным людишкам, будто вошь, есть куда двигаться. В сердцах запинает до смерти, ему не нужны полумеры. Осталось пелену с глаз смахнуть. Тонкие губы поджаты — нанесли обиду. Приближался к ним, потрясённым и напуганным. Расстроились? Он вас не пожалеет, суки.***
Искушение. — Всякое сердце жаждет любви. Даже проданное по уценке за дозу. Снег хрустел под ногами. Как и содрогающиеся от холода кости. Она мёрзнет на морозе, хоть и соткана изо льда её душа. Прячет глаза, а он и так знает. Ей всё надоело. Тьма зовёт к себе в гости. Отказа не терпит. Но её сердце безразлично тонет в синеве безликих морей. Они взрываются в унисон собственным девичьим мыслям. «Я никогда от тебя не откажусь. Слышишь, Катарина?» Самовнушение. Жестокий мир хотел забрать их мечту. Лишить возможности даже дышать. Ну и пусть. Они будут любить вопреки. — Поцелуй меня. И делай это, пока мои губы не начнут кровоточить. Обними так, чтобы рёбра мои в пух и прах переломать. Чтобы сердце треснуло на миллион осколков. Растерзай мою кожу. Сожми мои руки больно, до синяков и ссадин. Я хочу, чтобы это делал ты. Никто другой. Залей мне эти проклятые глаза керосином! Пусть горят, может, хоть что-то почувствую. Её кулак превратился в ладонь. — Никаких чувств, блядь, никаких чувств! — схватился за голову Феликс, крича эти слова, как мантру, в исступлении. Но сопротивляться этому чуть ли не кислородному голоданию уже не мог. Эти закусывания губ, закатывания глаз, взгляды исподлобья... Белла отдыхает! — Не надо быть со мной правильным. Будь настоящим. Избей меня, сядь мне на лицо, свяжи, возьми грубо, а потом запри в подвале. Бритвой изрежь мою вагину. Накажи. Я же не падшая женщина, чтобы иметь нормальные эротические желания. Наслаждение приходит тем же путём, что и боль. Она желала его получить. Дабы эти больные удовольствия сожрали её заживо, с самыми потрохами, и поглотили без остатка. Как строить отношения, если у одного из вас или у обоих психические расстройства? Самая полезная информация. Важна лишь степень искренности. Так комфортнее. — Знаешь, в глазах моих родителей я был аморалом и антихристом, — вздохнул он со смешком. — А ещё неплохо шутил на поминках. Особенно на их. Поднимаясь на лифте, он не хотел, чтобы тот останавливался на его этаже. А просто пронзил предгрозовые тучи. Умчался в далёкий космос. Прочь от горечи сожалений, разочарований, прокрастинации. Прочь из собственной жизни. Нет смысла притворяться, что всё нормально. Он никогда и не пытался. Бороться с самим собой. Не видел смысла. — Мозг, сейчас я усну, а ты включи уже сон, где мы снова рядом.***
Поддержка, которой иногда очень не хватает. Викуля — психотерапевт. — Что делаешь? — Работаю. — Что делаешь после работы? — Сплю, чтобы работать завтра. Захотелось излить душу в грязную лужу? Катарина спешит на помощь. — Не волнуйся, сдерживать слёзы — это тоже полноценная работа. — Желание уснуть и не проснуться отсутствует. — Отнюдь. Просто меня преследуют воспоминания, которые я хочу забыть, тревога и одиночество. — Забавно, — хмыкнула Карин, отворачиваясь лицом к стене. Чисто инстинктивно. — У меня та же проблема. — Ты только представь, что было бы, если бы мы с тобою не встретились. Ты только представь, что было бы, если бы наши пути разошлись. — Может и не получится, но попробовать всегда стоит. Хидэаки питал слабость к скрещиванию тех, кто с трудом шёл на фиический контакт, кого пугал и напрягал противоположный род. Заразившись этим делом как-то и для себя самого незаметно. Чисто спортивный интерес. — Обалдел? Он женский пол вообще обходит стороной. Туся беспокоилась за подопечного. — На «той стороне луны»? — заинтересованно выгнул бровь Минору. — Ещё чего, — фыркнула Виктория. — Твою Карин он и вовсе «вороной» называет. Только не белой, а чёрной. Или же одинокой волчицей. — Не оценил, что ли? Вкус напрочь отсутствует. — Нет, не в этом смысле. Считает её «жутковатой» и «загадочной». Это что-то вроде комплимента. — Ну и хорошо. Хоть и максимально странно, конечно. — Ничего странного нет, — вскинула подбородок Виктория. Она упорно его защищала. Во всём. — Он специфический мальчик. Исключивший из своей жизни половые связи, как один из источников грязи. Продолжение рода и хламидии ему ни к чему. Женщины для него — лишь толика того, чем он брезгует. — А ещё он чувствует её незащищённость за внешним холодным спокойствием. Это маска. Феликс в них специалист. Сам никак свою снять не может. Тусклые глаза не-подоброму сверкнули в лучах заходящего солнца. — Обычно парни больше любят милых девочек, а не угрюмых социопаток, готовых в любой момент наброситься с ножом, — сказал так, будто бы сам не кривил от нормальных лицо. — О, ты не знаешь. Феликс далеко не обычный.***
Тоскливая ночь. Ливень бесцеремонно шарашит по крыше. Адреналин нахлынул, накрыв их с головой. Нервное возбуждение довело до хандражки обоих. Музыка грохотала в его наушниках. На этот раз «Увечье». — Может, всё-таки «Дюран Дюран»? — издевательским тоном чуть ли не пропела Катарина. Она саму себя в последнее время не узнавала. Откуда столько положительных эмоций у человека, пропитанного насквозь ядом ненависти к этому миру? Хотелось отыграть эту роль до конца. — Не богохульствуй. Здесь музыку ставлю я. — Она спасает тебя, да? Твоя музыка. Пытался увернуться, но не так-то просто. Не оскорблялся, принимал, как должное. Он же знал, что у них с органами не в порядке — как внутренними, так и внешними. — Больше нет, — Феликс устало откинул голову назад. — Лишь дарит иллюзию. — Солист кричит во всю глотку, рвёт гланды, а тебе кажется, будто надрываешься ты сам. Будто это твой голос разрывает на части тишину. Мёртвую и промозглую. Опостылевшую до мозга костей. Ты уже продрог. Но это всё никак не кончается. Вот как оно. Угадай мелодию, как рулетка русская. Комната завалена мусором, очень грязно. Они курят. Спутались пряди на лбу. Хорошие люди. Главное — не прикасаться. Во сне её волосы гладили, словно кошкину шерсть. Бережно, аккуратно и мягко, стараясь не разбудить. Чтобы не причинить неудобства неосторожными действиями. Не сделать ненароком неприятно и больно. Он заботился об остатках её психики как мог. На самом деле беспокоился о ней. Она стала небезралична ему в какой-то неопределённый момент. Почти так же, как Эрик. Почти. Может, давно уже. Он смотрит пристально, потягивая бычок вместе с пойлом. На его футболке — череп, в него же вонзён нож. Вокруг кресты и пламя. С надписью «Проклятый старый дом». Локоть к локтю лежат, она в отрубе, видит кое-что другое. Чёрно-белые сны. В них Карин страдала без конца и края. Боль, отчаянная и уже с трудом ею выносимая, противно тянула в области сердца. Так шипит раскалённый металл, касаясь нежно кожи. Медлено и равнодушно, проедая не глядя. Без жалости и скорби. Он не живой. Не чувствуёт её боль. Ему плевать. Сам мёртв. Зато не остынет к ней. Звёзды в её глазах мерцали всё реже. Становились тусклее. Теряли былую яркость. «Вырежи мне сердце» — немая просьба. Золотисто-чёрный месяц убивал наповал. Беспричинная ярость накатывала волнами, эмоции ночью достигали апогея. В глазах пятна, все они разного цвета, а перед ними рябью вспышки света без конца плясали, белки желтушные кромсая. От резкого голоса его она вздрогнула. Неожиданно даже для себя самой. Теперь любые шорохи и звуки превращали её в собаку Павлова. Слишком остро реагировала на них. Неужели пугалась? Шарахалась? Независящая от неё реакция. Отскочив в сторону, она резко перехватила его руку. Резво отстранил её, всё вокруг моментально потеряло равновесие. Такое хрупкое и мимолётное. Без тернового венка, ей подсказывало сердце, здесь не обойтись никак. Вспомнился недавний «кутёж» в неадекватном состоянии. Высокие чёрные ботинки на толстой подошве и со шнуровкой. Едва-едва плетётся, неся, как обломки, своё окровавленное тело. Мясо жёг даже воздух. Случайно врезалась во что-то живое, хоть и холодное. И мёртвое внутри. Он ловко её подхватил, а она на автомате начала брыкаться и вырываться из вынужденных объятий. Холод и опасность притягивают. Так близко склонился над ней, что отросшие чёрные волосы касались её лица. — Клыки милые. Сверкают так прикольно. Артист, ей богу. — Несчастная девчонка. — Ты, что ли, шибко счастлив? Услышав откровение, чуть ли не пустил слезу. — А твоя сестрёнка хлеще тебя, как я погляжу. В пыльное окно еле-еле пытались пробиться солнца лучи. — Гораздо. Обречённо вздохнув, нашёл уйму причин уйти из обременительной жизни и лишить себя этого сомнительного удовольствия. Надежда — их общий враг — шептала на уши им чушь, что всё возможно. Что у них всё-таки может что-то получиться. Глупость какая. Ирония судьбы. — У Вороны должен быть её Ворон. Вечер перестал быть томным. Кристаллический покой. Тоска беспросветная в её синих глазах, синем бархате её губ. Всё заставляло нервничать. Никто их не ждёт, делать можно всё, что хочется. Только как это назвать: свободой или же одиночеством?***
Усталый свет с потолка дрожал, как шконка, на поверхности красного сухого в бокале. Он был обляпан со всех сторон нечётким узором отпечатков и вырвиглазной помадой цвета розовой тревоги. Обнажённые ножки Виктории, все в синяках и царапинах, устало утопали в ворсистом ковре, в руке тлела тонкая сигарета, источающая сладкую вишнёвую дымку. Она тоже была перепачкана густой жирной текстурой в стиле панических атак Барби. Блондинка взяла в руки ватный диск, промочила его в тонике, а горло — винищем. Протёрла блестящий, покрытый бисеринками пота лоб в нескольких слоях тонального крема и пудры, а затем избавила голубые глаза от напасти блестящих и матовых теней. Боевой раскрас расползался по лицу яркими чёрно-красными разводами, будто она плакала всю ночь напролёт. Накладные ресницы послушно отлипали от настоящих, лишая их вида павлиньего хвоста. — Как смена? — на автомате спросил Феликс склонившуюся над зеркалом стриптизёршу в одних трусах и каске — рабочая форма. Она небрежно откинула перепачканный ватный диск на столик трюмо к груде таких же, не нарушая ежедневный ритуал. — Мальчик мой, секс — это, конечно, хорошо, но хоть бы один из этих обрюзгших боровов попытался развеселить девушку в отвратном настроении, чтобы она потом искренне улыбалась им совершенно детской улыбкой. Но нет же. Они горазды только бесцеременно приставать, в хлам напившись, лёжа рожей в салате, и без конца нудеть о своих проблемах с вечно недовольными сварливыми жёнами. Ничего хорошего, как всегда, — рассвет озарил баночку с окурками на маленькой кухне, заливая её до самых краёв апельсиновым сиянием. — Шарлотка готова, идём пить чай. Феликс посмотрел на натриевую лампу сквозь гранёный стакан с дешёвым пойлом. Порфировый луч пронзил тонкие стены панельного дома, через которые хорошо было слышно, как вместе с соседскими детьми вырастают и их психотравмы. Как у него когда-то. — Выхожу из дома, а там мужик прямо в подъезде вакцинируется. Не твой пациент? — жевала слова вместе с куском пирога Вика. Каждое утро — голодный год. Еда же в нём — деньрожденский торт. — Не-а. Мои подальше отсюда пасутся. Этот друга зарезал, вроде. Теперь тут ошивается. — Реально? — Или бутылку разбил о голову, я не помню уже, типа, розочку сделал. А знаешь, почему? Потому что он, блядь... Они ещё немного непринуждённо болтали, больше говорила, естественно, Викуля, звонко смеялась за двоих, развенчивая грусть после бессонной ночи. Однако в одно мгновение резко замолчала, опустив руку с вилкой, как оружие. И внимательно посмотрела на него. — Как он? Загруженная тоскливая физиономия Феликса побледнела сильнее обычного. Но он себя не выдал. А Вика — детектор, сама всё понимает. — Если уж оказались в пизде — нужно постараться не кончить. Он улыбнулся. Не отступил, не сдался, всё проебал. И смеялся. — Спасибо тебе. За умение находить хоть какую-то радость в этом сером и уёбищном мире. Лак на её ногтях, с примесью пайеток и перламутра, стирался — смотрелось, по правде говоря, страшно. Комариным укусом коснулась рукой его руки — эквивалент материнской любви. — Всё пройдёт, и это тоже. Так проходил ещё один день лета, проходила и вся жизнь.***
Феликс ненавидел человечество, в этом пошёл в деда. Он мог бы им гордиться — внучок его взглядов не предал. Человеки поражали его тупостью, при этом правя балом, — сюр, ошеломляющий глупостью! Где-то в прошлом остались его берега. Где всё было родным и до боли знакомым. Он по-своему любил родное гетто. Прошлое забыто безвозвратно. Почему он всё ещё не спит? Проснулся бы завтра и начал бы уже становления себя как личности. Только он хотел остаться собой. Сон — это просто машина времени до завтрака, мои чуваки. Он нужен, чтобы набраться сил для ненависти к следующему дню. И вместе с этим восемь часов нормального сна — невыполнимая мечта. Феликс обожал раннее утро любого дня недели — это было лучшее время, чтобы помечтать о смерти. В мире не существовало ни одного места, где он мог бы почувствовать себя своим. С голосами в его голове — самыми верными друзьями — всё в порядке. Ему не нужно было с ними справляться. Проблема с голосами снаружи — именно они беспокоили и всё портили. Постепенно взрослея, времени и желания на чувства и пиздострадания не оставалось, потому что приходилось постоянно думать, где и как добыть деньги. Вот его молодость. Ему самому нужны были три копейки на «Доширак». Всё делалось ради послушного мальчика с очень добрыми глазами и «тихим» характером, за который всё детство хвалили. Он без понятия, кто он, что ему нравится и что хочет от жизни. Эрик — больной ребёнок из неблагополучной семьи, родителей которого нет в живых. Маленький и беспомощный котёнок. Единственный его ангел-хранитель — брат-наркодилер. Тяжело было жить ему с пороком сердца и лейкемией. И сердце Феликса болело, так по нему болело, что хотелось завыть. Он заслужил здоровую любовь, даже если её никогда не было в их семье. — Я не знаю, что мне чувствовать, я не знаю, что мне делать. Я не знаю, я не знаю, я не знаю... Как и его мелочь. Видимо, семейное. — Хотите выйти, кричите. Кричит, но никто не слышит. Феликс буквально чувствовал на своей шкуре людское презрение, читая их мысли по глазам и губам искривлённым, что он им мешает. И ничего не мог поделать с собой. Единственный человек, который мог бы помочь не забить кого-нибудь до смерти, вне зоны доступа. Из-за его ярости в будущем маячили только лагеря. Что им всем в конце концов надо? Он страдает! Самый отчаянный и отмороженный, вытащит сердце заживо, печень и желудок. Кишки с потрохами вынет, зубами кости раздробит — так людей он любит. Упиваться будет криками покалеченных гиен, дабы сбросить напряжение. Ибо услуги «хранительницы очага» в состоянии негодности. Одна напасть за другой, мораль не ведома. Брат приехал, на лице Эрика слёзы аж. На Феликсовом же — огорчение. Разлука для него — безуловный праздник. Чтобы своими глазами не видеть неутешительный прогноз онкопатологии. Четыре года «ещё немного потерпи и мы будем дома» — нехилый срок. Дома давно уже нет. Ну и хрен с ним! Замутили бы новый. Дети — очень хрупкий материал. Целый год и даже лето Эрик брата не видал. Мало кто наркошу к мелкому бы подпускал. А выхода нет иного. И Феликс времени зря не терял. Оживлённые глаза мальчика реагировали на любые проявления родного голоса. Он подсознательно чего-то ждал. — Что ты тут забыл, торчок? Не сбивай ребёнка с панталыку. С угрозою нависли, будто кошки над мышами, воспиталки. Но не тёткам борзым решать, кого и от чего спасать. Феликс лучше знает, где его братику выгоднее обитать. Няньки плакать не будут — разве что материть и мысленно распинать. Во избежание возможной угрозы они сбежали. — Братишка, а ты и правда наркоман? — пропищал малолетний наивно. — Нет, башка, я занимаю нишу в переднем крае подпольной фармацевтики, — дыша прерывисто, бежал. Иначе расставаться будет грустно. — Толкаю специальные пилюли. Со своей неповторимой спецификой. — Ах, так вот оно что. Жаль, конечно, но звать не Власом. — Конечно, мой хороший, наркоманы целиком попадают под внушение. Не могут даже почесаться без таблеточного разрешения. Я всего лишь эту трель настраиваю в людях, с их же дозволения. День на день не приходится для такого крысолова, как он. Феликс не парится особо. Братцу мозги запудрили старые кошёлки, сознание того — непаханое поле. «Хотели его по-своему засеять, бляди? Я вам ещё покажу», — желал он сейчас одного — на колени всю эту челядь поставить. — «Думали парализовать его волю? Тело при жизни захватить вместе с органами и кожей? Твари». — А где мы сейчас? — Точно не знаю, но следующая остановка — твой новый дом.
