Связанные кровью

Но чем больше лет — тем крепче вера В то, что любовь лучше ярости и гнева.

      Тенистая аллея обернулась знойной вмиг. Катарине стало душно. Листья старались уберечь её от беспощадных лучей, но солнце оказалось сильнее.       Кожаная куртка равно псориаз.       Прогулочным шагом напоказ, как только могла, она шла, убеждая себя, что это всего лишь сон. Тело вязко и медленно, будто в желе, попало в сети груза прежних ошибок.       Жарко. Глаза опухли. Тушь потекла.       Освоив нескоро вкус нового образа, заметила, как уставился и глядит ниткой ряд испуганных моргал. Едва было слышно глухой трезвон удивлённых взглядов со всех сторон, будто кошмар беспощадно пронзал её полинялую плоть.       Вот и славно.       Стая мух внутри-снаружи за немытым окном, её сердцем, её терпеливой душой. Вещи плавились на ней. Пламя рвалось изнутри у этого пожара.       Утро засыпало под нуар. Пудра пепла засыпала тротуар.       Приятно.       На мятом лице усталость. В звериных глазах полуслепая тоска. Озноб по спине, сомнения в заблудшей душе. И в одно мгновение сгустились сумерки над ней.       Замечательное утро.       Все грехи в одном лице. Прими и потерпи.       Затылок, словно кованным мечом, рассекло злое солнце своей раскалённой рукой.       Всё строже взгляд печальных глаз. Рассвет сменил ночную мглу. Расцветали красные цветы на белой коже, оставляя чёрные следы.       Потеряла страх и острожность. Быть живой ей не идёт. Больше наоборот.       Голоса в голове кричат. Оцепение и страх. Пустота. Всепоглощающее чувство. Эти блики ослепляли концом солнечных дней. Зависимостью от галлюцинаций.       Красиво горит, мёртвыми глазами смотря вверх. Мигрень долго объясняла, что винтовка — это радость. Обречённой на вынужденные колебания.       Под Чернобыльский фон.

***

      Театральная пауза.       — Стоит прожить жизнь так, чтобы мир плакал, а ты улыбался.       Вид был такой, будто знал все тайны. И швырял ими без разбора налево и направо. Неограниченная власть, как божий дар, чтобы без палева в чужие мозги залезать.       — Он хотел сбежать из дома, но на самом деле желал лишь одного — сбежать от самого себя.       Зрители вкладывают в персонажа часть себя. Они сами создают то, чего нет.       — Он довольно-таки странный мальчик. С болезненными побуждениями. Он видит красоту в том, чего другие стараются избегать. Потому что нормальным людям подобные вещи кажутся отвратительными, — Хидэаки замер, читая собственные мысли. Своих крысоловов. — Весь такой, с философским складом ума, видящий всё только под своим углом.       Прятал синяки и слёзы своей собачьей жизни.       — Он — моё комнатное растение. Ручной рептилоид.       — Слюни подотри.       Вика завелась. Его планы и замыслы были ей неприятны. Как будто сквозь романтичные метафоры вырывалось подлое нутро. Это правда изничтожала её.       Размытые сексуальные границы, некая распущенность, и вместе с тем интеллигентность и интеллектуальность. Безумный вкус. Как в одежде, еде, так и в архитектуре.       В этом весь Хидэ, мальчик с пятёркой по метафизике.       Но какой же он еблан.       — Клубок по интересам на каникулах?       Любовь осталась только в Мексике.       — У него глаза самоубийцы. Наступает определённый момент, когда — бам! — встал в эту колею под названием «смерть». Будто бы запущена мина, осталось ещё несколько секунд...       И начнётся саморазрушение.       — Регидные, вязкие и тупые люди никогда его не поймут.       — А ты понимаешь?       Нет времени. Постоянно. Зимний кровосток.       Взгляды ищущие, жадно скользящие, потерявшие остатки совести.       Жизнь — не супермаркет.       Человека невозможно найти. Только встретить.       — Меня находили, а я не хотела быть найденной.       Катарина решает умереть.       Слова жестоки, ведь они разрушали тишину. Врывались в её маленький мир.       — Они причиняют мне боль.       Пронизывают насквозь.       — Я вижу монстра в своём отражении.       Розовая ретроспекция.       — Но он всегда улыбается мне.       Усмехается. Пасть его извергает противную ложь.       «Я ненавижу его за причиняемые им мне страдания! Вот кем я стал, веря его голосам! Всю жизнь я живу взаперти, подневольно. Этим монстром незримым оказался я сам».       Настоящая любовь — это довольно больно, и сами ею довольны люди бывают редко. Нет этому предела. Залезть бы на неё и не покинуть. Задыхаясь, умирая.       — Почему мы боимся смерти, хотя не видим смысла в жизни? Когда желания жить больше нет, — пытался найти ответ Хидэаки на дне бокала с вином. — Всё изменится когда-нибудь.       — Я продолжаю себя тешить этой мыслью каждый день.       Стараясь уловить хотя бы маленькую нить, упуская её раз за разом из рук.       Нет смысла.       Предусмотреть — значит не допустить.       Её ладонь в его руке. Стоят, не расцепляя рук.       Чтобы отогреть её теплом. Идя наружу, наугад. Всё и так понятно.       — Где мои вещи?       — Меня смутила твоя одежда. Я снял её.       — Вот как?       Каюсь, грешил, но с каким же удовольствием!       — Луна сегодня красивая, не так ли?       — Настолько красивая, что можно умереть.       — Я из тех людей, кто предпочитает быть сам по себе. Мне не нравится, когда люди вторгаются в моё личное пространство.       — Совершать суицид — это слишком эгоистично. Подумайте хоть немного о семье, друзьях, родственниках. Может, кто-то из них собирался убить вас, а вы лишили их такой возможности.       — Я не присоединяюсь к зоне собственных чувств.

***

      Неведомый мир. Он умер, пока она спала. Глаза, кабальтовы стекляшки, замызганы в чернилах. За томными веками всё было блёкло.       Личный конец света.       Широко ухмыльнулась. По-прежнему мрак. Темп резко сменился.       Утолить голод.       На ней чей-то свитер из сэконд-хэнда. Вместо картинки — зернистые чёрно-белые фото.       Великолепно.       Пурпурное сердце сжалось. Она превратилась в груз двести.       В ушах стало громко. Всё темней. Рандомная песня, беспечная и безобразная, лишь убивала её. Втайне от палящего солнца.       Незаметно для всех.       — В душе будет чисто, если в ней не будут так часто. Ведь ты не позволишь.       Сладость касаний мокрой тряпки о лоб, его прошиб пот, доводила до экстаза расшитый солёными каплями.       Ей нахуй не сдалась его музыка. Никто бы её не залатал так изысканно несуразно.       — Прикинь, ты же прикинулся трупом.       Где он есть? Кем бы он ни был, его уже не запачкает грязь. Ведь её взгляд погас. Попал под замес.       Глазки разучились плакать.       — Так глупо.       Он был чёрный, как смола.       Что посеешь, то и пожнёшь.       Верь глазам — они не врут.       Максимально чёрный поглотил их тела.       Куплеты магическим образом выпускали её кишки.       — Дай докурить сигарету.       — Момент.       Дымовая завеса.       — Я осознаю. Я осознаю всё, что наделала.       Они все её на ближайшую пару часов. Старые заезженные пластинки.       Вышел из подъезда без надежд. Накинул капюшон. Не думал вообще ни о чём. Только о том, о чём нужно.       — Что у неё на уме?       — Что у него на уме?       Сига в зубах. Он твёрдо шагал по земле. Повелитель тьмы на старте.       Думал о женщине, которой достался мир после войны. Только поэтому мать и любила цветы.       В нём было то, чего больше не было ни в ком.       Ещё бы сто лет не видеть.       Никакого шума, ливень.       — Я только под утро в своём, блядь, уме.       Пизда рулю. Он так любил.

***

      Она проснулась от звона ключа в замке. На его лице для неё невидима гримаса уныния. Морфей чесал позвонки до мозолей. Усталость зрела, как киста. Он не спал уже два года. Только ей удалось заснуть как раз за несколько лет впервые.       Чуть опечаленное Каринино лицо оттеняли запах дыма и полумрак. Феликс хотел извиниться, но не знал, как.       Вломиться не позволили б воспитание и такт. Отправиться пришлось бы, наверное, к Виктории в кабак.       Непонятная тревога, словно острая коса, кружилась сплавом чистой стали с обещанием конца.       Ветер дул в окно, зверея. Тело невинное, меньше грамма на весах, в резком фокусе застыло. Апрель одичал, она прижала сухой ладонью к себе покрывало, инстинктивно почуяв короткий взгляд. С его стороны в тёмной тишине не было места дешёвым мыслям и фальши. Но всё же ей захотелось отмыться. Внимание для неё — страшный яд.       Он же не такой, как они, остальные. Жалкие, как побитые собаки, которых нужно посадить на цепь. С их зловредной грязью на уме. Тех, кого нужно лишить даже базовых чувств, чтобы они не могли ни слышать, ни видеть. И тогда бы он, заперев их в подвале и связав руки сзади, научил их, как жить.       И он не шутил.       — Твои недуги нам обоим не на руку.       — Разве?       Выбегали к воде, смеясь весело, персонажи утиных историй.       Любой надрыв должен иметь границы.       — Яблоки с деревьев сорви и воткни мне в глазницы, падла.       — За «падлу» спасибо, но я не лечу от превратностей циничной судьбы. Могу обеспечить только временное успокоение, — он даже слегка взгрустнул. — Как пророк, лишённый языка от рождения.       — Я прошу лишь погасить мои стенания, — смешная просьба, правда? — Я невозможной болью мучаюсь, будто лишена обеих рук и ног. Похоронена заживо.       Вот невезенье!       — И не с таким живут.       — Мне нужен врач, хоть и подпольный.       — Я, скорее, палач, — с напускной досадой ответил он. Расшеперенные её глаза молили о пощаде. — Мне хотя бы полчаса.       Предложение это она приняла достаточно живо. Он же резво откликнулся, как только мог. Сам не понял, зачем. И ведь это даже не хитрый план.       — Раз ты готова взойти на плаху, и в душе твоей нет места страху, — подавленная дрожь всех её частей пропитана враньём, так ему казалось. — Может, что-то сделать я сумею.       — О, нет, я не боюсь.       Лгать стремления в ней не было. Карин покорно лежала, не проронив ни слова. Гордо принимая оказанную «честь». Но за качество исхода Феликс не мог поручиться.       Эхом отдавался в нём храбрый стук её сердца, за дрожь он неосторожно принял смятение.       Под кайфом, зажмурившись, кричала «спасибо!» этому то ли чуду, то ли сказке. Радовалась, будто дитя, хоть боль и лилась бесконечными слезами сквозь её счастливое лицо. Нелепый свет, прорывавшийся лучами звонкой небесной радиации, заполнял её мозг и многострадальные глаза.       В какой-то миг ей стало страшно, она говорит ему «останься».       — Мне не в первой, чё, помогу с паникой справиться.       На его телевизоре два канала.       Феликс достал таблетницу — посмотрел, сколько ещё в запасе имеется.       — Возьми три, закинься ими, подружка, — вложил «волшебные» пилюли в её растерянные пальцы убедительно, послав дозировку на хуй. — Запей газировкой.       Вручил ей бутылку, как приз победителю.       Глаза её жадно глядели, хоть и пусто в них совсем. Доморощенный супергерой не дал погибнуть в муках этой ханже. Грызло лишь одно опасение — что она нечаянно обидит своего спасителя так, что он окажется на багровых небесах. Так сказать, в состоянии аффекта.       — Это было, но не так. И совсем не так, как было.       Скальпелем подпольного светоча впивались в её воспалённый мозг на ходу сочинённые детские травмы. Добрый сказочник постарался — все действия были такими явными, что достигали дна её бездонных глазных яблок.       Вспомнила изумительный возраст: шикарная осень, на них свитера ручной неумелой вязки их матери. В каштановых волосах Исами бигуди, она прижимала цветок к груди. Кудрявая сеть запутала в себе стрекозу, Карин вынула её и выкинула в траву.       Сестрёнка благодарно опустила ресницы, она же поцеловала её в губы. Сосед скривился, а это был их особый юмор. В ответ на его испуг девочки снисходительно помахали ему рукой, мол, не бери в голову, бывает и такое!       Одеты были в ярко-красное, по особому же случаю. Они то шли неторопливо и с достоинством, то бежали рука об руку через лесные дебри — праздновать днюху в компании друг друга.       Их пакет хранил в себе ценности — конфеты и финики, чтобы делиться вприкуску с ними чистой сестринской любовью и молодостью. Притворились, будто похуй на чужое мнение, а чё бы нет? Стараясь прожить по-царски ещё пару дней.       Сколько праведная жизнь ей проблем доставила?       Но Карин заметила, что с трудом выживала при любом режиме.       «Ради чего всё это, скажи мне?»       Остаток дней получился бы яркий, хоть и недолгий. Придумали бы прорву дел, расписали подробно все пункты, выполняя всё, что ей захочется. Была бы рядом, пока этот чёртов список не закончится.       Альцгеймер не шутки, хули.       — Ты помнишь её?       Тусклое пространство. Она спокойна.       — Она — это я. Но не моя копия. Отдельный организм, в котором затаилась частичка меня. Очень маленькая и хрупкая, слабая, рьяно ею подавляемая. Однако она живёт. Пусть и против её сознательной воли. В глубине души, я уверена, расставаться с ней она не желала. Иначе бы давно отпустила.       Она была её связью с солнцем.       Обе живы пока, это повод ни о чём не беспокоиться. И разницы лет, проведённых в разлуке, как будто бы нет.       — А ещё её любимая музыкальная группа — «Линкин парк», — улыбка от ушей до рта, сегодня ломает малость. — Как и у тебя, по всей видимости.       Грусть — побочный эффект прошлого. Они здесь не при чём.       — Если бы она была музыкой, я бы слушала её неотрывно.       Ветер свистел. Всё сложней найти зазор.       — Бывает так, что человек, который может спасти тебя, топит. Так и вышло. Я умерщвила единственную попытку спасти жалкие остатки наших отношений с ней.       Раздвоилась, потерялась.       — Каждый шаг, который я делала, был для них очередной ошибкой. А я просто устала быть той, кем они хотели меня видеть. Постепенно утрачивая веру в лучший исход, я чувствовала себя максимально потерянной.       Слишком крепко держали меня на привязи, боясь потерять.       — Неужели они не видели, что душили тебя?       — Всё, что они желали видеть во мне, рассыпалось в одночасье. Прямо у них на глазах. Они попали в свои же ловко расставленные сети.       Может, изначально нужно было просто поговорить, а не хоронить токсичные воспоминания заживо? Они продолжали в ней гнить, разъедая и без того покалеченную душу.       — Чего ты лыбишься?       — Тому, что ты тоже, как и я, была для кого-то разочарованием.       Вёл себя, как клоун, чтобы никого не заебать своими проблемами.       — Я так оцепенел, что более не ощущал себя. Всё, чего хотел я, — быть больше похожим на себя и меньше — на них.       Каждая секунда, что я трачу зря, стоит гораздо больше, чем я могу себе позволить.       Я устал. Устал не оправдывать собственных ожиданий. Годы моей несвободы объяли меня бессилием. Устал ежедневно кормить себя ложью, что этот путь, навязанный обществом, по-настоящему мой. Теряя смысл в происходящем, теряешься и сам. На новые рельсы всегда вставать тяжело. Под каблуком равнодушных людей легко превратиться в призрак.       Стал понимать.       Нельзя расставаться со своей целью. Отказываться от самого себя в угоду чужому мнению.       Чтобы стать, наконец, самим собой.       — Все вокруг, как и я, были разочарованы в себе. Но при этом они заставляли слушать их способы достичь чей-то ненужный даже им самим мираж.       Я думал, без их одобрения и поддержки я умру. Но я обрёл самого себя. И уже не вернусь к узникам и их оковам никогда.       Общественное давление, будто могила, из которой я никак не мог выбраться.       Я попал в эту ловушку и не мог вылезть из неё долгие годы. Мы все с детства в неё попадаем. Наши родители первыми толкают нас в эту яму. Дальше дело за малым.       Слепо следуя навязанным идеалам, воспринимаешь себя как неудачника, не оправдывающего чьих-то надежд. Вновь и вновь терзаешь себя. Уничтожаешь похороненными грёзами, словно вскрывая одну за другой незаживающие раны на остатках своего разбитого сердца. Оно превратилось в тряпку, работающую по инерции.       И всё это будет продолжаться до тех пор, пока ты не сломаешь свои привычки. Не выберешься из комнаты страха, в которую запер свою суть из соображений мнимой безопасности. Пока ты не попытаешься начать всё по новой.       Мы всегда стремимся избегать сражений. Ведь мы не понимаем даже, а за что нужно бороться!       Думая об одном, вечно делать другое. Откладывать в долгий ящик мечты и надежды.       Погребать под обломками своей воли.       Я не знаю, как до этого дошёл. Винить во всём стоит только себя.       Это ненормально. Всё время бояться. Чего же? Жить?       Поэтому нужно кричать. Бороться за свою личность, которую безжалостно растоптали и распинали, пытаясь её у тебя отнять. А прах бросили в твоё исковерканное лицо. Чтобы ты в нём захлебнулся и больше думать не смел об измене их привычкам.       Теперь для меня всё более-менее ясно, и я могу объяснить тебе, что я имею в виду.       Людям всегда так интересно было выяснить, что я на самом деле думаю о них.       Сердце замирает. Ещё мгновение — и они столкнуться с землёй.       Часы, они будто счётчики нашей жизни, показывают, сколько минут ты потратил впустую.       Врал самому себе, но так и не поверил.

***

      От Исами веяло жарким полднем. От неё исходил летний вайб. Дымка розового золота, что обжигает, но не оставляет ожогов.       Но лето по-прежнему никак не сфотографировать. Оно такое большое, что уже не помещается в маленькой ней. Лето внутри Исами — это маленькая жизнь для всех, кто её окружает.       Детство, которое им никогда уже не вернуть.       Хидэ пропитан миндалём и чёрным кофе, неосторожно пролитом на шёлковом сердечном узоре.       Да нет же.       Заживо гниёт. Холодный равномерный блеск исписал суровый взгляд. В свете лунном грязь оттаяла.       От него несёт.       Низостью, мерзостью, подлостью. Шизофренией. Кровавым безумием.       Чёрной смородиной с примесью жасмина исходила девушка белее мела с пунцовым ртом. В сердце всажен штык, но в венах Карин тёк сироп с клубничным вкусом, обрызгав всё вокруг.       Водная гладь цвета лазурного неба благословенно журчала в её душе, объятой трансцендентным огнём перегретого автоклава.       Ратмир пах плотью от плоти, крепостью, клочком земли, принадлежащим ему по праву, теплом и чем-то очень родным.       Отличительный признак — физиология, если хотите — грейпфрута и лимона. Ходячий рыжий цитрус.       — Ублюдок! Пёс! Ты добился своего!       — Нет. Они сделали меня взрослым, которого ненавидят другие взрослые.       Мой демон — жестокая машина.       Жил на свете человек с бледной коже и тёмными волосами. Он был очень одинок.       — Почему же он был одинок?       Он приходит к каждому, но они сами его избегают.       «— Я догоню каждого, Ратмир. Им уже будет нечем от меня бежать».       — В подсознании скрыта такая мощь и сила, способная за долю секунды разрушить сознание в пыль. Вселенная — это и есть Бог.       Полоса света зрела в зёрнах зари. Он всё знал. Всё было правильно.       — Глядя на тебя, я не вижу женщину или мужчину. Лишь совершенство линий, красоту. Наверное, тоже самое думали и о Дориане Грее.       Его лицо, формы тела казались ему совершенством линий.       — Все ненавидят меня. Конечно же. Я заслуживаю только боль.       Спаси меня от меня самого.       — Ты страдаешь, потому что действительно плохо или же потому, что привык?       — Быть может, я всю жизнь жил неправильно?       «— Сердечко моё украл, тварь грёбаная. Верни уже на базу. Я так больше не могу».       — Презираю себя! Ненавижу себя!       — Я, как собака. Привязываюсь ко всем.       «— Хрен тебе, а не ключ к моему сердцу».        — Превратиться в ничто. Вот, что пугает тебя. Ты боишься исчезнуть из сознания других людей.       — Я — боюсь? С чего вдруг?       — Потому что твоя личность исчезнет. Ты перестанешь существовать.        — Нет. Я рада. Именно этого я и хочу.       Чувство пустоты.       Почему мы здесь?       — Нет ничего. Мир, где существуют только бесполезные люди.       «— Не хочу умирать! Не хочу исчезнуть!»       «— Терпеть не могу мальчишек!»       «— Ненавижу маму и папу! Всех!»       Ненавижу!       «— Всем плевать на меня. Все меня бросили!»       — Почему ты их убила?       — Я пуста. Моя жизнь бессмысленна. Зря теряю время.       Я хочу быть с тобой всегда. Но вижу тебя лишь во снах.       — Я застряла в болоте жалких сожалений. Вина топит в нём меня. Я задыхаюсь. Мой зов о помощи, униженные мольбы подавляются хрипом чудовища внутри. Его создали они. Так пусть будут любезны прикончить эту тварь.       — Помоги мне! Не оставляй меня одного! Не покидай меня.       Не убивай меня.       — Нет, — глухое и обречённое.       Страх.       Исчезнуть, потому что недостоин существования.       — Моё безрадостное пробуждение всегда скрашивает образ моего кумира: сатаниста и трансвестита.       — Освободи меня от мук бренного бытия. Выпей залпом мою кровь.       Мертвецы настолько любят это место, что уже не могут отсюда уйти.       Вдоволь настрадавшись, она идёт спать, надеясь, что следующий день будет ещё хуже.       Они в злой русской сказке, и это самое зло победило в ней.       Земли воинов залиты кровью безвинных.       В его ауре столько мистики.       — Здесь похоронено настоящее сердце колдуньи. Оно было способно покорить себе весь мир. Однако кто-то неосторожно нанёс ей такую глубокую рану на нём...       Оставляя за собой шлейф истинной готики.       — Зай, я тебе обещаю. Этот город будет наш! Ты ж моя Мишель Обама, утю-тю.       — А ты мне тачку купишь? Будем по встречке гонять.       — Я тебе встречку куплю!       — А по клубам будем ездить?       — Барби, ты у меня эти коктейли полторашками пить будешь. Поэтому и выбрал тебя, азартная моя крошка.       — Это не ты меня выбрал, слышь, это я тя не сдала!       — Котёнок, ну погоди, козочка, куда ты?       Мяу.       — Всё, пошли по пироженке.       — Ну наконец-то, муа-ха-ха!       — Базара зироу.       Ночь. Ожидание. Холод. Боль.       — Словно я расклот.       Ничего не вижу. Сам себя я ненавижу.        — Мне нужна помощь. Я всего лишь ребёнок.        — Прости! Мне так жаль.       «— Ратмир не смог бы породить такого злобного монстра, как я».       Оказалось, что ещё как мог.       — Эту мадам я не знаю. Какой-то полурак, полутранс.       — Жалко солист отъехал. Она текла.       Я прожую тебя и выплюну. Моя любовь именно такая.       Всю свою жизнь ты говорил:       «Я пытаюсь».       И я всё ближе. Портить себе жизнь. Этого тебе не хватало?       — Знай, что ангелы не спят. Теперь он будет свободен.       — Ушёл, как и хотел. Вместе с ним.       — Поняли ли вы, сенсей, каким человеком являетесь, в момент вашей смерти?       Болезнь, заживо сжигающая её, пела в душе чёрно-бурым теплом. Она не знала, как сбивать чёртову температуру.       Мама-кошка, красногубка.       — Нет никакой смерти. Лишь бесконечное развитие и перерождение.       — Если ты впадаешь в излишние эмоции, то это делает тебя крайне уязвимым. Ты можешь потерять всё. Люди бы не удерживали свою власть, если бы позволяли себе размякнуть, слишком расчувствоваться, а когда ты собран и хладнокровно мыслишь только головой, а не другими частями тела и органами, то живёшь более-менее стратегично и сохранно.       — Без мук не было бы сопереживания, но этим не получится утешить умирающего.       — Тебе до сих пор не ясно, в чём заключается истинный смысл дружбы...       — Но не хочу быть просто другом!       — Сам не знаешь, чего хочешь.       — И ты тоже!       — Может, ты просто боишься, что кто-нибудь захочет быть с тобой?       — А почему я должна бояться?       — Потому что у тебя не будет причины прятаться. За своими принципами, целями, местью и прочей шелухой.       — Нет! Постой!       — Тебе страшно, потому что ты сама хочешь быть со мной.       — Эта девчонка тебя круто изменила, я смотрю.       — Мир меня ненавидит, даже не зная моей истинной сущности.       — С её характером кошки в брачный период Клариссу не оприходовал бы разве что фригидный конченный даун, импотент, старик, гей или же наш Рокки.       Оплодотворить с особым усердием.       — Папа учил, что нужно прощать людей. Но прощает только бог, а я лишь организую встречу.       — Мужчину до свадьбы должен ласкать только ветер, чтоб вы знали. Я хочу невинного.       «Я всегда буду против».       Кто ты? Откуда ты? Куда ты идёшь?       — Единственный стимул жить для меня — предвкушение грандиозного будущего, что непременно наступит после всей этой маяты.       Прощальный поклон сладким грёзам детства.       — У меня голова кружится вокруг всего этого.       — Праздновать Пасху? С платочком на голове и Христом в сердце?       Сладкий мой убийца.       Верни мою любовь. Я хочу подарить её человеку, который этого заслуживает.       — «Если госпожа курит, раб должен по её желанию служить пепельницей. Он обязан внимательно следить за сигаретой и своевременно подставлять широко открытый рот для стряхивания в него пепла». Звучит идеально.       Марш времени неумолим. Он медленно, но верно ведёт нас к неминуемой гибели.       — Я просыпаюсь с ощущением, будто меня переехал трамвай.       — Вот бы быстрее всё наладилось! Я сделаю для этого целых ничего.       — Влюбилась. В деньги. Снова без взаимности.       — Зови меня дед. Меня интересуют только бабки!       — Тебе нема. Я в депрессии.       — Мне нравится быть взрослой, потому что можно просто говорить «извини, была тяжёлая неделя». И так всегда. До конца жизни.       Утро начинается не с кофе, а с мысли о тебе...       — Доброе утро, зайка. Как же охуенно, что мы больше не общаемся!       — Твари эти люди, у которых есть силы на спорт после работы. Они нюхают, отвечаю!       «Какие же они все мерзкие, я точно из этого выберусь».       С днём марихуаны.       — Хочется простого человеческого к психологу.       — Приходится засыпать, когда спать не хочешь, чтобы встать когда не хочешь. Чтобы успеть туда, где быть не хочешь. Классная штука жизнь.       — Ты в зоне благословения Иисуса, дружок. Секс был везде. Ему не очень-то придают значение. Он тут в изобилии. Любовь же всегда было труднее найти.       Сегодня в нашем меню ваше любимое блюдо — вечные загоны.       — Понимаешь, детка. Когда правильные люди придут в твою жизнь, тебе не придется уговаривать их остаться.       — Руки вверх.       — Это ограбление?       — Это концерт.       Отношения? Хобби? А, может, лучше...       — Отъебитесь от меня, пожалуйста!       «Когда я вырасту, то буду счастливым».       — Меня обычно не беспокоит чьё-либо существование, но ты высыпайся там и ешь нормально. Не хочу лишний раз переживать.       — Траву не предлагать. Могу не отказаться.       — Ну вы и мрази!       — Только ты об этом уже никому не расскажешь!       — Так, все здесь, здесь все: Ржавый, Сопля, Упырь, Чепушило, Глист...       «Дорогой дневник, сегодня я встретил собаку на улице и она дала мне себя погладить. Классный денёк».       — Хочу их свести.       — С ума сошёл?       Бог смотрит за тем, как ты разрушаешь жизнь человеку, которого он послал, чтобы осчастливить тебя.       — За мной ходит моя тень. Единственный друг на всю оставшуюся жизнь.       Смазал карту будня, плеснув в неё едким пойлом из стакана.       Когда я успел набрать лишние десять лет?       — Не знаю, как себя вести, что чувствовать и говорить.       Всё это какой-то бре-е-ед.       — Выглядишь так, будто не живёшь уже неделю.       — Дольше. Знаешь, даже не видя.       Внутри всё кричало:       «Мне всё равно на вашу математику! Я хочу узнать, как полюбить себя...»       Борьба с безумием на каждый день.       — Дорогой, крики и наручники мы можем устроить и в другом месте.       — Искренне рад, что я уже не малолетний дебил, а взрослый, сформировавшийся как личность долбоёб.       — Думаю, самый мерзкий период моей жизни уже закончился. Дальше будет лучше, потому что хуже не бывает.       Из пропущенных только будильник.       — Ты стал мне важен. И всех других я перестала видеть ясно.       — Хочется, чтобы «джинсы порезаны, лето, три полоски на кедах под тёплым дождём», но прошло уже пятнадцать лет.       — Как дела?       — Всё супер. Жаль, не у меня.       — Раньше я сидел на героине, а теперь на метадоне.       — Если бы не я, то у меня бы всё получилось.       Это не опыт. Это просто больно.       — Ты как люстра, Катарина. К тебе тоже хочется привязаться.       — Как говорится, если хочешь, чтобы чай быстрее остыл, признайся ему в любви.       — Записал.       Иногда потеря контакта с определённым человеком помогает найти себя.       «А что подумают люди?»       Спасибо, что убили мою мечту.       — Красивый накаченный самец на связи!       — Рокки, мать твою...        — Проработай свои психотравмы, чтобы не проецировать их на любимую.       — Что же стало с твоим ягнёнком, Кларисса?       — Его убили.       Есть лишь один способ оправдать свои надежды: ни на что не надеяться.       — Ничто не измотало меня так сильно, как мои собственные мысли.       — Вокруг тебя происходит то, что ты позволил.       — Ваше здоровье в ваших руках.       — Они заняты пивом.       Культура родителей напиваться на дни рождения ребёнка должна умереть.       Саморазвитие через саморазрушение.       «Хватит сидеть в своём виртуальном мире. На улице весна, иди погуляй».       Без слёз не взглянешь.       — Я не знаю, как говорить о своих чувствах, не иронизируя и не превращая всё в шутку.       — Люди, которые используют свою боль, как оправдание, чтобы обидеть тебя, — полные уёбки!       — Если бы ты был таким, как все, то кто будет таким, как ты?       — Люди не смогут воспользоваться тобой, если ты абсолютно бесполезен.       — Мозги. Вот что сейчас сексуально.       — Я — самый непредсказуемый человек для самого себя.       — Рожать детей — это попросту неэтично, ибо давая человеку жизнь, ты обрекаешь его на неизбежные страдания.       — Знаешь, каким ты снился мне все эти годы?       Разговорчивым.       Практически в каждом втором сне ты ел свои любимые суши, размахивая палочками, смотрел в глаза и говорил со мной.       — О планетах, звёздах, философах. Ещё про автогонщиков и почему у них болят спины. Это то, что я запомнил. В реальности ты не хочешь ни слушать меня, ни разговаривать, а я не в праве давить и эгоистично требовать. Только суть не меняется: я хочу поговорить с тобой обо всем. Почему у автогонщиков болят спины и зачем колибри дана способность летать назад. А ещё я хочу поговорить о смерти, теле и душе. О мыслях в твоей голове, о боли, которую ты терпишь, о решениях, которые принимаешь. О любви и страхе. Жалости и чувстве вины.       Ответ, достойный синайского мудреца.       — Морковный салат куда важнее каких-то там сто лет назад сочинённых песен...       — У неё порода такая, ей ничего не надо было. Я всё тащил, тащил, тащил... А толку-то? Как горох о стенку. Абсолютно не ценила, — с сожалением о потраченном «на ветер» времени проговорил он. — Чокнутая. Нищебродское мышление.       На крыльях надежды я растворяюсь в чужих сердцах.       — Ты так горяча... Мне достать лёд?       — Папочка, мы же не бедные вроде, — задумчиво отпивала кипяток из кружки брюнетка, слегка покачиваясь на стуле. — Нам нет смысла устраивать свадеб «по договору».       — Я заранее влюблён во всё, чего касались твои руки.       Давай, дерзай! А ты лишь скупо «отвали».       — Я ждала кары небесной, будто зарплату, заплату гниющей души.       — Беру тебя замуж.       — Согласие не требуется.       Склонность к утешению.       — Практично быть склонным к естественным желаниям. Так я даже могу обманывать.       — Кого?       — Себя.       Ты хочешь обмануть других, правда же?       — Тебя не интересуют другие, но ты ненавидишь одиночество.       Совсем, как мой отец.       — Ты куришь?       — Только в этом случае. Так что никто, кроме тебя, не знает.       — Я чувствую скорбь, но слёзы не приходят.       Гнилой эталон.       — Мне хотелось узнать, как я буду выглядеть, когда перестану быть безупречной.       С детской инфантильностью бьются именно твёрдой рукой и навязыванием своего родительского авторитета, и никак иначе.       — Человек — не бог, ему нужно опираться на что-то, чтобы создавать.       — Все происходит, как угодно, Карин.       — Побег тоже причиняет боль. Хоть и отчего-то более страшного.       — Я никчёмна.       Мы боимся.       Я боюсь.       Одиночества. Жизнь пуста и печальна.       Хрупка и ранима. Слившись воедино, потеряв индивидуальность, обретаем свободу в зависимости. Я не счастлива только потому, что жива.       Не осуждай меня.       — Если я убегу, меня не будут уважать.       Я не единственная, кто испытывает боль.       «Похвалите меня».       — Я верю, что никому не нужна.       — Выбор есть всегда. Без мести моя жизнь теряет смысл. Так у моего существования есть суть. В цели.       — Я ненавижу всё в себе. Я не хочу, чтобы так было. Береги себя.       — Жизнь... Ради чего? Во что верят людит.       Город для трусов, бегущих от мира, полного врагов.       — Трусливые дольше живут.       Мудрость, полученная от нашей же слабости.       — Мы создали свой рай, чтобы защитить себя от страха смерти. Ради удовлетворения собственных желаний.       — Любовь?       — Нет, блядь, ненависть! Я ненавижу всех людей, сука. Но больше всего я ненавижу самого себя.       — Нет, Феликс, ты не понимаешь...       — Глаза — мои, а внутренности демона. Мне так страшно, что он однажды вырвется наружу. Это страшный и голодный зверь, поверь. И я не способен его приручить.       — Мы с вами наркоманы. И наш любимый наркотик — эмоции.       — Ты либо святой, либо идиот. Лично я больше склоняюсь ко второму.       — Передай ему, что, мэйби-бэйби, однажды мы станем родственниками.       — Нет уж, такие вещи ты сам ему передавай!       Рассудок блёкнет на фоне страстного желания к ней.       — Невинным иногда приходится погибать, чтобы расчистить путь для более великих планов.       Сонные параличи.       — Каждый раз, когда я испытываю какую-либо нагрузку, даже совсем лёгкую, я чувствую, как начинаю контролировать своё сердцебиение. И сердце бьётся не само, а с помощью моей воли. То есть я могу в любой момент его остановить. И я умру. Например прямо сейчас.       — Ты же не умер «прямо сейчас»?       — Кто знает.       — У меня галлюцинации в лёгкой форме. Могу проснуться в кровати, полной всяких сколопендр там, многоножек.       Труп вместо халата.       Одна душа в двух телах.       — Я понял, кто я, и теперь не хочу изменять себе.       Для него этот мир расцвёл, и не осталось в нём ничего, кроме удовольствия.       — Я действительно люблю тебя.