Больше не человек

      Сижу перед зеркалом на полу, прижав ноги к груди, и тыкаю в холодную поверхность указательным пальцем. Не знаю, чего именно хочу этим добиться. Возможно, все еще надеюсь, что это лишь мой дурной сон, и я не попала в того, от кого меня тошнит и колотит до мелкой дрожи. Зло кривлюсь, понимая, что даже на этом детском невинном личике такая эмоция кажется… правильной.       Эта эмоция, так не присущая обычному ребенку, не кажется неестественной.       Словно Дазай Осаму в свои девять с половиной лет только и делает, что ведет себя с постоянным цинизмом, словно это не ребенок, а взрослый в теле ребенка. Стынущая пустота в груди затягивает и убивает, вот только я не он, и пустота — для меня не приговор. Для того, чтобы радоваться жизни, мне нужно совсем немного, так что равнодушие не поглотит меня.       Я не позволю.       На момент попадания сюда мне было уже больше двадцати, и я училась на клинического психолога. Бросаю уничтожающий взгляд в зеркало, снова кривя губы в злой и презрительной улыбке-ухмылке. Зубы от злости сводит, но я не собираюсь в ярости разбрасывать все вокруг. Чужое-мое худосочное тельце слишком изранено, чтобы я пыталась нанести ему еще какие-то повреждения. Я ненавижу этого персонажа, но я не настолько жестока, чтобы из ненависти к нему калечить и без того покалеченное.       Он ведь в конце-то концов ребенок.       Я теперь этот ребенок, потому что после сна я осталась в этом теле. Я не вернулась.       Вздыхаю и качаю головой.       У ребенка в зеркале глаза больные-больные, карие, будто пеплом припорошенные. Мне кажется, что там вспыхивают дьявольски-алые искры, будто он сам демон во плоти, а не беспомощный малыш девяти лет, но это всего лишь кажется. Я давно сняла повязку со второго глаза — полуслепого, но абсолютно целого. Снова тыкаю в поверхность зеркала, растерянно наблюдая за тем, как на его глади остаются следы моих пальцев. Мутные, смазанные, беловатые, словно кто-то небрежно мазнул мукой.       У ребенка в зеркале улыбка изломанная, кривая, больная. Зубы белые, жемчужные, кариеса не знающие. Выглядят так, будто он каждый день чистил зубы больше десяти раз, чтобы сохранить их белизну. Но от этой чистоты чувство неправильности усиливается, и я не знаю, что с ним делать. Я стараюсь улыбаться нормально, но мышцы одеревеневшие и тугие, будто тело никогда не делало подобного.       Никогда не улыбалось.       Это странно, ведь… блядь, вы вообще знаете детей, которые не улыбаются совсем?!       Снова смотрю в зеркало.       Тело худое-худое, с руками и ногами - веточками, что страшно сжать чуть сильнее, потому что переломятся от любого неосторожного движения. У него кости хрупкие, потому что с кальцием проблемы. Мори-сан заставляет его пить специальные таблетки, но пацан отлынивает, надеясь сдохнуть. Он и сдох, раз уж я здесь. Я стараюсь нормально есть, но это никак не исправляет ситуацию. Возможно, я слишком сильно хочу побыстрее прийти в норму, и поэтому недовольна, ведь получается не особо.       Я просто ненавижу видеть излишнюю худобу, словно ребенок всю свою жизнь недоедал, словно сидел на диете, словно находится на предпоследней стадии к анорексии. Надо сказать, это действительно так, потому что у ребенка жизнь была тяжелая, голодная. По крайней мере, до встречи с Огаем он ел в лучшем случае раз в два дня, поэтому такой хрупкий и худой. А после того, как Мори взял над ним опеку (Дазай убил собственную мать и мужчину, которому та пыталась его продать), его жизнь стала более счастливой, но это был полностью сломанный ребенок, который просто не мог продолжать жить.       Именно тогда он стал жаждать покончить с собой, из-за произошедшего и напрочь расшатанной психики. Способность «Больше не человек», которая представляла собой лишь жадную и безграничную пустоту, лишь сильнее корежила его, заставляя все сильнее чувствовать себя неправильным и ненавидеть. Он не мог, как другие дети, радоваться мелочам, и поэтому чувствовал себя не таким, как все.       Он не мог понять, почему он так не похож на остальных, почему его мало что интересует и почему он так хочет умереть. Он просто хотел, и не мог этого объяснить. Поэтому ненавидел самого себя за это. Учитывая все симптомы, у него была слишком сильная депрессия.       Он ненавидел себя. Даже сильнее, чем я его, как просто отвратительного человека и мудака, каким он должен стать в будущем.       Гляжу в зеркало.       Шрамы, раны и ссадины, которых просто море, залиты зеленкой, отчего мое тело больше похоже на то, словно у меня что-то типа ветрянки. Вот только это не маленькие точечки по всему телу, а длинные разводы или большие пятна, будто я пыталась изобразить из себя мухомор с зелеными пятнами. Одной баночки не хватило, и мне пришлось использовать две. Хорошо, что был запас в аптечке, хотя там больше ничего кроме зеленки, йода, бинтов и лезвий не было.       Лезвия я выкинула сразу после пробуждения, не испытывая ни капли угрызений. Они не мои, но это не то, что я бы захотела хранить. Что нужно хранить. Они принадлежат Дазаю Осаму, а от того уже не осталось ничего. На его месте теперь я, а значит мне решать, что я буду делать с его-своими вещами. Смотрю на лежащие на диване бинты, которыми я, по идее, должна перемотать свои руки и ноги. Не знаю, как именно я буду это делать, но я точно не собираюсь выставлять ужасное состояние своих рук и ног на всеобщее обозрение.       У меня нет комплексов из-за внешности, но зато они есть у Дазая. Я, копаясь в его воспоминаниях, невольно чувствовала его эмоции по тому или иному поводу. А значит, теперь бинты — мои лучшие друзья. Без них я буду чувствовать себя неуютно, и, хотя я понимаю, что по факту эти чувства принадлежат Осаму, изменить это не смогу. Да и не собираюсь я гулять с открытыми участками ран, которые предварительно залила зеленкой.       Снова смотрю в зеркало и в очередной раз касаюсь его поверхности, кривя губы.       Знаете, то, что я теперь мальчик, а не девочка, моя самая наименьшая в данной ситуации проблема.       В ситуации моего попадания меня радует только то, что у меня не было семьи, потому что я была сиротой. А значит, из-за меня никто не будет горевать, если я не вернусь. Ну, разве что кошка Соня, но она не моя, а уличная, а значит, выкрутится. Меня воспитывали бабушка Галя и моя мама. Папы я не помнила. Сначала умерла бабушка, когда мне было семь. Мама умерла, когда мне было пятнадцать, оставив небольшую накопленную сумму денег для меня, и дальше я мыкалась по приемным семьям и детским домам. В семнадцать устроилась на работу в качестве официантки, одновременно готовясь к экзаменам. Я была отличницей, ведь бабушка и мама в прошлом были учительницами, и поэтому всегда требовали от меня полной самоотдачи учебе, заявляя, что однажды мне это пригодится.       В восемнадцать блестяще сдала экзамены и поступила в институт на клинического психолога, одновременно продолжая работать. Конечно, как сироте, квартиру мне выдали (ту, в которой мы когда-то жили с мамой и бабушкой), но за меня покупать еду и оплачивать счет за воду, газ и электричество никто бы не стал. Именно поэтому я работала, сколько могла, чтобы и денег зарабатывать, и учебе не мешать. Мне было двадцать два года и я была на четвертом курсе университета (должна была сдать экзамены и перейти на пятый), когда произошло… это, и я оказалась здесь.       В теле мальчишки-задохлика, от осознания личности которого меня тошнит.       В какой-то степени я рада, что мое отсутствие не станет для моих родных катастрофой. Кошка Соня меня быстро забудет, а друзья… Ну, мы никогда не общались слишком близко, а значит никто не будет меня искать. Разве что только соседка баба Тоня, которой я помогала гулять с собакой и приносила продукты из магазина, потому что своих денег с пенсии ей не хватало. Ну ничего, я уже успела составить завещание, так что абсолютно все, что принадлежит мне, отойдет моей соседке. Это тоже хорошо.       И нет, я не была чем-то больна и не готовилась покончить с собой. Просто я была очень предусмотрительна, так как никогда нельзя предсказать, что именно стоит ожидать от нашей жизни. Мама и бабушка говорили, что это всегда надо сделать хотя бы на всякий случай, а то мало ли что. Как оказалось, не зря я сделала это.       Интересно, что стало с моим бренным тельцем? Оно теперь мертво, или в него переместилось сознание Дазая отсюда?       Даже жаль, что я это так и не узнаю.       Снова мрачно пялюсь в зеркало, давя темное желание все-таки разбить его кулаком. Трогать зеркало я не стала, но зато от души хлопнула себя по обеим щекам, чтобы напомнить самой себе, что это не дурной сон. Что-то подсказывает мне, что в этой худосочной тушке я очень надолго. Истерически смеяться хотелось с каждой секундой все больше.       Ну почему именно в того типа, кого я терпеть не могу больше всего?!       Серьезно, даже злодей Достоевский или поехавший Гоголь были бы более предпочтительны.       Пожалуйста, только не говорите мне, что я теперь кто-то из серии «попаданцы».       Я совершенно не интриган. Со сложными планами у меня так себе, а еще у меня очень мягкий, покладистый и неконфликтный характер, так почему я попала в одного из главных интриганов всего фэндома (это еще одна причина, по которой мне иногда хотелось придушить этого типа)? Впрочем, если бы я была Мори Огаем, было бы куда хуже. Так на меня хотя бы Портовая мафия не свалилась (кстати о нем, где он вообще ходит?!).       Но почему все-таки Дазай Осаму, а?!       ПОЧЕМУ?!!!!!