Принц нолдор

Нельо действительно не был жив, если понимать под жизнью то, что мы обычно ею считаем. Он впал в забытье, бродя мыслями в дальних местах, и лишь слабое дыхание указывало на то, что он не мертв. Ужасающая боль переродилась в постоянную, не менее мучительную, и изматывала его. Он давно не ждал, что его спасут, и забыл счет дням. Единственный, кто вспоминал о нем, был Моргот, и только его цепкие когти вырывали Нельо из лап забытья и не давали отрешиться от этого мира. — Они не помнят, — голос Моргота проникал в закоулки разума Нельо, — им все равно. Майтимо твердил себе, что это правильно, что они не должны идти на верную смерть, что это погубит и их, и дело, завещанное отцом. Но все равно в глубине души тлели сомнения: могли бы и помочь. Могли бы и попытаться. «Спасти тебя может только чудо, Майтимо. А теперь Валар отреклись от тебя, и чуда не будет». Все правильно. Все идёт как должно. Его жизнь ничто по сравнению с заветом отца. «Но они же братья». Майтимо и сам уже не понимал, какие мысли его, а какие — Моргота. Противостоять им было тяжело, пока он не сумел полностью закрыть разум и душу от отравляющих черных речей. Моргот со стаей верных Айнур вился вокруг него черной тучей, но не мог больше проникать внутрь — и тогда Нельо понял, что может противостоять врагу эльдар в чем-то. Но мужество его было похоже на отчаяние, и в нем было мало смысла, как мало и надежды на спасение. Наверняка Моргот уже успел достаточно отравить его роа и фэа, и потому отступился. Моринготто соткался из воздуха на уступе рядом с мучеником. Улыбнулся неестественно — будто не знал, как это делать. — Они пошли через льды, Нельяфинвэ. Нолофинвэ, его дети и верные. Он визгливо и каркающе рассмеялся — вот этот издевательский смех был искренним. — Они думали, что с Феанаро что-то случилось. Что ему нужна помощь. Верный своему долгу глупый Ноло и его последователи, — он давился хохотом, запрокинув голову и скаля зубы. — Ты не представляешь, сколько эльдар подохло во льдах. Я и пальцем не шевельнул — великий Феанаро сам справился с уничтожением своих подданных. Нельо глянул на Моринготто с ненавистью — только она одна и осталась у него, и грела ему сердце, и поддерживала в нем жизнь. Сказанное врагом мира отозвалось болью, и он вслед за Морготом сам увидел как наяву холодные бесконечные льды Хелкараксэ, вереницу фигурок его братьев, нолдор, точно сам пронесся над ними холодным снежным ветром. Как они идут, падая и опускаясь в колючий снег, — картина казалась смутной из-за снегов, но почему-то сейчас в правдивости слов Моргота Нельо не сомневался. — Если это так, наши братья теперь с нами, и нас вдвое больше для того, чтобы бросить вызов тебе, — хрипло сказал Нельо, облизнув губы, на которых выступила кровь. — Они не дойдут. А те, кто дойдут, перережут предателям глотки, — вала опять премерзко захихикал — словно одно из его отродий, искаженных эльдар. — А я посмотрю на эту бойню, как твои братья режут собственных кузенов. И ты посмотришь. Ты ведь знаешь, что значит ненавидеть. Придется узнать, и каково быть ненавидимым, король без королевства и подданных — Этого не будет, как бы ты ни хотел, — бросил Нельо, сплевывая кровь. Слова давались с трудом, застревали в горле, резали губы, как куски стекла. И он тут же убеждал сам себя: конечно, нет. Нолфинги знают, что у него есть цель. Они поймут. И оправдают их. Деяния Моринготто хуже во сто крат. Он был в каком-то смысле вынужден проговорить это себе, лишь бы не забыть, лишь бы не потерять нить мыслей, саму свою веру и уверенность в том, что не стоит сдаваться. Моринготто, впрочем, ничего от него и не требовал — но Нельо ведь не знал, в каком обличье он является братьям и какими словами соблазняет их. Моринготто расхохотался вновь. — Цель? Цель ваша, мальчик, хранить свет лишь для себя. Вы именно в этом поклялись именем Эру. Не мне отомстить — всему свету. И если твой Финдекано захочет обладать сильмарилями, тебе придется убить его. И если найдется дева, которая отдаст кому-то из вас сердце, но возжелает камней — вам придется убить ее. И если не захотят ваши возлюбленные идти вашим кровавым путем — вам придется расстаться навсегда, и погаснет любая любовь, потому что чувства не бывают вечными. Нельо хотел было вскинуться, выкрикнуть: «Ты не прав!» — но язык уже не подчинялся. Будто Моринготто уже выпил из него все без остатка, любое сопротивление, любую силу, и сейчас просто играл с его безжизненным телом, а он только и мог, что внимать ему и снова убеждать себя, что так не будет, что Финьо знает — сильмарили принадлежат ему с братьями по праву, а жены он и вовсе не избирал себе, но если бы пришлось, зачем бы нужна была ему та, кто не последует за ним? Он неожиданно возразил сам себе: много бы таких нашлось? Ведь даже мать отреклась от деяний отца. Но тут же вспомнил лица многих верных, среди которых были и нис, и в этот миг смутно мелькнуло в его памяти лицо Луинлот. Моринготто резко повернул к нему лицо. Оскалился — аванирэ Нельо поддалось под натиском отчаяния. — Она ведь тебя любила. Но даже ее любовь имеет границы, поскольку невозможно любить слепого глупца с сердцем, полным тщеславия. Нельо выдохнул. Это был последний, завершающий удар, который враг нанёс ему, и он, при всей внешней слабости, переломил его. Ему захотелось согласиться с Моринготто. Не нашлось даже сил сказать: «Я не думаю о нис, только о долге». Он от слабости прикрыл глаза. В самом деле, он в одиночестве сейчас — и будет, и останется. — Не о долге, Нельяфинвэ. О своем образе в чужих глазах, — вкрадчиво сказал Моринготто. — О том, что о тебе подумают: братья, подданные, Финдекано. В памяти мелькал один образ за другим: вот он бьётся с Финьо, стараясь победить во что бы то ни стало раз за разом, вот он вскидывает меч, стараясь быть ничем не хуже отца, вот, победив, красуется перед родичами и друзьями, гордо смотря, чтобы все помнили: он — третий из рода Финвэ, и никто иной. И это были не просто картинки, явственно рисующие его прошлое. Они обнажали его мысли, короткие, глупые, самонадеянные, и все сильней Нельо казалось, что ничего за ним никогда и не стояло, кроме безрассудства и себялюбия. Моринготто усмехнулся. — Братья за тобой не пошли и торговаться не согласились. И ты сколь угодно можешь оправдывать их и себя: да, у них нет возможностей. Да, они выполняют завет отца. Да, они не хотят пытаться обмануть отца лжи. Но дело ведь не в этом. Просто им все равно. Иначе они бы пытались — глупо, безнадежно, наивно — но пытались. А они даже не стремятся, Майтимо. Они просто вычеркнули тебя из жизни, будто тебя и не было вовсе. — Собирают силы, чтобы одолеть тебя, — ответил Нельо. По крайней мере, он предпочитал так думать. А даже если и нет? Он рад хотя бы тому, что никто больше не пострадает. Он стал уроком. Его тело, вывешенное напоказ — назиданием. Правильно, но как же невыносимо! Иногда мучительное ожидание сменялось равнодушием — но к холодности чувств приходилось себя приучать. Надо сдерживаться. Иначе он долго не продержится. Моргот на какое-то время оставил его в покое, но скоро объявился вновь. — Боюсь, силы они не соберут. Местные эльдар узнали об их деяниях в Альквалондэ и не желают иметь дело с убийцами их сородичей-тэлери, — он говорил самым дружелюбным тоном, будто они с Нельо сидели перед домом и пили вино, как старые добрые приятели. Неважно. Какая разница? Соберут или не соберут, он так и будет висеть тут, потому что смысла просить милости нет, и прощения ему нет, он был королём совсем недолго и повёл себя безрассудно. А за это надо расплачиваться. Он не проговаривал этого вслух, но не сомневался, что Моринготто следит за каждым поворотом его мыслей — настолько хорошо он успел изучить его. И говорить-то больше смысла не было. Но он всё-таки вновь попытался: — Найдут других союзников. Клятва позволила им забыть обо мне, но не о тебе. — Когда найдут, пусть дадут мне знать — я посмотрю, что за союзники, — рассмеялся Моргот. — У твоих братьев дурной нрав и дурная слава, Майтимо. Никого они не найдут и угаснут в этих землях один за другим, уйдя в вечную тьму вслед за папашей. — Прекрати! — выкрикнул Нельо. Он совершенно обессилел. В обещания Моринготто было лучше не верить. Пусть они уйдут — хотя бы они уйдут не зря. Но он верил, что братья живы. Просто их враг оказался сильней. Моргот мрачно усмехнулся. — Вы такие же, как я, Майтимо. Добра и зла не существует. Есть две стороны: Манве и я. Вы от него отреклись, а ко мне не присоединились, хотя вам, убийцам, предателям родичей и ворам чужих кораблей, самое место в Ангбанде, — его голос походил на шипение змеи или на вой ветра в непогоду. Нельо обессиленно выдохнул. Потом как назло вспомнилось обещание, и он даже против воли, сломив усталость, снова принялся спорить. — Мы единственные, кто выступил против тебя открыто, а не стали прятаться за горами Валинора. Поэтому ты и ненавидишь нас сильнее прочих. — Я? Вас? Ненавижу? — усмехнулся Моргот. — Много чести будет. Ну вы же не ненавидите мошек, которые пытаются нападать на вас, защищая свою территорию, на которой вам вздумалось разбить лагерь. — Были бы мы мошками, ты не стал собирать против нас армию тьмы, Моринготто. И не стал бы держать меня здесь. Мошек не уговаривают. — Их уничтожают и отмахиваются, — хмыкнул Моринготто. — Присмотрись к келвар, они хвостами отбиваются. Вот и я тоже — чтоб не надоедали. Однако о причинах показного растянувшегося в бесконечность наказания Нельо переспрашивать не стал. — Однажды ты будешь повергнут — я не просто верю, я знаю это. И в том будет наша заслуга. Можешь и дальше утешать себя мыслями о мошках, — и Нельо по-нолдорски гордо отвернулся. — Знаешь, будет очень забавно, если ваше вмешательство помешает Валар уничтожить меня, мой юный друг, — хмыкнул темный вала и растворился в воздухе. Нельо остался совершенно опустошенным, и страдания скованного тела впервые показались слабее страданий, что причиняло ему осознание бессмысленности происходящего. Кажется, он дал мятежному вала достойный ответ, но исподволь чувствовал правоту и решил для себя, что все давно кончено. Он взирал с высоты Тангородрима на простор степи вдалеке сквозь туман, на череду уходящих к долине утёсов и узких расщелин, и величественный пейзаж сотворенной Арды напоминал ему, что не над всем ещё властен Моргот, пусть его он и смог заполучить. Ему казалось, что он слышит смутно песнь айнур, растворенную в Воде, и внимал ей, а потом откликнулся. Неожиданно сквозь туман в сознании и морок он услышал знакомый до боли голос: — Нельо! Ты жив! Так звать его мог только Финдекано. Но этого не могло быть — Финьо остался там, и отец спалил корабли, и он никак не мог бы попасть из Амана сюда, к проклятым скалам Ангбанда… На мгновение он подумал, что зов этот — очередная иллюзия, навеянная врагом, еще один способ лишить его сил и унизить. Но если так, слишком уж воодушевляющей она была — что-то внутри сразу встрепенулось. Надежда просыпалась от многолетнего сна. — Финьо, — прошептал он хрипло. Финдекано не расслышал бы его ответа. Нельо глубоко вдохнул и запел подхватил услышанную песнь громче. — Нельо, — вновь донесся голос Финдекано. Стоило Нельо опустить глаза, и он увидел стройную фигурку в голубом у подножья скалы. Финдекано стоял, запрокинув голову и казался совсем крошечным с этой высоты. У Нельо слезились глаза, и он не мог разглядеть выражение его лица, а осанвэ тянуться он боялся; боялся открыть свою искалеченную феа и ещё боялся того, что Моргот прочтет его мысли, и Финьо, если это был не морок, разделит его участь. А Финьо давно уже не надеялся разыскать двоюродного брата. В этот раз он бродил близ скал совершенно наудачу, дразня Моргота, хотя и не рассчитывая выступить против сил тьмы. Но смириться с потерей Нельо тоже не мог и до сих пор верил, упрямо верил в то, что тот окажется жив. Слухи о том, что Моринготто приковал его у Тангородрима, доносились до него давно, смутные и неясные, вместе с сотнями других. И теперь Финьо убедился наконец, что скитания не были напрасны. Внутри что-то дрогнуло, точно упругая напряженная пружина пришла в действие и разогнала туман безнадежности, что окутывал его чувства до сих пор. Он зорко всмотрелся в бледневшие в тумане вершины гор и прикидывал, как лучше вызволить брата. Скала уходила вверх почти отвесно — о том, чтоб добираться до истерзанного ветрами Нельо не могло быть и речи. Финьо вздрогнул, осознавая, что испытывает кузен там, наверху. Наверняка жизнь его поддерживают чары темного валы, но это и не жизнь, а сплошная пытка. Нужно было помочь, добраться, вытащить, защитить Нельо от ветров, одиночества и забвения. Но подняться наверх возможности не было — скала, абсолютно гладкая, блестела в лучах светила, и Фингон понимал, что ее не одолеть. Как же горько было видеть друга и быть не в состоянии ему помочь. Ему хотелось поддержать Нельо хоть чем-то, и тогда он взял пару аккордов погромче, не думая ни о том, что Мелькор может обнаружить и заковать его, ни о том, что кузен давно мог быть без памяти и без сознания. Но он понял, что Нельо отзывается, и до него доносились отголоски ответной песни. Финьо почувствовал тревожную радость. Если бы ему удалось добраться до Нельо! Сейчас он готов был взывать к любым силам, и валар в этот раз не оставили его. Сверху на Финьо опала широкая легкая тень; подняв голову, он увидел контур тела огромной птицы. Нельо, до этого думавший лишь о смерти от руки друга, а не волей Моргота, тоже заметил орла в небе. Вздрогнул и торжествующе улыбнулся искусанными губами — все же Моргот проиграет. Они не одни, все вместе. Финьо выжил во льдах и дошел до Тангородрима, чтобы спасти его, Нельо, предателя и негодяя… — Торондор, друг мой! Орел с пронзительным криком слетел вниз, мелькнув между облаков, и, подхватив Финьо, снова взмыл ввысь. Нельо увидел, как он подлетел к нему. и впервые за сколько? Наверное, за сотни лет? Увидел радостно улыбающееся лицо друга. — Ты отыскал меня! Финьо обнял его, и они замерли ненадолго — насколько позволял Торондор, державшийся на ветру. — Наконец мы увиделись. Только вот мне не спастись. Финьо задрал голову, смотря на цепь. О том, чтобы разогнуть ее или вырвать из скалы, не шло и речи. Нельо протянул руку, дотронулся дрожащими пальцами до щеки Финьо и улыбнулся, пытаясь сморгнуть слезы. — Все хорошо. Теперь все будет хорошо. Найди братьев, помиритесь с ним. Мы виноваты, но мы не хотели, — лихорадочно шептал он, — мы… Были как в лихорадке. Не очень понимали последствия, я надеялся, что вы не рискнёте, что останетесь там, и не спорил с отцом. И он наверно думал о том же, отец… Теперь это неважно, Финьо. Убей меня и идите дальше. Мне не выбраться отсюда, ты же понимаешь. Все хорошо, все будет хорошо, — лепетал он пересохшими губами. Финьо перехватил его руку и прижал к своей щеке, взволнованно смотря на друга. — Что ты, что ты. Никто тебя не винит. Просьбу убить он пропустил мимо ушей, и, пока орел сидел, устроившись на выступе скалы, цепляясь, потянулся наверх, к кандалам, чтобы разорвать цепь и освободить Нельо. Он хмурился, зло дергал ее со всей силы, присматривался к звеньям цепи и проклинал себя за то, что не догадался захватить что-нибудь посущественнее кинжала. Эльфийский клинок не брал эту сталь, и черный металл, изделие рук врага, не поддавался. На цепи не оставалось ни царапины, хоть Финдекано и трудился над ней и так, и этак. — Не трать время, — умолял Майтимо, с тревогой вглядываясь в лицо друга. — Это не стоит того. Просто убей. Я буду рад принять смерть от твоей руки, — он слабой рукой перехватил запястье Финьо. Финдекано вложил меч в ножны и покачал отрицательно головой, всмотревшись в лицо Нельо: оно казалось таким близким, что слезы жгли глаза. И в то же время как он поменялся! Заострившиеся черты лица и шрамы, и все его истерзанное тело носили отпечаток жестокости Моргота. Поэтому он уверен был, что устами Нельо говорит не он сам, а слабость. — Моргот вложил в тебя черные мысли. Держись, брат. Что-нибудь придумаем. Но как ни дергал он цепь, как ни старался раздолбить скалу и выдернуть руку из оков, ничего не выходило. Кажется, такой небольшой была эта преграда — металлический обруч на худом запястье — а все же никак не получалось освободить его. На лице Нельо отразился страх. — Скоро он придет, — хрипло прошептал он. — Спасайся, друг мой. Оставь… Он слабо ухватился за руку Финьо, но тот гневно сверкнул глазами: — Нет уж! Я тебя заберу с собой, даже если для этого понадобится отрезать тебе руку! У Нельо на лице мелькнула целая гамма чувств: страх, неверие и наконец почти детский восторг. — Точно, — прошептал он, — как же сразу… Руби. Боль стрельнула от омертвевшего запястья к плечу, яркая и жуткая, но это было не страшнее пыток Моринготто. Нельо вскрикнул, вцепившись пальцами левой руки в плечо Финдекано, и провалился в спасительную черноту. Финьо прижал к себе исхудавшее тело, устроил его на коленях, пытаясь не упасть со спины орла. Птица стремительно рванулась прочь, а Финьо между тем перетягивал кровоточащее запястье. Финдекано еще сам не отошел от того ужаса, что увидел, и ненавидел Моргота за то, что пришлось отсечь руку брату, но, поразмыслив коротко, пришел к выводу, что иначе спасти Нельо бы не вышло, и прекратил корить себя. Радость — их обоюдная радость — была сильнее. Нельо обессилел настолько, что едва мог проявить ее. Ослабшего, почти при смерти, он отнес его к нолдорским селениям близ озера Митрим. — Счастье, что я не поддался на твои уговоры убить тебя, — повторял Финдекано, прижимая его к себе. В лагере их окружили верные первого и второго дома: среди них были целители, готовые взять заботу о лорде Нельяфинвэ на себя, но Финьо позволил им лишь промыть и перевязать раны, да пропеть целебные песни, сам же остался подле его постели. Он отправил весть братьям Нельо, сообщив о спасении.