Цепные Псы

Саунд этой части HIM - Rip out the wings of a butterfly Дин сжимает зубы и терпит, как когда-то терпел в Аду, тридцать лет терпел, а теперь готов сорваться на седьмой день, как это символично: "И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал". Точно-точно, Бог почил, и где он теперь, когда тут творится такое, где он, высокомерный ублюдок, который не желает видеть дальше своего носа!.. Черт! Дин просто чувствует, как его вера и так покоящаяся, подобно колоссу, на глиняных ногах, дает трещины. Он закусывает губу и терпит. На седьмой день, когда неплохо было бы наступить вечеру, а он всё задерживается, дверь открывается – без скрипа и шума, практически неслышно, и шаги у Михаила совсем невесомые, как будто он не идет, а летит в нескольких дюймах от пола. Дин вздрагивает, когда видит перед собой собственного отца, такого молодого, совсем юного, и удивляется поначалу, потом только вспоминая, что здесь ведь иллюзия, и значит, сюда можно попасть буквально из любого времени и точки пространства. Так что, будь у Люцифера или Михаила такое извращенное желание влезть в шкуру, скажем Людовика XIV или Авраама Линкольна, то они вполне могли бы… Блять. От таких мыслей Дина разбирает почти истерический смех. Кажется, он уже догадывается о причине прихода архангела сюда, в его комнату в Борделе Кроули, и совсем не удивляется, что Михаил начинает даже без приветствия: - Хватит строить из себя святошу, Дин Винчестер. Никого здесь этим не обманешь. Дин немного ошарашен этими словами – он-то считал, что Михаил должен быть полной противоположностью Люциферу, этаким праведником, мол, «Кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую» и всё в таком духе… Ага, как же. Повергший мечом собственного брата, собственноручно изгнавший его в Ад, по определению не может быть добродушным простачком. О чём он только думал?.. - Можешь валить отсюда ко всем чертям, - ха, чертям, ещё один символ, точно-точно, пусть он идёт и трахает мозг Люциферу, только, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет любое другое место, раз уж им всенепременно нужна большая площадка для их извращенных игр, несущих за собой Апокалипсис, - я не стану, как ты там говорил, мечом для сражения или твоей оболочкой… Дин не заканчивает фразы, он кричит и жмурится, потому что свет, идущий волнами от Михаила, ослепляет, заставляя сжиматься в один трепещущий комок, и наверняка сжигает часть клеток на сетчатке глаз – иначе не может быть так больно!.. Горящая вода. За окном лужи на грязном асфальте от несуществующего дождя, когда иллюзия оплакивала Создателя, полыхают, языками пламени взмывая ввысь, ледяной огненной взвесью замирая в воздухе, а Дин сжимает зубы снова, пытается укротить крик в самом его начале, но когда воздух остается в легких, не выходя с криком, он жжет, испепеляет тело изнутри. О, этот Рай!.. Ангелы – хуже Палачей Ада. - Ты должен, - бесстрастно выдает Михаил, разжимая руку, в которой держал невидимую плеть. – Если ты не сделаешь этого, то свершится: «и произошли голоса и громы, и молнии и землетрясение, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть деревьев сгорела, и вся трава зеленая сгорела, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих…» - Заткнись, заткнись, замолчи! – обрывает его Дин, сжимая пальцы на собственных висках, потому что терпеть звенящий в голове набатом голос становится совершенно невозможно. – Всё будет ещё хуже, если вы сделаете это! – о, это так бесит его, что они не понимают, что не могут сопоставить масштабы своих монументальных разборок с человеческим миром, со всеми его мерзостями и ужасами, с его чувствами, дружбой, преданностью, любовью… Михаил склоняет голову и вглядывается в лицо Винчестера, будто собственным взглядом стараясь погасить в нем всё мешающее делу сопротивление, хотя знает в глубине души – не получится. Потому что человечки – они такие, их не сломить, они так любят жизнь, они цепляются за неё руками и ногами, вгрызаются в неё зубами и не хотят отпускать. От этого его наполняет ярость, почти звериная, которую не пристало испытывать таким как он, безупречным служителям Божьего закона, беспрекословным исполнителям воли Отца. Архангела просто ломают изнутри эти противоречивые чувства – злость на людей, которые не понимают, что надо следовать установленному сценарию, злость на себя, что не может сдерживать эту ярость, желание поскорее остановить все это… Виновным всегда оказывается только один. Михаил справедливо рассуждает о том, что энергия, требующая выхода, сожрет его, если он не выпустит её на волю. И он выпускает, снова сжимая в руке орудие для доставления боли. А волна, расходящаяся от хвостов плети, находит единственное живое существо в комнате – Дина. Тот сгибается пополам, потому что его вдруг прошивает такое ощущение, что в глотку ему затолкали жёсткую ветвь колючей проволоки, раздирающей внутренности острыми шипами. Дин кашляет так, словно вознамерился выхаркать собственные легкие прямо сейчас, а потом поднимает глаза и смотрит на Михаила взглядом со странной смесью недоверия и ненависти. Так просто не может быть. Что-то… так неправильно… Архангел впитывает этот взгляд, читая чувства Дина, как открытую книгу, и на миг ему становится страшно – от самого себя. Так нельзя. Это не он. Осознание приходит ожидаемо и неожиданно одновременно. Всё-таки пресловутая прогнившая благодать брата никуда не делась. Да, закрытая на сотни замков, да, опоясанная цепями, но всё же – живая. Внутри. Пожирает. Заставляет делать больно. Прорастает, корнями вцепляясь в душу, опутывая её. И нет пути назад. Люцифер, даже исчезнув из вида, не оставляет его. И никогда не оставлял, только Михаил не хотел признаваться себе в этом. Отвратительное чувство, ложь самому себе. Песня, которая играет приглушенно, вдруг становится слышной отчетливо и просто ужасно режет слух. В ней Люцифер поёт Михаилу то, что он думает, про них... Он представляет их Богами нового мира. "Heaven ablaze in our eyes We're standing still in time The blood on our hands is the wine We offer as sacrifice". Михаилу просто необходимо отыграться. Вот же, отличная игрушка, мальчик для битья, который не понимает, что ему на самом деле нужно, ведь если ты скажешь «да», всё станет так легко, так свободно, тебе больше не нужно будет решать ничего самому, ты должен, обязан, заклинаю… Необходимо сейчас же. Люцифер так и говорит, подтверждая его мысли: "Come on, and show them your love Rip out the wings of a butterfly For your soul, my love". Дин не может сопротивляться этому – сила Вершителя Судеб, перемешанная в сладком коктейле с желанием уничтожать, дает в голову сразу, заставляя забыть, кто ты есть на самом деле. Поэтому, наверное, когда Михаил прижимает его к стене, Дин едва делает пару слабых попыток вырваться. Стыд, унижение, нежелание, чтобы всё произошло именно так – о Боже, архангел в теле его отца, и Дин почему-то представляет на его месте Джона, которого он знал, которого любил – обычно, как любят дети своих родителей – и которому подчинялся… совсем не так, как все нормальные дети. Как солдат подчиняется своему командиру. Дин представляет на месте молодого Джона, которого не может отождествлять с отцом, Джона времен его детства, и от этого становится ещё ужаснее, потому что теперь в его сознании, именно его отец трахает его жестко и грубо, прижав к стенке, пришпилив, ну точно, будто на иголку мотылька, лишив возможности двигаться. Дин скребет пальцами по стене, ломая ногти и всхлипывая – не от боли, но от стыда, и, наконец, даёт волю слезам. Ломается, крошится, будто старая статуя каменной пылью. Нет, нет, нельзя. У него должен оставаться стимул, чтобы бороться. Дин закрывает глаза и представляет детство: Сэма и солнце, играющее в его волосах, искорки в глазах непослушного младшего братца, смех, вылазки куда-нибудь вместе, вопреки отцовским наказам… Сэм, Сэм был, есть и останется навсегда его стимулом жить и драться. А если кто-то убьёт его… Дин выгрызет этой твари сердце. А Сэма – оживит, чего бы эму это не стоило. Вот так. Думать, что заботишься о чем-то родном, своем собственном, легче, чем о безличном и безразличном человечестве. Михаил оставляет красные полосы от ногтей по его телу, сдирая кожу до мяса, и там эти раны больше не заживут, потому что сейчас чуть вспыхивают голубым ангельским светом. Михаил с размаху прикладывает Дина головой об стену, толкая вперед, а когда слышит полный боли и отчаяния стон, то… смеется. Вот так вот. Мир рушится, когда с ума сходят образцы разумности. Хотя Дин не взялся бы назвать сжимающее его будто в тисках существо образцом чего бы то ни было светлого. В любом случае, теперь демоны должны бежать, потому что тропа войны усеяна трупами нереализованных возможностей и разбившихся надежд. Михаил отпускает Дина с почти животным рыком, буквально кидает на пол, и, кажется, Винчестер всё-таки слышит хруст кости в руке, ой ли, было и хуже, потому что сейчас сломанная кость кажется мелкой царапинкой по сравнению со всем, что с ним произошло. И происходило. И – Дин надеется – больше никогда не повторится. - Ты ничего этим не добьешься, - сипит Дин, сжимаясь на полу в позе эмбриона. – Сколько бы раз ты не делал это. Я не позволю тебе уничтожить человечество. – О, Винчестер искренне старается не думать о том, что может и сломаться, так же, как и в Аду, может сломаться, если всё продолжится так, если и дальше будет так больно. Помнить о Сэме. Всегда помнить о Сэме. Когда Михаил уходит, Дин подползает к стене и здоровой рукой выстукивает по ней ритм Highway to Hell. Сэм по другую сторону стены спустя несколько секунд отвечает ему тем же.