Перекрестки судеб

Османская Империя. Стамбул. Лето 1603 года.

      По тёмным катакомбам разносились приглушённые шаги, и Ибрагим-паша поёжился от пробирающего до костей холода. Несмотря на летнюю пору, царящую за пределами, в подземельях было холодно. Запах сырости въедался в кожу, но хуже был только аромат испражнений узников, коих был не много.              Ибрагим-паша шел следом за прихрамывающим Демиром-агой, который служил ему больше десяти лет, с тех самых пор, как он поднялся по службе до санджак-бея маленькой и незначительной провинции. Демир, как и он, был албанцем по происхождению и, как и он, не забыл прошлого и того зла, что причинил его родным и близким османский султанат.              Демир-ага держал в дрожащей руке факел, свет от которого развеивал темноту. Они подошли к двери одной из темниц с маленьким решетчатым окном. Демир-ага закрепил факел в держатель на стене, после чего отстегнул от ремня кафтана ключи и отверил дверь. Раздался скрип открывающейся двери.              — Прошу вас, паша хазретлери, — сказал слуга, распахнув перед визирем тяжёлую дверь. Ибрагим вошел в маленькую камеру, которая больше напоминала мешок. Замкнутое пространство, куда не проникал свет, где царил жгучих холод, как правило, приводил в чувства многих.              Ибрагиму пришлось пригнуться, с его внушительным ростом, камера казалась еще меньше, чем была. Стоило паше войти, как в углу со стога сена подскочила маленькая фигурка.              — Ну, мне сказали, что ты переосмыслила происходящее, — властно молвил Ибрагим-паша, глядя холодным взором темно-карих глаз на дрожащую служанку.              После того, что случилось с Асхан Султан, падишах велел отправить всех слуг дворца визиря в темницы султанского дворца, где их пытали палачи, лучшие в своем деле. Ибрагим, услышав приказ, с трудом сохранил самообладание. Слуги — тени господ. На них мало кто обращал внимание, но они знали если не все, то многое. Ибрагим опасался, что во время пыток станут известны его тайны, за которые султан Мехмед отдаст приказ о его казни.              Глядя в глаза падишаха, Ибрагим неоднократно думал о том, какой будет его смерть. Его удавят, как члена династии? Или ему отрубят голову перед Имперским Советом, или велят утопить в море. Или его постигнет участь Рамазана-эфенди, которому по приказу султана Мехмеда сорвали кожу со ступней и посадили в бочку с морской водой. Крики умирающего мужчины, который пошел против приказа господина, до сих пор звенели в голове Ибрагима.              К счастью, ему пока удавалось балансировать на тонкой грани. Удавалось скрывать ненависть и страх в своих глазах, притворяться верным государству в общем и падишаху лично человеком. Еще сложнее ему было претворяться любящим мужем, но Асхан Султан, к счастью, избавила его от этой необходимости. Хотя бы временно.              — Да, паша хазретлери, — дрогнувшим голосом промолвила девушка, Элени-хатун, которая появилась во дворце уже после отъезда Асхан Султан.              Прежних слуг Ибрагима-паши пытали, и мало кто остался в добром здравии и в своем уме после пережитого. Зверь Давуд-ага, чья жестокость не знала границ, был мастером пыток. Под его ножом даже немой палач мог выдать тайны. После этого пришлось спешно искать новых слуг. Многие из них прибыли из Старого дворца, где обучались последователи и помощницы членов османской династии. Им Ибрагим не доверял. Как выяснилось, не зря.              Ибрагиму удалось спасти от пыток Демира-агу, убедив султана, что его помощник ему все равно, что брат. Демир-ага избежал трагической участи и даже помог нескольким друзьям, сходящим с ума от пыток в Топкапы, встретиться с Всевышним. Больше никто не знал тайн Ибрагима, никто и не узнает.              Ибрагим присматривался к новым слугам, но никто из них не вызывал подозрений, пока однажды Демир-ага не проследил за юной девчонкой, которая вместе с поваром посещала рынок, чтобы закупить продовольствие. Там хатун и попалась, передала неизвестном лицу записку.              Неизвестного мужчину схватить не удалось, он скрылся. Саму девчонку кинули в темницу, как только она вернулась под своды дворца Ибрагима-паши. С тех пор прошло больше недели, хатун избивали, морили голодом, угрожали, пытаясь выведать кому она служит.              Больше недели потребовалось, чтобы развязать ей язык, и вот теперь Ибрагим глядел в бледное и истощённое лицо девушки, вчерашнего ребёнка. В ее голубых глазах стол испуг и она дрожала от холода.              — Ну же, не испытывай мое терпение, — рявкнул Ибрагим, потеряв терпение. Девушка вздрогнула и отшатнулась. Наступив на полол платья, которое теперь походило на изорванную в клочья тряпку, она рухнула на холодный каменный пол, покрытый грязью. — Кто тебя подослал?              — Касим-паша, — дрогнувшим голосом промолвила девушка, втянув голову в плечи. Ибрагим мысленно выругался. Из всего Имперского Совета, из всей семьи султана, что-то заподозрил только Касим-паша, зять султана и муж Ханзаде Султан.              — Ханзаде Султан знает о приказе? — спросил Ибрагим. Если Ханзаде что-то подозревает, он обречён. Нужно что-то срочно предпринять, пока госпожа не убедила отца в подозрениях. Падишах с каждым годом становится все большим параноиком. Ему хватит даже подозрения, чтобы отдать приказ о казни. Любимую дочь он послушает.              — Нет, — покачала темноволосой головой лазутчица. — Со мной говорил только Касим-паша.              Ибрагим-паша заскрипел зубами. Он не верил ей. Ни одному ее слову. Возможно она просто пытается защитить свою госпожу. Но, быть может, говорит правду. Рисковать он не хотел. Однако как погубить Ханзаде? До Касима добраться намного проще.              Вспомнив, как он велел Лоренцо убрать с пути Касима-пашу, который только-только начал что-то подозревать, Ибрагим подавил вздох. Покушение сорвалось, охрана, отправленная Ханзаде Султан, подоспела вовремя. Касим-паша мало того остался жив, так еще в ее руки попали опасные улики, а именно распятья, которые носили на своих шеях наёмники. Теперь Повелитель знал, что против его визиря, а значит против него самого, выступили христиане. Однако падишах связал это нападение с грядущим походом против Венеции, на землях которой скрывался Ахмад Мирза.              — Ты же знаешь, что тебя ждет? — сев на корточки перед лазутчицей, которая глядела на него широко распахнутыми синими глазами, спросил Ибрагим-паша. Она так походила на его невинную сестру, которую во время нападения на деревню обесчестила османская орда и забила насмерть. Ему стало дурно, сожаление заполнило душу, но он усилием воли его подавил. Она — предательница. Однако она рабыня, которая не могла пойти против приказа господина, у которой не было выбора.              — Пожалуйста, нет… не надо. — зашептала девушка, всхлипнув. У нее не доставало зуба, хотя Ибрагим приказал не бить хатун по лицу, чтоб в случае чего ее смерть можно было представить, как несчастный случай.              — Тише, сестра, — промолвил Ибрагим-паша, улыбнувшись служанке, которая сжалась от ужаса, глядя затравленным взором в его лицо. — Я прощу тебя, если ты поклянёшься мне в верности.              — Я клянусь, — всхлипнула хатун.              — Умница, — улыбнулся Ибрагим-паша, хотя в глазах его царил холод. — Демир-ага отведёт тебя в хамам, приведи себя в порядок и я жду тебя в своём кабинете. Обсудим дальнейшие действия, как друзья… Лейла-хатун.              Девчонка кивнула, начиная беззвучно плакать. Кажется, от облегчения. Но она не знала, что будет жива, пока будет полезна. Выйдя из камеры, Ибрагим дал знак Демиру-аге и усмехнулся.              — Ты слышал, что нужно сделать, — сказал паша.              — Но заслуживает ли предательница милосердия? — с сомнением спросил Демир, сложив руки на уровне живота.              — Все его заслуживают, — сказал Ибрагим. — Господь велел быть милосердными.              Не нужно было уточнять, какой именно Господь, для них двоих существовал только один истинный Бог. Куда османским варварам со своим лже-Всевышним до настоящего Господа.              — Прости меня Господи за все, что я сделал и сделаю, — промолвил Ибрагим-паша шепотом, зная, что даже у стен есть уши. Даже в его дворце. Поразительно, но даже дома он не мог никому доверять. Он словно ступал по горячим, раскаленным до красна углям. — Во имя Рима, — вздохнул паша и коснулся кубами серебряного креста.              Раздался стук в дверь. Ибргаим-паша вздрогнул и поднялся с колен, спрятал за широким поясом серебряный крест. Сердце его гулко стучало в груди, а по псине струился холодный пот. Каждая его молитва сопровождалась риском, но вера требовала жертв. Конечно, Демир-ага или же Платон, как мысленно Ибрагим к нем обращался, стоял на страже его покоя, но опасность разоблачения всегда нависала над ними.              — Войдите, — велел Ибргаим, и вздох облегчения сорвался с его губ, когда он увидел Демира-агу, мрачного и серьёзного, как и всегда.              — Прибыла Асхан Султан. Шехзаде Ферхат сопровождал сестру, — сообщил Демир-ага, и Ибргаим помрачнел. Без Асхан Султан он чувствовал себя свободнее и счастливите. Конечно, приходилось то и дело говорить Бирсен-хатун, которая заботилась о маленькой Бейхан Султан, как он тоскует по жене и жаждет с ней встречи, но это его не утомляло.       — Семья шехзаде тоже здесь? — спросил Ибрагим-паша, направляясь к выходу из кабинета.              — Нет, шехзаде велел им продолжать путь без него, — рассказал Демир-ага.              Когда Ибрагим-паша спустился в холл дворца, то увидел шехзаде Ферхата в пыльных дорожных одеждах, его плащ волочился по дорогом персидскому ковру.              — Шехзаде Хазретлери, — поклонился Ибрагим-паша сыну падишаха, который добродушно ему улыбнулся, отчего его синие глаза засияли. — Мы ожидали вас лишь завтра.              — Ты так не рад меня видеть, муж? — внезапно раздался спокойный женский голос, который Ибрагим с трудом узнал. А в следующий миг из-за широкой спины шехзаде Ферхата вышла молодая женщина, и Ибрагим вновь изумился увиденному. Сперва он не понял, кто перед ним, а потом осознал, что это Асхан Султан, его жена.              Султанша была облачена в наглухо закрытое платье со стоячим воротом из тёмно-синей добротной ткани, лишённой излишеств в виде вышивки. Она сняла с головы хотоз из синего бархата, к которому был прикреплён в тон ему платок. Волосы султанши были собраны в пучок на затылке, волосок к волоску. Асхан Султан сама на себя не походила. А как она держалась?               Куда исчезла нежная и эфемерная госпожа, похожая на ангела ликом. Асхан всегда любила ткани из светлых цветов, она обожала розовый, голубой, бирюзовый, сиреневый и белый, любила кружева и вуали, любила платки, расшитые золотом и драгоценности.              — Асхан, мое солнце и звезды, — придав голосу нежности и нацепив на лицо маску влюблённого по уши мужчины, заговорил Ибрагим. Он приблизился к вышедшей вперёд Асхан Султан, за спиной которого возвышался брат. Султанша смотрела немигающим взглядом серьёзных серых глаз на пашу и молчала. Ибрагим взял в руку холодную ладонь госпожи и поцеловал ее, глядя в глаза супруги, которая не улыбалась вопреки его ожиданиям.              — Твои руки так холодны, моя госпожа, — с тревогой сказал Ибрагим. — Я велю затопить хамам, чтобы ты поскорее согрелась. Не приведи Аллах захвораешь.              — Отведи меня к Бейхан. Я соскучилась по дочери, — велела Асхан Султан и обернулась к брату. — Ферхат, ты останешься на трапезу.              — Вынужден отказаться, сестра, — улыбнулся шехзаде Ферхат своей тёплой и ласковой улыбкой. — Меня, должно быть, уже потеряли в Топкапы. Негоже заставлять ждать падишаха.              — Отправляйся с миром, брат, — кивнула Асхан Султан, голос ее сочился теплотой, оттаял, хотя с Ибрагимом она разговаривала без ласки и нежности. — Я тоже пребуду ко двору, давно не видела Повелителя и братьев…       — Как тебе угодно, — кивнул шехзаде Ферхат и направился к выходу с в сопровождении охраны. Ибрагим-паша подавил облегчение, радуясь, что ему не нужно вести беседу с врагом.              — Идёмте, госпожа моя, — сказал Ибрагим и подал руку жене, но та вновь его удивила, хотя прежде никогда не отказывалась от помощи и прикосновений. Асхан Султан прошла к лестнице и начала подниматься наверх, желая поскорее добраться до детской.       

Османская Империя. Стамбул.

      Сапфиры и бриллианты засияли в лучах заходящего солнца, когда ювелир представил ему украшение, лежащее в коробке, обитой бархатом, на мягкой подушке.              — Это моя лучшая работа, — хвастливо сказал ювелир, надувшись от гордости. Давуду показалось, что он сейчас лопнет. Ага протянул ювелиру мешочек с монетами, и тот, улыбаясь льстивой улыбкой, принял его. Давуд поспешил забрать коробочку с ожерельем, серьгами и браслетом. Он представлял, как подарит украшения невесте, представлял ее сияющие глаза. Ему до сих пор не верилось в реальность происходящего, не верилось, что его женой уже очень скоро станет Дильруба Султан, третья дочь Повелителя.              Не все были довольны грядущим браком Давуда-аги. Злые языки шептались, что у султана Мехмеда не осталось достойных людей, раз он решил выдать дочь за слугу, за хранителя покоев. Но Давуду был безразличен этот шепот. Он был потомком султанов, его предки правили этим миром, его не интересовало мнение овец. Не интересовало оно и Дильрубу, что очень и очень радовало Давуда.              В конце концов Давуд знал, что он не вечно будет хранителем покоев. Он не Дервиш-ага, который девятнадцать лет не мог продвинуться по службе. Настолько жалким был. Пять лет назад Давуд был простым стражником дворца, год назад — главой стражи, сейчас хранитель покоев, а завтра, возможно, станет пашой Императорского Совета.              Идя по рынку в сопровождении охраны Давуд-ага улыбался. Служащие Топкапы думали, что он не способен на улыбку и искреннюю привязанность. Но Давуд был человеком, и ему не чуждо все человеческое.              Подняв взор карих глаз к небу, Давуд улыбнулся в бороду. Да, весь его мир заиграл яркими красками, жизнь наполнилась смыслом, как только в ней появилась Дильруба. Она стала его солнцем, его светом, его смыслом.              Да, султаншу мало кто любил за высокомерный и надменный нрав, за язвительные усмешки и презрение, которым она одаривала окружающих. Люди говорили, что она жестока. Однажды вырвала служанке клок волос за то, что та, завивая ее волосы, случайно обожгла султаншу… Но Давуду было это безразлично. Он сам не свят.              Дильруба трогательно заботилась о шехзаде Мустафе, следила за его здоровьем, читала ему на ночь и играла с ним, отвечала на тысячи его вопросов. Глядя на то, как она возится с братом. Давуд понимал, что султанша станет прекрасной матерью.              Оседлав коня, Давуд-ага отправился в султанский дворец, понимая, что и без того задержался в городе. В памяти его то и дело всплывало лицо любимой женщины, и он мысленно подгонял время, чтобы стать поскорее ее мужем.              В темнице царил зябкий холод, но Давуд-ага не дрожал вопреки всему. Сколько он провёл в этой мрачной камере? Давуд не знал и знать не хотел. Где-то на пол капала вода, и этот звух сводил его с ума и приводил в беспорядок мысли.              «Видимо судьба у меня такая… Стать шахидом подобным образом», — подумал хранитель покоев и снял с головы тюрбан, чтобы положить его на солому рядом с собой.              Его обвинили, что он посмел опорочить султаншу династии недостойным поведением, но Давуд не считал себя виноватым. Он любил ее. Конечно, для такого, как он даже глядеть на султанскую дочь — табу, а любить ее и вовсе грех. Но Давуд ничего не боялся. Если бы он мог вернуться назад во времени, то он сделал бы все так же.              Ноги, закованные в кандалы, ныли. Металл доставлял еще большие неудобства и усугублял холод. Давуд прислонился затылком к каменной кладке и прикрыл глаза, воскрешая в голове образ султанши. Он помнил их первый и единственный поцелуй в саду, когда потерял самообладание, подался чувствам и страстям, что всегда бурлили в нем. Сперва ага коснулся губами нежный губ султанши, поддался соблазну, но не смог совладать с жаждой большего. Дильруба Султан не оттолкнула его, а наоборот прижалась к нему, обвила его шею нежными руками и приоткрыла губы. Давуд потерял контроль и сжал ее в своих объятьях, осыпая лицо поцелуями. Он никогда не был настолько счастлив, как тогда.              — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, — промолвила пунцовая от смущения султанша, огорошив агу. Он рассмеялся. — Мы можем заключить никях, а после сообщить моим родителям. Матушка погневается да смирится, а отец будет не против моего счастья.              Давуд усмехнулся в бороду, вспоминая тот день. Он после встречи с султанше не ходил, а парил над землей. Пока Давуд решался просить у султана руки Дильрубы, все решилось. Кто-то донес о их встрече султану и к тому же все извратил и перекрасил. Наверное, падишах считает, что он взял силой его дочь… Давуд усмехнулся. Дильруба не была робкой и хрупкой султаншей. Он бы ему убила его за такое или изувечила.              Из размышлений Давуда вырвали скрип. Он поднял голову и, увидев вошедшего, встал на ноги и поклонился.              — Оставь нас, — велел султан Мехмед стражнику, который вышел из камеры. Давуд стоял опустив голову, но не думал падать ниц и целовать сапоги господина и молить о пощаде. Он не считал себя виноватым. — Как ты посмел меня предать? — прогремел в тишине голос падишаха.              Давуд вскинул голову в изумлении. Его глаза расширились.              — Я ни словом, ни делом не предавал вас, мой султан, — ответил он пылко.              — Ты бросил тень на мою дочь, осквернил ее своей жаждой, совершил величайший грех, — перечислил султан Мехмед холодным тоном.              — Если любовь стала грехом, мой султан, то я готов заплатить за каждое мгновение, что был грешен, — ответил, глядя в серые глаза султана Мехмеда, так похожие на глаза Дильрубы, Давуд. Он выпрямился, расправил плечи и вскинул подбородок, хотя, возможно, следовало унять гордость и молить о пощаде. — Прошу вас, не гневитесь на султаншу, она ни в чем не виновата и заслуживает вашей любви.              — Ты думаешь, что я могу желать зла дочери? — спросил султан Мехмед. — Я хоть и чудовище, но не до такой степени. Скажи, правда то, что мне донесли, что ты посмел прикоснуться к ней?              — Я потерял разум от любви, Повелитель, — спокойно признался Давуд, прекрасно зная, что его слова выглядят жалкими.              — У тебя есть два пути, Давуд-ага, — немного погодя, выдержав паузу, сказал султан Мехмед. — Первый: ты умрёшь за свою любовь, — Давуд кивнул с готовностью, падишах вытащил из рукава кафтана маленький пузырёк с прозрачной желтоватой жидкостью и показал его хранитель покоев. — А второй — ты получишь золото и уедешь далеко-далеко, покинешь империю и начнёшь новую жизнь.              Давуд-ага вскинул брови, не веря своим ушам. Повелитель думал, что его чувства можно купить, что ради золота он откажется от любви к султанше.              — Нет, мой султан, — покачал головой Давуд. — Жизнь без нее подобна тьме. Я не смогу ее оставить, — рассказал он с грустной улыбкой на губах. Повелитель протянул ему распахнутую ладонь, в которой лежал пузырек, очевидно, с ядом. Давуд, подавив естественный страх перед смертью, взял флакон дрожащими, немеющими пальцами. Откупорил его и выкинул крышку. — Скажите султанше, когда он спросит, что я взял золото и сбежал…              — Сбежал? — нахмурился Повелитель, в серых глазах его отразилось раздумье.              — Да, — кивнул Давуд. — Я хочу, чтобы она была счастлива. Пусть лучше ненавидит меня, как предателя, чем льет слезы и винит себя или вас.              Договорив, Давуд-ага поднес к губам флакон и выпил содержимое. Яд был маслянистым и солёным на вкус, хотя он ожидал что-то горькое. Испив все до последней капли, Давуд уронил флакон на пол, выпрямился, глядя в глаза султана, прислушиваясь к своим ощущениям.              Мгновения текли. Капала вода. Спустя где-то десять капель, Давуд озадаченно нахмурился, не чувствуя ничего, а на губах султана Мехмеда вдруг расцвела улыбка. Он неожиданно хлопнул мужчину по плечу да так, что тот пошатнулся.              — Я знал, что не ошибся в тебе, Дамат Давуд-паша, — вскрикнул султан Мехмед, глядя в глаза шокированного слуги. Он даже не понял, что его удивило: слова султана, обращение, которое обычно использовали к зятю государя или то, что он не захлёбывается кровью и не задыхается в агонии… — Ты прошел проверку, Давуд-ага. Готовься к свадьбе. Я благословляю твой брак с моей дочерью.              Воспоминания проносились перед глазами, и Давуд задавался вопросом, что было бы, если бы он выбрал золото и побег из империи. Чутье подсказывало, что султан Мехмед отдал бы приказ о его казни. Не то, чтобы Давуд сомневался в те мгновения, стоя перед падишахом, но интерес его терзал.              Вернувшись в свой кабинет в Топкапы, Давуд снял с плеч плащ и отложил его на тахту. Он слышал голоса, доносящиеся из султанской опочивальни. Сыновья султана и государственные деятели съезжались на грядущую свадьбу, и Давуд не мог не улыбаться.              Когда ага хотел сесть за письменный стол, чтобы привести в порядок бумаги к грядущему Имперскому Совету, в кабинет зашел стражник, стоящий у дверей.              — Повелитель велел вас позвать, Давуд-ага, — молвил молодой стражник.              — Не будем заставлять господина ждать, — усмехнулся хранитель покоев.              Опочивальня владыки встретила мужчину ароматом блюд. На террасе слуги накрывали столы, видимо, Повелитель желал поужинать с членами своей семьи.              Государь восседал на диване, держа на руках черноволосого и темноглазого ребёнка с пухлыми щеками. Дитя гомонило и улыбалось, тянулось к пуговицам на кафтане Повелителя и пыталось облизать их.              Шехзаде Махмуд и шехзаде Ферхат стояли по обе стороны от отца и держали на руках детей. Давуд поклонился членам династии.              — Ты задержался в городе, Давуд-ага, — молвил султан Мехмед Хан, оторвав взор серых глаз от внука, которых, кряхтя, дотянулся до пуговицы и всё-таки засунул ее в рот.              — Прошу прощения, мой султан, — сказал с почтением Давуд-ага, глядя на падишаха, который погладил сидящего у него на коленях внука по голове.              — Раздели с нами трапезу, Давуд, — велел султан Мехмед.              — Сочту за честь, — кивнул хранитель покоев.       — Ах, Амирхан, какой ты упрямый, — протянул с усмешкой на губах Повелитель, получше перехватив внука, старшего сына и наследника шехзаде Махмуда, который улыбнулся, глядя на ребенка. — Весь в отца. Ты, Махмуд, был таким же, все пытался вырвать все пуговицы с моих кафтанов.              Султан Махмуд передал шехзаде Амирхана евнуху, после чего жестом подозвал к себе шехзаде Ферхата, на руках у которого сидела черноволосая и голубоглазая, как и ее отец и бабушка, султанша. Давуд напряг память и с трудом вспомнил имя маленькой госпожи.              — Алджан Султан, — улыбнулся Повелитель, получше перехватив маленькую внучку, которая тут же зашлась криком, оказавшись в руках незнакомого человека.              — Алджан боится незнакомых людей, — извиняющее сказал шехзаде Ферхат и поспешил забрать дочь из отцовских рук. Султанша положила голову на плечо отца и тут же затихла. Шехзаде Ферхат похлопывал дочь по спине, успокаивая ее.              — Шехзаде Халил, мой младший сын, Повелитель, — шехзаде Махмуд поспешил показать младшего ребёнка, который в противовес шехзаде Амирхану совершенно на него не походил. Светловолосый и светлоглазый, он был еще слишком мал и тих. От плача Алджан Султан захныкал маленький шехзаде Амирхан, но его младший брат никак не отреагировал, продолжая спокойно лежать в объятьях своего отца.              Давуд поймал себя на мысли, что тоже хочет ребёнка, хочет стать отцом. Если позволит Аллах, скоро он исполнит это желание. Дильруба подарит ему первенца. Мальчика, а потом еще одного. Или лучше… пусть это будет девочка, султанша, с очаровательными серыми глазами и русыми волосами, как у матери и у царственного деда. Давуд вечерами будет возвращаться со службы в свой дворец, ремонтом в котором руководила Ханзаде Султан и Дильруба Султан. Его, пашу императорского совета, будет встречать жена и их дети, сын и дочь. Давуд будет учить сына владеть мечом, стрелять из лука, верховой езде, а Дильруба будет заниматься дочерью.              Двери в опочивальню с грохотом распахнулись, и Давуд вынырнул из сладких грез. В покои вошел стражник, нарушив покой султана и его родичей.              — Повелитель, шехзаде, — поклонился стражник. — Ко двору прибыл шехзаде Осман вместе со своей семьёй.              — Еще один мой лев наконец-то вернулся домой, — улыбнулся удовлетворенно султан Мехмед, и его глаза озарились светом и теплом. Редко когда государь пребывал в добром расположении духа, но встреча с сыновьями и знакомство с внуками растопили его сердце. Глядя на султана Мехмеда, который теперь держал на руках шехзаде Халила, Давуд подумал, что его матушка была права. Внуков, действительно, любят больше детей. Но таков естественный порядок вещей.              — О, я безмерно соскучился по брату, — улыбнулся шехзаде Ферхат, но шехзаде Махмуд почему-то помрачнел и поджал губы. Давуд прищурился в подозрении, что между ними произошло, неужели шехзаде Махмуд и шехзаде Осман что-то не поделили? Быть может, Дильруба Султан знает?

Топкапы. Покои Долунай Султан.

      Ее маленький сын спал в колыбели, причмокивая губами, и Долунай Султан с любовью в карих глазах глядела на него. До его рождения она не подозревала, что кого-то можно любить так сильно. Шехзаде Ибрагим пришёл в этот мир в предрассветный час, он ворвался в эту жизнь с протяжным, звонким криком.       — Поздравляю, султанша, у вас сын, — сказала лекарша с улыбкой, а сама обессиленная от долгих родов Долунай сперва не поверила в реальность происходящего. А потом увидела ребёнка, которого помыли и запеленали в белое одеяло. Его положили на ее грудь.              Мальчик был страшненьким на первый взгляд. Весь сморщенный, синюшный, орущий… Но Долунай не могла на него надышаться. Теперь она стала госпожой, женой султана Мехмеда, матерью его сына. Кто знает, быть может, именно ее сына, ее Ибрагима, ждет султанат? В конце концов султан Баязид III был лишь шестым сыном султана Сулеймана I, а султан Мехмед Хан пятым шехзаде своего отца. Но их ждала власть. Неважно, кто родился раньше, одному Всевышнему ведомо, кто сменит падишаха на троне.              — Не спуская глаз с Ибрагима, Нурай, — строго произнесла Долунай Султан, вставая с тахты. Она поправила диадему, венчающую ее рыжеволосую голову, разгладила складки на роскошном платье из пурпурного шелка, подол которого был щедро расшит золотом.              Султанша улыбнулась своему отражению и направилась в покои Валиде Дефне Султан, в которой должен был состояться ужин. Теперь Долунай была частью султанской семьи, и ни одно значмое событие не проиходило без ее присутствия.              Идя по коридором резиденции падишаха, Долунай повыше вскидывала подбородок, с наслаждением ловила на себе завистливые взгляды наложниц и слуг. Она теперь была женой господина и весь мир был у ее ног. Проходя мимо ташлыка, султанша замедлила шаг, увидев Назрин-хатун, которая как была фавориткой, так и осталась, и только это омрачало радость Долунай. Хатун так ни разу и не понесла, хотя лекарша говорила, что она здорова. Назрин-хатун, как и прочие рабыни, поднялась на ноги и поклонилась госпоже, как того велели обычаи, но в глазах ее царил холод и зависть. Долунай молилась, чтобы девица не понесла, чтобы ее чрево так и осталось пустым и бесплодным. Отчасти рыжеволосая госпожа была благодарна Хандан Султан, которая прозябала в ссылке. Благодаря Хандан Султан Назрин-хатун не возвысилась, не вошла в семью господина. Но она все еще была ему интересна и проводила с ним ночи.              Долунай знала, что это плохо. Супружеское ложе могло служить источником привязанности. Она тоже делила с господином постель, что стало полной неожиданностью для нее. Султанша ожидала новую порцию боли и унижения, как в те ночи, когда они зачали Ибрагима, господин не был нежен с ней, скорее уж наоборот. Но теперь все было иначе. С рождением сына Повелитель словно стал мягче, оттаял и теперь близость стала хотя бы терпимой. Долунай хоть и не испытывала наслаждения в объятьях падишаха, но исполняла свой долг, как полагается. Шептала восторженно о величии господина, о его уме и храбрости, разжигала в нем огонь страсти… Но не любила.              Стража услужливо распахнуло перед султаншей двери в роскошную опочивальню управляющей гаремом, и Долунай, широко и ясно улыбнувшись, вошла.              — Валиде Султан, — поклонилась девушка, краем глаза заметив, как демонстративно отвернулся шехзаде Джихангир, сидящий за накрытым столом. Шехзаде Ахмед насупился, глядя на Долунай. Они до сих пор винили в падении своей матери Долунай, и никакая сила не могла их в этом переубедить.              — Добро пожаловать, Долунай, — кивнула спокойно Дефне Султан, которая была так стара, что Долунай про себя удивлялась, почему она все еще жива. Валиде Султан пережила на своём веку много трудностей. Болезнь, бушевавшая в столице зимой, не обошла стороной и ее. Вот только Дефне Султан вопреки всему поправилась. В упрямстве ей не было равных. — Как здоровье моего внука?              — Он крепнет день ото дня, султанша, — улыбкой ответила Долунай Султан, думая о сыне, который был светом ее жизни. Краем глаза Долунай заметила, как помрачнела Халиме Султан, эта гордая и умная женщина, которую она опасалась. К счастью для Долунай, Халиме Султан была заражена лихорадкой и чудом осталась жива, а ее ребенок родился прежде срока больным и слабым. Нельзя было злорадствовать над чужим горем, но Долунай радовалась, что все сложилось именно так.              — Присаживайся, — Дефне Султан указала на одну из свободных подушек за столом. Долунай поприветствовала дочерей падишаха, которые были к ней равнодушны. Она заискивающе посмотрела на Ханзаде Султан, которая вела беседу с черноволосой и хрупкой на вид женщиной, в которой Долунай узнала Сафиназ-хатун, любимицу шехзаде Османа. К счастью, хатун родила султаншу две луны назад, в то время, когда все жаждали услышать весть о рождении шехзаде. Имя новорожденной султанше дала посетившая Манису Ханзаде Султан.              — Как ваши дочери, Сафиназ-хатун? — подчеркнув статус фаворитки, спросила негромко Долунай Султан.              — Расцветают, словно цветы в саду, султанша, — вежливо ответила Сафиназ-хатун, улыбаясь, отчего вокруг ее тёмных глаз, подведённых сурьмой залегли морщинки. Сафиназ не была молода, ей было уже почти двадцать пять лет, кто знает, сможет ли она еще родить детей. Родить сына. По слухам последние роды едва ее не убили. Ребёнок оказался слишком крупным.              «Вот, что бывает, когда служанка становится фавориткой», — подумала Долунай Султан, услышав о тяжёлых родах любимицы шехзаде Османа.              — Как ваша младшая дочь? — спросила Долунай. — Гюльбахар, кажется… Вы привезли ее в столицу?              — Да, госпожа, — ответила Сафиназ-хатун. — Ханзаде Султан даровала малышке чудесное имя. Иншалла, оно принесёт ей счастье.              Когда любезности исчерпали себя, Долунай обратила скучающий взор на свою бывшую госпожу, Джейн, теперь уже Дидар. К досаде Долунай Дидар разродилась мальчиком и стала султаншей. Вот только Долунай теперь все равно выше по статусу. Дидар родила сына третьему сыну, а Долунай мать сына Повелителя.              Дидар Султан, видимо, было неуютно за столом с членами династии. И она то и дело ёрзала и поглядывала на Халиме Султан, в которой пыталась найти опору и поддержку. Но Халиме Султан была увлечена собственными мыслями и чувствами. Страх за сына съедал ее день ото дня, и временами Долунай думала, что милосерднее было бы дать маленькому шехзаде Умуту умереть.              — Валиде Султан, — вдруг нарушила разговоры черноволосая и темноглазая фаворитка шехзаде Ферхата, Махфирузе, которую Долунай нашла не интересной, поскольку та была матерью султанши, а значит не представляла угрозу.              Мехрибан Султан, чьей лик был безобразен и отвратителен, нахмурилась, глядя на невестку. Похоже, между ними не все было гладко.              — С вашего позволения я вернусь в свои покои, — попросила Махфирузе-хатун.              — Ты бледна, хатун, — заметила Дефне Султан, прищурив подслеповатые глаза.              — Я устала с дороги, — вымучено улыбнулась Махфирузе-хатун. — К тому же шехзаде Ферхат обещал зайти ко мне вечером, — с нежностью в голосе поделилась султанша. Раздался звон. Нурефсун Султан, тихо сидящая прежде за столом, вдруг задела рукой кубок с щербетом и опрокинула его.              — Не жди напрасно, Махфирузе, — улыбнулась Мехрибан Султан, и в глазах ее отразилось удовлетворение. — Этой ночью с моим львом будет Шахрият-хатун.              Махфирузе-хатун побледнела пуще прежнего, но не дрогнула, она сидела, прямо глядя на Мехрибан Султан, которая, кажется, ее недолюбливала. Но почему, что между ними могло произойти? Долунай на мгновение стало жалко Махфирузе, которая, кажется, искренне любила шехзаде. Какое счастье, что сама Долунай не стала жертвой этого опасного чувства.              — Доброго вам вечера, султанши, — сказала Махфирузе дрогнувшим голосом и, поднявшись, поклонилась. После этого покинула опочивальню управляющей.              — Шахрият? — спросила, ухмыльнувшись, Ханзаде Султан, прищурив взор голубых глаз, подведённый сурьмой, отчего глаза у нее стали ярче и прекраснее. — Неужели мой брат вспомнил о гареме, а я-то думала, что он нашел свою любовь…              — Шахрият подарок лалы Халила-паши, она так полюбилась Ферхату, что он вот уже три месяца проводит с ней ночи, — рассказала довольная Мехрибан Султан. — Души в ней не чает, одаривает золотом.              — А что до второй жены, жены, что стала султаншей… Саадат, кажется? — спросила Ханзаде Султан. — Почему она не с нами?              — Саадат имела неосторожность разгневать Ферхата, он даже хотел отослать ее сразу после рождения шехзаде Селима, велел отобрать у нее ребёнка, но Асхан Султан этому помешала, — рассказала спокойно Мехрибан Султан. — Саадат до сих пор в немилости у моего сына, занимается ребёнком и боится навлечь на себя гнев Ферхата.              — Нужно было ее тоже позвать, — покачала головой Дефне Султан. — Мехрибан, я же велела передать весть всем невесткам…              — Простите, султанша, — склонила черноволосую голову, которую венчала высокая корона из серебра с сапфирами, Мехрибан Султан.       

Бурса. Дворец санджак-бея.

       Тихая и спокойная жизнь в Бурсе ей очень нравилась. Ее дочь давно выросла, стала замужней женщиной, матерью троих прекрасных детей, двух сыновей, Мустафы и Ибрагима, и очаровательной дочери Эсманур Султан.              Конечно, Рузиля — хатун не одобряла имени, которое Нуртен Султан выбрала для дочери, но ничего поделать не могла. Нуртен Султан горячо любила покойную бабушку и до сих пор оплакивала ее уход. Разумеется, султанша понятия не имела, какой на самом деле была Эсманур Султан. Сильная, властная, беспощадная, алчная, она ради поставленной цели, желания увидеть на троне именно своего сына, готова была пойти по головам, без жалости и сострадания. Рузиля не любила таких людей. А если учесть, что она чуть не стала пешкой в игре султанш, неприязнь ее усиливалась.              Рузиля до сих пор помнила коварную Шах Султан, которая была союзницей Эсманур Султан, именно по ее приказу на невольничьем рынке Газанфер-ага купил Агнессу и Хелену. Они угрожали смертью Хелене, невинной семилетний девочке, заставили Агнессу пойти путем крови. К счастью, их план рухнул благодаря шехзаде Мустафе…              Воспоминания о господине до сих пор причиняли Рузиле боль, но она держалась сперва ради дочери, теперь ради внуков, в которых души не чаяла. Но все еще думала, что Нуртен выбрала не самое лучшее имя для дочери.              — Вы так пристально смотрите на Эсманур, мама, — произнесла Нуртен Султан, положив руку на руки матери, которая сидела в тени беседки и глядела на то, как ее внучка ползает по ковру, разбрасывая игрушки. Эсманур была дивно хорошенькой девочкой, темноглазой, черноволосой, со смуглым круглым личиком. Глаза ее были полны чистоты и невинности, и Рузиля с болью думала, как она похожа на Нуртен, а значит и на Мустафу, со смерти которого прошло два десятилетия.              — Она так похожа на твоего отца, — горько улыбнулась Рузиля. Сухой всхлип сорвался с ее губ, и Нуртен поспешила обнять мать. Краем глаза Рузиля взглянула на сестру, как всегда тихую, незаметную и молчаливую. Она не узнавала в Хандан свою любимую звёздочку, островок радости и веселья, не видела в ней Хелены.              Рузиля вспоминала те тяжёлые дни, когда Хандан только-только прибыла в Бурсу. Она была не просто разбита, а скорее убита. Женщина до сих пор не понимала, что именно сделал султан с Хандан, что он должен был сделать, чтобы убить ее, раздавить.              Хандан Султан почти не покидала постель, плакала, плакала, плакала. Она впадала в такое невменяемое состояние, что могла причинить себе вред, расцарапать лицо, руки, вырывать волосы. Она не ела и не пила, Рузиля кормила ее силой. Заставляла. Как бы Рузиля не пыталась образумить сестру, достучаться до нее не удавалось. В какой-то момент Хандан начала путать сон с явью. Она говорила с пустотой, что-то бормотала и при этом улыбалась. Эта улыбка, застывшая на лице сестры, пугала Рузилю до дрожи.              Омер-бей по просьбе Рузили нашел для султанши лекаря. Конечно, Рузиля писала в столицу о состоянии Хандан, но ответом ей служило молчание. Лекарь выписал рецепты на отвары из трав, от которых Хандан в первое время спала больше, чем обычно. Но так было лучше. Она хотя бы не плакала, не сходила с ума и не сводила с него сестру.              Со временем от отваров Хандан Султан стала спокойнее. Лечение сработало. Она резко затихла и могла часами сидеть и смотреть на огонь в камине или смотреть в окно совершенно пустым и словно мёртвым взглядом покрасневших глаз. Почти два месяца длилось это затишье и Рузиля с одной стороны понимала, что ее сестра стала безвольной куклой, лишённой чувств. Отвар ей давали три раза в день, после него она совсем немного ела и много спала. Но почти не говорила, была словно застывший в янтаре жук.              Временами Хандан словно оживала, точнее выплывала из дурмана отвара. Она просила пергамент и чернила и писала письма султану Мехмеду. Писала она теперь едва ли разборчиво, но Рузиля, которая читала письма сестры, могла разобрать бесконечные строки о любви, мольбы о прощении. Первые письма она отправляла в Стамбул, но когда стало ясно, что Повелитель не ответит, перестала их отправлять. Складывала в шкатулку в своих покоях, а сестре говорила, что отправила и что ответ придет вот-вот.              — Ты не замерзла? — ласково обратилась к сестре рузиля. Таким тоном обычно говорили с детьми. Хандан не ответила, продолжая глядеть на водную гладь пруда, на берегу которого они расположились. — Хандан, — снова позвала сестру Рузиля и коснулась пальцами ее плеча. Султанша вздрогнула и дёрнулась, как от удара и повернула к сестре голову. Лицо ее было бледным и осунувшимся, губы шелушились, глаза были словно мёртвыми. — Ты не замерзла? — повторила вопрос Рузиля. Хандан покачала головой, но ни звука не сорвалось с ее губ.              Рузиля тяжело вздохнула. Она понятия не имела, как растормошить и привести в чувства сестру. Перестать давать отвар, но без него Хандан рыдала днями на пролет, ничего не ела и могла навредить себе. Видеть ее мучения было невыносимо. В который раз Рузиля задавалась вопросом, что именно сделал с ее сестрёнкой султан Мехмед. Но в глубине души она просто не хотела этого знать. Правда, что подсказывало женщине, отвратительна и ужасна.              Хандан Султан снова вернулась к созерцанию воды в пруде и ее ничто не отвлекало от этого занятия: ни ветерок, ни пение птиц в саду, ни крики и смех маленьких внуков Рузили. Она была погружен в свой мирок.              Из размышлений Рузилю отвлек евнух, служащий во дворце Бурсы.              — Султанша, — поклонился он Нуртен Султан. — Пришло письмо из столицы, — молвил слуга и протянул госпоже золочённый футляр. Нуртен его приняла и поспешила вытащить письмо. Рузиля смотрела, как ее дочь разворачивает письмо и пробегается взглядом карих глаз по строчкам.              — О, Аллах, к добру ли? — спросила тихо Нуртен Султан. — Письмо от Валиде Дефне Султан. Она сообщает, что султан Мехмед вместе с семьей прибудет на отдых в Бурсу.              Рузиля напряглась, когда Хандан вдруг вскинула голову и посмотрела на Нуртен. В глазах сестры отразилась надежда, отчего Рузиле стало дурно. Эти пустые надежды убьют ее рано или поздно. Зачем Повелитель направляется в Бурсу, ради чего?