Перекрестки судеб

      

Лето 1603 года. Османская империя. Дворец Османа-паши.

      Заботливые руки, когда -то грубые от рукояти меча и неустанных тренировок, скользнули по его плечам, а затем сомкнулись на его груди. Голова коснулась спины в районе лопаток, и губ мужчины коснулась едва заметная улыбка. Его жена, свет его жизни, всегда была рядом.              — Поскорее бы ты вернулся, — молвила Айлин Султан немного капризным тоном, и Осман усмехнулся. Перед слугами она представляла властной, уверенной в себе госпожой, перед народом — милостивой султаншей, которая строила школы и больницы для простых людей, перед детьми — являла облик доброй и сострадательной матери. Но только он видел в ней слабую и любящую женщину. Только он, ее муж, видел Айлин настоящей.              — Я еще не уехал, — лениво ответил второй визирь, продолжая собирать бесчисленные бумаги в кожаный переплет с тремя золотыми полумесяцами. Повелитель желал начать поход против Венеции. Неверные совсем ума лишились, их корабли начали грабить торговые суда, этого падишах простить не мог. К тому же венецианский дож, будь он неладен, приютил под своей сенью Ахмада Мирзу, кровно врага османов. Султан Мехмед велел Осману-паше сделать необходимые расчёты. То, чем обычно занимался великий визирь, легло на плечи Османа-паши и Касима-паши.              Осман довольно улыбнулся. Много лет он потратил, чтобы посеять в сердце повелителя и друга сомнения, много лет он потратил, чтобы эти семена проросли. Немалую роль в этом сыграла и Ханзаде Султан и ее вакф. Людская молва способна сдвинуть горы. Повелитель перестал доверять Аязу-паше, перестал поручать ему что-то важное. Аяз в своей гордыне не замечал, как власть, которой его наделил падишах, начала утекать сквозь его пальцы. Хватка великого визиря слабела. Осталось нанести последний удар. Уж тогда-то Михрумах Султан, любимая теща Османа, останется не у дел.              — Поскорее бы вечер, — молвила Айлин Султан. Осман закончил сборы и разжал объятья жены, нехотя, но разжал. Обернулся и всмотрелся в ее смуглое, волевое лицо с резкими чертами. Айлин не была красива, как покойная Хюррем Султан, влюбившееся в султанзаде Османа, когда-то. Осману было жаль юную султаншу, Хюррем не заслужила судьбы, что ее постигла, и мужчина даже испытывал угрызения совести. Он разбил ей сердце, отверг ее чувства, а затем ее убили наемники. Но обманывать юную девушку из жалости — худшее, что может сделать мужчина.              — Время пролетит незаметно, моя луноликая госпожа, — улыбнулся Осман-паша, подавшись желанию, он склонился и коснулся губами губ супруги, затем быстро поцеловал ее нос с горбинкой. Айлин хрипло рассмеялась, словно юная девушка. А в следующий миг глаза ее стали серьёзными и даже холодными.              — Все решится сегодня? — спросила она, нахмурив брови.              — Да, если так будет угодно Повелителю, — ответил Осман-паша. Падение Аяза было близко, как никогда. В этот раз он не выберится, деяния настигнут его в зале Императорского совета.              — Туда ему и дорога, — зло процедила Айлин Султан. Именно она вместе с Ханзаде Султан убедили Бахарназ Султан рассказать правду падишаху. Осман помнил, как однажды, месяц назад, его жена явилась во дворец злая, как тысяча янычар. Султанша в ярости разгромила покои. Когда Осман прибежал на шум, его встретили испуганные слуги, стоящие у дверей. Они словно боялись войти в логово дракона. Войдя в опочивальню, Осман-паша застал жену, сидящей на тахте, она была сгорблена и вцепилась пальцами в тёмные волосы, смяв причёску. Корона с рубинами валялась на полу, как и многочисленная косметика, книги и прочие украшения госпожи.              — Что произошло, любовь моя? — спросил Осман-паша, встав перед женой на колени. Плечи Айлин вдруг затряслись.              — Люди не меняются не так ли? — вопросом на вопрос спросила Айлин. В ее голосе, обычно звонком или властном, звучали слезы рвущиеся наружу. — Кто раз такое совершил, сделает это снова…              — О чем ты? — спросил Осман, не понимая. Тревога сжала его сердце. Сулчилось что-то очень плохое, раз его супруга в подобном состоянии.              — Аяз-паша жесток с Бахарназ, — рассказала Айлин, застонав. Осман кое-как оторвал ее руки от лица и поджал губы. Султанша была бледна, а в глазах ее таились слезы, готовые пролиться вот-вот. — Ханзаде рассказала мне накануне. Я сперва не поверила, что дамат династии может быть жесток с султаншей. Разве возможно такое в отношении женщины, в чьих жилах течет кровь наместников Всевышнего?              Осман не знал, что сказать. Он понял одно. Если правда дойдёт до Повелителя, он убьёт предателя без суда и следствия. Султан Мехмед превыше всего ценил родную кровь, он не позволит так обращаться с членом династии.              — Я сегодня встретилась с Бахарназ, — продолжала говорить Айлин. — Она отрицала очевидное, лжет, видимо, боится за брата. Сильно же ее запугали, — рассказала султанша. — Самое страшное, что это годами происходило не только с Бахарназ, но и с моей сестрой… А я… Я ничего не видела, не замечала, — плечи Айлин вновь затряслись от плача, по ее смуглым щекам заструились слезы, и Осман поспешил обнять жену.              — Мы не оставим этого так, — сказал решительно он, думая, как донести до Повелителя правду. Но нужно, чтобы против Аяза свидетельствовала Бахарназ Султан. Только так он не сможет выкрутиться. Только бедная султанша знала правду, у Хатидже Султан уже не спросишь. Она мертва многие годы.       — Да захлебнётся он кровью, — злобно процедила Айлин Султан, вырвав Османа из воспоминаний. Много времени ушло, чтобы убедить Бахарназ свидетельствовать против предателя. Айлин и Ханзаде убеждали девушку, как могли. И это дало свои плоды только пару дней назад. Видимо, Аяз, ослепший от кажущего величия, совсем потерял разум и сделал нечто страшное с султаншей.              — Так и будет, — улыбнулся Осман-паша, уже предвкушая вкус победы, вкус справедливости. Да, он жаждал не только справедливости, он жаждал печати Великого визиря. В конце концов, его покойный отец Дамат Рустем-паша служил Великим Визирем у двух правителей, султана Сулеймана и султана Баязида. Теперь настал его черед.              Осман-паша, поцеловав жену напоследок, покинул родной дворец и верхом на лошади в сопровождении стражи отправился в вотчину падишаха, зная, что сегодня наступит его рассвет.              Около купольного зала, где уже многие десятилетия заседали паши и беи, участвующие в управлении государством, стояли члены Императорского Совета. Касим-паша о чем-то беседовал с бейлербеем Анатолии, Девлетом-пашой, седовласым, худощавым мужчиной, чье тело слабело, но ум оставался проницательным и острым, как нож. Командующий османским флотом Хасан-рейс вел беседу с шехзаде Османом, облачённым в неизменные белые одежды. Всем цветам наследник престола предпочитал белый, как и его отец в молодости.              Шехзаде Ферхат говорил с Ибрагимом-пашой, супругом Асхан Султан, а шехзаде Махмуд держался в стороне и словно наблюдал за присутствующими, оценивая картину со всеми деталями              — Осман-паша, добрый день, — добродушно улыбнулся Фюлаге-паша, бейлербей Румелии, который уже год служил Империи на этой почётной должности. — Надеюсь вы в добром здравии?              — Иншалла я все так же крепок, как и прежде, — ответил Осман-паша, изнемогая от ожидания. Он мысленно подгонял время, чтобы поскорее увидеть голову Аяза-паши, отделённую от тела.              Стоило Осману об этом подумать, как к ним стремительно начала приближаться процессия, во главе которой ступал великий визирь. В окружении стражи и сторонников, Аяз-паша держался гордо, плечи его были расправлены, а изумрудно-зеленый, расшитый золотом кафтан, был под стать падишаху. Но даже султан Мехмед Хан не носил подобные одежды, в отличии от покойного султана Баязид Хана, известного расточительством и любовью к роскоши.              — Аяз-паша, золото на вашем кафтане слепит глаза, — ехидно заметил Касим-паша, с насмешкой глядя на великого визиря, который даже не подозревал, что его ждет. — Даже солнце скрылось за тучами, ослеплённое его сиянием.              Шехзаде Осман прищурил взор серых глаз, глядя на Касима-пашу. Затем он перевёл взор на Османа-пашу, который стоял с непроницаемой маской на лице. Проницательный шехзаде Осман начал что-то подозревать. От него ничего не скроешь.              — Удивительно, что ты подал голос, Касим, — презрительно молвил великий визирь. — Обычно тебя не слышно из-под юбки жены. Она, должно быть, настоящая змея, раз смогла удавить твою волю.              — Следите за языком, — прежде, чем Касим-паша, вспыхнувший от гнева, смог что-то сказать, процедил шехзаде Осман, растратив в миг прежнюю доброжелательность. Кровь отхлынула от его лица, а рука наследника легла на рукоять кинжала, который он носил за поясом. — Иначе лишитесь его вместе с головой. Вы, паша, говорите о дочери султана Мехмед Хана, о Ханзаде Султан, помните об этом, — голос наследного шехзаде звенел сталью от ярости.              Аяз-паша впился взором темно-карих глаз в шехзаде Османа, но, видимо, здравый смысл в кой то веки победил.              — Простите меня, шехзаде, я забылся, — склонил голову великий визирь, и шехзаде Осман не удостоил его даже взгляда.              Визири, шехзаде, ага янычар, подоспевший к совету, и писец, вошли в зал Императорского Совета. Шехзаде Осман начал разговаривать с шехзаде Махмудом, который усмехался кончиками губ, в его глазах царил вызов всему этому миру. Шехзаде Ферхат был непривычно тих и угрюм. Кажется, его что-то сильно тревожило, но шехзаде не мог скрыть истинных чувств, что было дурно.              — Дорогу! Султан Мехмед Хан Хазрет Лери, — объявила стража, распахивая двери. Осман-паша подавил усмешку, когда увидел лица присутствующих.              Султан Мехмед Хан вошел в зал совета, облаченный в алый кафтан. В повиснувшей тишине его шаги звучали, как поступь смерти. Присутствующие во все глаза смотрели на падишаха, а после, спохватившись, склонились в поклонах. Все знали, что означает алый кафтан на Повелителе. Осман-паша краем глаза заметил, что Фюлаге-паша шепчет под нос молитву, да и Ибрагим-паша вдруг побледнел, отчего его смуглое лицо приобрело сероватый оттенок. Впрочем, все паши знали, что их работа и служба сопряжена с опасностью, одно неверное движение — смерть. Борьба за власть, интриги султанш и членов совета были сопряжены с риском. Все присутствующие получили достойное образование и не слыли глупыми людьми, всем было известно, по какой причине падишах облачается в алой. Значит, будет казнен кто-то из членов совета. Следом за падишахом ступал слуга, несущий чёрный кафтан. Тот, на кого надевали этот кафтан, приговаривался к смерти.              Султан Мехмед Хан, подойдя к трону, поднял руки на уровень плеч, начав читать молитву. Его действия повторили сановники. После молитвы падишах коснулся мрачным взором Аяза-паши, который стоял, опустив голову. Губы падишаха были поджаты, а в серых глазах тлела ярость.              — Аяз-паша, ты обвиняешься в государственной измене и в предательстве империи и священной османской династии, — твёрдым и властным голосом заговорил султан Мехмед хан. — За взятничество и жестокость, мы — султан Мехмед Хан, приговариваем тебя к смерти. Стража!              В зал совета ворвались бостанджи — стража Повелителя. Члены совета расступились, позволив окружить предателя. Слуга хотел поднести к великому визирб черный кафтан, но тот начал сопротивляться.              — Это клевета, мой государь, я верой и правдой служил вам двадцать лет, мои советы помогли завоевать Сефевидское царство, пощадите! — вскрикнул Аяз-паша, в ужасе глядя на султана Мехмеда, который воссел на османский престол и впился взором в предателя.              — Клевета? — спросил султан Мехмед спокойным тоном, но это спокойствие всегда пугало Османа-пашу куда больше полыхающей ярости. В гневе и на эмоциях Повелитель могу ударить или убить, но гнев быстро утихал. В холодной ярости планы, рождающиеся в голове правителя, становились беспощадными и по-настоящему жестокими. — Кто врет, Аяз-ага? Народ, или Бахарназ Султан?              Аяз-паша побледнел, поняв, что ничего не может сделать. Подле престола стоял Давуд-ага, хранитель покоев, который смотрел на предателя с насмешкой. Будущий зять султана Мехмеда был преданным и волевым человеком, и Осман уже его уважал.              Стража начала наступать на предателя, сжимая в руках тетивы от луков, но Осман думал, что такая смерть — слишком достойная для такого ничтожества, как Аяз. Все знали, что это конец, и, видимо, Аяз напоследок решил совершить очередное предательство. В рукаве кафтана он хранил тонкий силет, прежде, чем кто-то смог что-то предпринять, Аяз-паша из последних сил метнул кинжал в сторону падишаха.              — Нет! — крикнул шехзаде Осман, кидаясь в сторону султана, ему вторил крик шехзаде Махмуда, который тоже устремился к отцу, но они были слишком далеко, как и Осман-паша, который онемел от ужаса.              Прежде, чем кто-то из них добежал до Повелителя, Давуд-ага, хранитель покоев и будущий муж Дильрубы Султан, бесстрашно встал на пути кинжала, заслонив султана своим телом. Хранитель покоев со стоном осел на пол, кинжал вошел в его одежды, от лица аги отхлынула кровь.              Стража скрутила Аяза-пашу и шехзаде Махмуд в ярости нанёс несколько ударов кулаком по лицу предателя, который застонал от боли. Стража насильно надела на него черный кафтан, подбитый мехом.              — Он того не стоит, шехзаде, — молвил Ибрагим-паша, положив руку на плечо Махмуда, который пылал от ярости, темной и неудержимой. Шехзаде так глядел на предателя, что казалось, готов был голыми руками его удавить. Осман-паша глядел на сына Халиме Султан и понимал, что еще одного кровавого падишаха народ не выдержит и взбунтуется. Махмуд был вспыльчив и жесток, он железной рукой навел порядок в санджаке, правил твердо и беспощадно, но как долго народ будет славить его имя?              Султан Мехмед Хан тем временем взвился на ноги и склонился над Давудом.               — Позовите лекаря! — рявкнул не своим голосом Повелитель стражникам, которые тут же кинулись прочь, чтобы исполнить приказ правителя.              — Все в порядке, мой господин, — молвил Давуд-ага, вынимая кинжал из своего тела. Но крови почему-то не было. — Я в доспехах, — сказал он, одёрнув край одеяний, под которыми блестел металл. — Дильруба Султан велела носить их… Пообещала убить меня, если я умру. Ее я боюсь намного больше, чем смерти.              Султан Мехмед усмехнулся и помог будущему зятю встать, держа его под локоть. Осман-паша усмехнулся, поскольку падишах благоволил Давуду-аге, что о многом говорило.              — Рад, что ты в добром здравии, Давуд, — сказал падишах, после чего устремил взор на Аяза-пашу, которой стоял на коленях, с заведёнными за спину руками. Взор Аяза-паши полыхал ненавистью, лицо было покрыто синяками, а из носа струилась кровь. Осман-паша, глядя на него, ощущал удовлетворение.              — За покушение на жизнь султана тебя ждет мучительная смерть, — сказал Повелитель. — Осман-паша, — обратился он к соратнику. — Помнишь уроки Рустема-паши, когда султан Баязид назначил его моим лалой? Как обычаи велят поступать с изменниками?              Осман-паша выступил вперёд, вспомнив все наставления и истории отца. Он окинул взором присутствующих и заговорил:              — По обычаю предателя принято заворачивать в ковер, а затем по нему должны проехать воины Повелителя, чтобы копыта лошадей втоптали предательскую кровь в землю и очистили ее, — Осман-паша видел, как от лица шехзаде Ферхата отхлынула кровь, а губы шехздае Махмуда тронула кровожадная усмешка. Шехзаде Осман оставался спокойным, но в глазах его царило удовлетворение. До чего же шехздае разные…              — Сделайте все, как полагается, — велел султан Мехмед Хан. — Осман, — он обратил взор к наместнику Манисы. — Проследи за казнью.              — Как пожелает мой падишах, — склонил голову шехзаде Осман.

1603 год. Османская Империя. Стамбул.

       Тошнота никуда не уходила, и Махфирузе думала, что виной тому волнение и страх потерять расположение шехзаде. Фаворитка решила выйти в дворцовый сад, чтобы прогуляться и проветрить голову. От мрачных мыслей она утратила остатки покоя. Мехрибан Султан продолжала строить козни, отправляла в покои шехзаде наложниц, и вскоре у Махфирузе появилась соперница, которая могла потягаться с ней в красоте. Грузинская рабыня, подаренная лалой Халилом-пашой, была прекрасна, как весна. Шехзаде после пары ночей увлёкся ею и нарек Шахрият, что означало «смотрящая на полумесяц».              Шахрият-хатун увлекла шехзаде Ферхата, он проводил с ней ночи, играл в шахматы, она танцевала и пела для него, их часто можно было заметить гуляющими по саду. Да, за Махфирузе оставалась ночь с четверга на пятницу, но этого было мало. Она понимала, что уязвима перед гневом Ханзаде Султан, она искренне любила шехзаде, но ее счастье было эфемерным и хрупким, как первый лед.              — Шехзаде очень добрый и щедрый, — говорила наложница, окружённая гаремом султана Мехмеда, она восседала на тахте, как султанша, пила щербет и улыбалась, наслаждаясь вниманием. — Он одаривает меня золотом. Даже Саадат Султан не удостаивается и крупицы того внимания господина, которым окружена я…              Это была правда. Саадат родила сына пять лун назад, шехзаде не простил ей покушения на жизнь Махфирзуе, хотя девушка понимала, что шехзаде волновал лишь ребенок под ее сердцем. Господин сразу после родов пришёл в покои Саадат и велел лекарше отнести дитя кормилице. Сказал, что молоко матери может быть ядовитым для ребенка. Саадат он велел выслать, и его не смогли разжалобить мольбы фаворитки.              То, чего не смогла добиться Саадат, добилась Асхан Султан. Саадат в отчаянье покинула родильное ложе и каким-то чудом смогла дойти по покоев Асхан Султан. Слуги рассказывали, что опальная султанша рухнула в ноги госпожи и начала целовать подол ее платья. Она умоляла помочь ей, умоляла не отбирать сына… Асхан Султан обладала добрым сердцем, хотя потери и сломили ее, она вняла мольбам фаворитки и поговорила с братом. Махфирузе была зла. Та, что отравляла ее жизнь в Амасье, смогла остаться во дворце. Тогда-то все поняли, каким влиянием на брата обладала Асхан Султан.              Саадат Султан занималась ребёнком, общалась только с Асхан Султан и стала примерной наложницей. Но едва ли она интересовала шехзаде Ферхата, он даже ее не навещал, ребёнка ему приносили слуги.              — А что Махфирузе? — спросила одна из наложниц.              — Сидит в своих покоях да слезы льет, — усмехнулась Шахрият, и Махфирузе вспыхнула от гнева. Она никогда не лила слезы, почём зря. Да, она любила господина, но себя и свою дочь любила намного сильнее. Алджан не должна видеть мать слабой. — Шехзаде же совсем о ней забыл, и скоро, дай Аллах, вышлет, когда я рожу ему сына…              — Ты сначала роди, а потом хвастайся, — войдя в ташлык, промолвила Махфирузе-хатун. Наложницы поклонились ей, но Шахрият не соизволила даже встать. В гордыне эта женщина часто забывалась. Шахрият обладала смуглой кожей, кудрявыми иссиня-черными волосами и ярко-карими глазами.              — Я рожу сына и не одного, а минимум троих, — улыбнулась Шахрият-хатун. — Кто знает, вдруг я уже ношу шехзаде?              — Что-то незаметно, — усмехнулась Махфирузе. — Мне тебя жаль.              — Почему же? — спросила Шахрият, прищурившись. — Я любимая фаворитка.              «Глупая и наивная, девчонка», — хотела закричать Махфирузе. Шехзаде Ферхат любит только свою Наиле, он продолжал писать ей письма. Слежка установила, что письма отправляются за пределы дворца, куда именно — неизвестно. Махфирузе то и дело желала поговорить с главным сокольничим — Коркутом-агой, порывалась побеседовать и с шехзаде, но страх каждый раз ее останавливал.              Не удостоив Шахрият взглядом, Махфирузе потеряла желание идти на прогулку. Она устала от этой перепалки. Служанка Махфирузе, Айше, продолжала следить за наследником. Рано или поздно она узнает, кто такая эта Наиле.              Войдя в свои покои, Махфирузе замерла, услышав пение на чужом языке. Нахмурившись, девушка поспешила в детскую, ощущая смутное волнение и замерла, как громом поражённая… Ханзаде Султан ходила по опочивальне, держа на руках Алджан Султан.              — Вы поглядите, султаным, ваша матушка соизволила явиться, — молвила Ханзаде Султан, подняв холодный взор на Махфирузе, нутро которой скрутило от волнения и страха. Госпожа была облачена в алое платье, расшитое золотом. В ее рыжих волосах мерцали кроваво-красные рубины, чередующиеся с какими-то чёрными камнями, которые, наоборот, поглощали свет. — Почему госпожа осталась без просмотра? Я застала ее одну плачущую в колыбели. Неужели ты так не ценишь дочь?              Слова застряли в горле. Страх тисками сжал сердце, пока она смотрела в глаза Ханзаде Султан, которой когда-то служила и которую предала. Султанша была беспощадной женщиной, лишённой сострадания, жестокость была неотъемлемой ее частью. Махфирузе как некстати вспомнила, как одна служанка случайно уронила поднос на ногу беременной Ханзаде Султан. Горячий суп обжег ногу госпожи, она вскрикнула от боли, а в следующий миг залепила несчастной такую пощёчину, что хатун рухнула на пол. Ханзаде велела выпороть служанку, а после выкинуть из дворца. Ей не нужны глупые и криворукие слуги — сказала она тогда. Увиденное произвело неизгладимое впечатление на Махфирузе, которой в ту пору было пятнадцать.              — Ты была одной из лучших моих служанок, Махфирузе, — сказала Ханзаде Султан с улыбкой на губах, которая пугала до дрожи и до ужаса. — Неужели постель моего брата лишила тебя разума?              — Простите, госпожа, — промолвила дрожащим голосом Махфирузе, склонившись в поклоне. Она неотрывно глядела на свою маленькую дочь, которая спокойно сидела на руках госпожи, хотя обычно заходилась криком, когда ее касались посторонние люди. Почему-то подумалось, что Ханзаде может разжать руки и уронить ребенка на пол… Алджан не было и года, она все еще хрупкая, падение может лишить ее жизни. Если это случится, никто не поверит Махфирузе, за обвинение в адрес любимой дочери падишах ее казнит.              — Смотри за ребёнком внимательно, Махфирузе, — продолжала говорить Ханзаде Султан. Ей было двадцать шесть лет, и, видит Аллах, Империя не знала женщины, влиятельнее ее. Вся та власть, которую Повелители обычно давали в руки любимым женщинам, жёнам, утекла в руки Ханзаде Султан. Падишах души не чаял в первенце, всем было это известно. Теперь, когда Дефне Султан часто болела, Ханзаде управляла императорским гаремом отца.              — Если Алджан из-за недосмотра пострадает, тебя ничто не спасёт, — усмехнулась Ханзаде Султан, после чего положила Алджан в колыбель. Махфирузе с облегчением вздохнула, с трудом устояв на ногах. Ханзаде Султан прошла мимо Махфирузе, направляясь к выходу, она даже не глядела на нее, считала ниже своего достоинства. Махфирузе втянула голову в плечи и зябко поёжилась.              Ханзаде Султан удалилась, и Махфирузе тяжело привалилась к дверному косяку, чувствуя слабость. Она тяжело сползла на пол, давя желание расплакаться. О, Аллах, как она устала. Ее била мелкая дрожь, а по спине стекал пот.       — Пожалуйста, пусть все будет хорошо, — взмолилась одними губами Махфирузе, чувствуя небывалую устлалось. Она хотела поскорее узнать, кто такая Наиле, быть может, получится с ней поговорить, убедить отказаться от внимания шехзаде Ферхата. Внутреннее чутье подсказывало, что эта Наиле может быть опасна для Ферхата. К тому же ожидание и неизвестность съедали силы Махфирузе, ей казалось, что она сражается с кем-то невидимым.       

Топкапы. Дворцовый сад.

      Стены дворца давили на плечи. Мехрибан Султан всегда чувствовала себя чужой в них. Топкапы так и не смог стать для нее домом, она не нашла в этом дворце ни счастья, ни покоя. Да, службу в качестве служанки Хюррем Султан госпожа вспоминала с тенью тоски и грусти. Султанша была добра к ней, к простой девчонке, которая даже имени своего не помнила. Но годы в качестве фаворитки, забытой своим господином и возлюбленным, не могли пройти без следа.       

1582 год. Османская Империя.

      — Измир, будь добра, подай ожерелье из сапфиров, — велела Хюррем Султан, крутящееся перед зеркалом. Она была облачена в белоснежное платье, поверх которого накинут золотистый кафтан, на талии золотом блестел тонкий пояс. Золотые волосы госпожи были завиты и подобраны гребнями у висков, и Измир с тоской подумала, что ей никогда не стать похожей на госпожу. Хюррем Султан — дочь падишаха от любимой им жены, она обладала хрупким телосложением, невысоким ростом, но фигура ее уже округлилась и стала девичьей, в то время как Измир была нескладной и угловатой. Глаза Хюррем Султан были серыми, как грозовое небо, губы пухлыми и чувственными, волосы золотыми и блестели в лучах солнца. Измир же на фоне госпожи была замарашкой, но, наверное, но так и должно быть. Слугам не пристало затмевать господ. Измир подала султанше ожерелье из сапфиров, которое та придирчиво оглядела.              — Не подходит, — капризно заявила Хюррем Султан, поджав пухлые губы. — Подай ожерелье из жемчуга, который для меня сделал отец.              Измир повиновалась приказу и протянула султанше ожерелье из перламутровых жемчужин, каждая из которых стоила целое состояние. Хюррем Султан удовлетворенно кивнула, подняла завитые волосы, позволяя Измир надеть на нее украшение.              — Вы очень красивы, — льстиво заметила служанка, с завистью глядя на госпожу. Хюррем лишь усмехнулась. Ей, дочери падишаха, были привычны комплименты и лесть. Она знала, кто она, знала, что весь мир будет у ее ног по одному ее желанию.              — Идем же скорее, я уже опаздываю на завтрак, — сказала Хюррем Султан, подобрав подол белого платья со шлейфом. Они покинули опочивальню госпожи и устремились к покоям управляющей гаремом, в покои хасеки Дефне Султан, которая изъявила желание позавтракать вместе со всеми своими детьми. Шехзаде Мехмед вместе с семьей прибыл из далёкой Коньи, чтобы присутствовать на празднике обрезания шехзаде Ферхата, младшего из сыновей Повелителя.              Слуги услужливо распахнули двери в роскошные покои управляющей гаремом, которая сидела за столом в окружении детей. На коленях госпожи сидела маленькая рыжеволосая девочка, которая прижималась к ней и глядела по сторонам выразительными голубыми глазами.              — Хюррем, ты так расцвела, взор не отвести, — вдруг промолвил молодой мужчина, поднимаясь с тахты по правую руку от Дефне Султан. Измир подняла на него взгляд и замерла, не в силах отвести взор. Сердце ускорило ритм, а ладошки вспотели. Измир вцепилась в подол простого платья из грубой ткани, пытаясь унять волнение.              — Мехмед, брат мой, я так рада тебя видеть, — заломив руки, излишне эмоционально вскрикнула Хюррем Султан, а после чего шагнула в распахнутые объятья старшего брата, о котором часто говорила. Измир знала шехзаде Мехмеда по рассказам госпожи, и заранее прониклась к нему симпатией. Шехзаде был умным, хитрым, сильным и добрым, со слов сестры. Измир в силу юности верила ее словам. Ей, как никогда, хотелось верить, что подобные люди существуют.              Шехзаде Мехмед уткнулся носом в золотистую макушку сестры, он единственный из детей Дефне Султан не унаследовал цвет ее волос. У него они были значительно темнее, тёмно-русые, зачёсанные на пробор. Глаза молодого господина были серыми, как и у сестры. Измир густо покраснела, когда взор наследника остановился на ней. Он заметил ее. Сердце ушло в пятки, а в следующий миг шехзаде вдруг подмигнул испуганной Измир.              — Не смущай мою служанку, брат, — захихикала Хюррем Султан. — У тебя все-таки есть свой гарем.              — Зачем мне гарем, когда у меня есть прекрасная жена? — спросил шехзаде Мехмед, отстранившись от сестры. Хюррем Султан понимающе улыбнулась, Измир посмотрела на красивую рыжеволосую наложницу, Гюльбахар, кажется, взор которой был полон грусти. — Позволь представить, Хюррем Султан, Амрийе — хозяйка моего сердца и души, — звонко проговорил шехзаде Мехмед, и к нему подошла высокая и статная девушка, облачённая в тёмно-коричневое платье без излишеств вроде вышивки или кружев. Измир отвела взгляд, вдруг ощутив тоску. Амрийе-хатун хоть и не была красавицей, но у нее были ярко-зелёные глаза и волосы цвета золота. Неудивительно, что шехзаде ее полюбил.              Вспомнив былое, Мехрибан Султан тяжело вздохнула. Она вышла в сад, стремясь убежать от воспоминаний. Ей достались те же покои, в которых она жила до отъезда сына в санджак. В этих покоях она пролила столько слез, тоскуя по султану и его любви, которой никогда не было.              Внимание Мехрибан привлёк шехзаде Орхан, младший сын султана Мехмеда, который скакал по садовой дорожке, обогнав сопровождение из слуг. Кто оставит наследника султана без присмотра? Слуги, должна быть, отстали. Орхан играл деревянной лошадью и что-то ел. Мехрибан остановилась в тени дерева и впилась взором в мальчишку, который мог бы быть ее сыном, как и прочие сыновья падишаха.              Мальчику было семь лет, он сын султана, рождённый от династического законного брака. По законам Византийской Империи, преемницей которой была Османская Империя, именно шехзаде Орхан — наследник престола, выше всех прочих братьев. Мехрибан смотрела, как шехзаде ест какие-то сладости и бегает, играя. Внезапно он начал кашлять, остановившись, ребёнок положил руку на грудь.              — Шехзаде! — крикнула служанка, Фатьма-кафла, сопровождающая Мехрибан, и госпожа схватила ее за руку, призывая к молчанию. Она смотрела на сына султана, который задыхался. Еда, похоже, попала не в то горло, и Орхану нужна помощь…              — Он же умрет, — в ужасе пробормотала Фатьма, но Мехрибан строго на нее посмотрела. Она даже не ужаснулась мыслям, что роились в ее голове. , Сыновья султана Мехмеда, — соперники шехзаде Ферхата. Пусть хотя бы одного не станет.              Шехзаде Орхан тем временем рухнул на колени, начиная стучать по своей груди. Его карие глаза в ужасе расширились, по подбородку текла слюна, а карие глаза были огромными от испуга и паники. Губы мальчика синели.              «Пожалуйста, пусть все закончиться», — взмолилась Мехрибан, заставляя себя смотреть на страдания ребёнка, из глаз которого хлынули слезы.              — Орхан, сынок! — раздался звонкий голос Райхан Султан, которая выбежала на садовую дорожку. — Сколько раз я просила не убегать от слуг… — госпожа осеклась на полуслове, побледнела и, подобрав подол платья, кинулась к сыну со всех ног. Подбежав, она упала перед ним на колени, положила голову ребёнка на свои колени. — Эсма, беги за лекарем! — закричала Райхан Султан до смерти напуганным голосом. Служанка ее повиновалась. Ягмур Султан стояла в стороне во все глаза глядя на мучения младшего брата.              Райхан Султан перевернула сына и положила его грудью на свое колено, после чего ударила между лопаток, но безуспешно… Шехзаде хрипел, вцепившись маленькими ладошками в свою шею.              — Ну же, пожалуйста, — вскрикнула женщина, Орхана начала бить предсмертная судорога. Райхан Султан снова ударила сына, и тот сделал судорожный вдох, после чего разразился рыданиями. Мехрибан смежила веки, испытывая досаду. Преграда к трону могла пасть из-за случайности, но Райхан пришла не вовремя…              Райхан Султан сгребла рыдающего сына в объятья, начала осыпать поцелуями его смуглое лицо. Ягмур Султан, очнувшись от оцепенения, подбежала к родным и тоже их обняла.              — Тише, мой львенок, все позади, — говорила Райхан, а в следующий миг ее взор, покрасневший от слез, столкнулся со взглядом Мехрибан. — Ты! — взвизгнула принцесса.       

Топкапы. Османская Империя. 1603 год.

      Ее сын спал. Лекарь дал ему отвар, и мальчик, напуганный до полусмерти, забылся чутким сном в объятьях любящей матери. Райхан гладила его по тёмным волосам, целовала его руки. Из груди ее рвались рыдания, но султанша держалась, чтобы не пугать ни сына, ни дочь, которая сидела рядом и тоже держала брата за руку. В кой-то веки они, полные разногласий, были едины.              — Брат мог умереть? — спросила Ягмур Султан, голос ее был хриплым, девочка тоже успела испугаться.              — Да, — сказала Райхан Султан, хмурясь. Она даже думать не хотела о подобном.              — Он подавился, — покачала головой Ягмур. — Валиде Султан неоднократно говорила, что нельзя есть, когда бегаешь… — рассказала султанша, и Райхан была с ней солидарна. Но случившееся — случайность, а то, как Мехрибан стояла и смотрела, как задыхается ребёнок, — хладнокровная жажда убить. Нет, она не оставит это без внимания. Ее шехзаде хотели убить.              — Что стряслось? — спросил строго тот, кто мог защитить и наказать потенциального убийцу. Райхан взвилась на ноги и склонилась в поклоне. Ягмур подбежала к отцу и поспешила обнять его за талию в своей диковатой манере. Райхан наблюдала за дочерью, думая, что из близости Ягмур к отцу можно выжать пользу. — Валиде Султан сказала, что Орхан поперхнулся.              — Позвольте мне поговорить с вами наедине, — попросила Райхан Султан, подняв взволнованный взор на мужа, которого все еще боялась и ненавидела. Но только он мог защитить их, только он мог покарать виновных. — Без свидетелей.              — Как пожелаешь, — согласился падишах, после чего поцеловал сына в лоб, покрытый испариной. Поцелуя отца удостоилась и дочь. От волнения у шехзаде Орхана поднялся жар, Райхан надеялась, что он вскоре пройдёт. Ее и саму до сих пор трясло и лихорадило. Только Ягмур оставалась спокойной.              — Следи за детьми, глаз с них не спускай, — велела Райхан Эсме-хатун перед тем, как последовать за господином в его покои. Кто бы мог подумать, что однажды она пойдёт за ним добровольно.              Когда они проходили мимо гарема, рабыни глазели на них и тут же начали перешёптываться. Султан Мехмед не обращал на них внимания, Райхан с трудом поспевала за его размашистым шагом. Они, наконец, дошли до главных покоев дворца, в которых Райхан испытала столько боли. Стража распахнула двери, стоящий перед ними Давуд-ага поклонился, но падишах даже не смотрел на него.              Они вошли в опочивальню, двери за ними захлопнулись. Повелитель прошёл вглубь покоев и, скрестив руки на груди, вился в Райхан тяжёлым взглядом, который всегда пугал ее до ужаса. Сколько боли он причинил ей в этой опочивальне? Сколько ее слез знали эти стены? Но Райхан, давя страх перед мужем, вскинула подбородок, полная решимости требовать справедливости.              — Я бы ни за что не молила вас о справедливости и защите, — заговорила дрожащим голосом Райхан, султан Мехмед кивнул, давая понять, что внемлет ее словам. — Но опасность коснулась нашего ребёнка.              — Ближе к делу, — велел султан Мехмед, настроение которого, очевидно, было скверным.              — Шехзаде Орхан подавился, играя в саду. Рядом с ним не было слуг, однако Мехрибан Султан все видела, господин, — рассказала Райхан Султан, всхлипнув. Она снова вспомнила, как задыхался ее ребёнок, как посинели его губы, как начали закатываться тёмные глаза.              Кровь отхлынула от лица падишаха, сделав его мертвенно-бледным. Он шагнул к Райхан, глядя в ее глаза.              — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил господин, встав рядом с Райхан, которая с трудом давила желание отпрянуть от него, сбежать.              — Да, — кивнула женщина. — Она все видела с самого начала, видела, как наш сын боролся за жизнь, но ничего не делала… Она видела, как я спасала сына, но стояла и смотрела… Она хотела, чтобы Орхан умер.              Плечи Райхан Султан затряслись от плача. Все ранее задушенные чувства вырвались. Еще хуже стало, когда султан Мехмед вдруг притянул ее к себе и обнял, прижав к себе. Райхан уткнулась носом в его грудь и разразилась рыданиями.              — Он мог умереть, нет мне прощения за это, как я допустила такое? — бормотала словно в бреду Райхан, обнимая ненавистного мужа, который ее утешал. У судьбы, воистину, интересное чувство юмора.              — Тише, Райхан, опасность миновала. Азраил решил, что еще рано забирать у нас сына, — говорил султан Мехмед спокойным, ласкающим слух тоном. Он гладил жену по тёмным волосам, а она все плакала и плакала. — Ты не виновата ни в чем.              От душевного потрясения Райхан ощутила слабость и дурноту. Ноги ее подкосились, и Повелитель подхватил ее на руки, после чего отнес к ложу, на котором шаг за шагом ломал ее. У Райхан не было сил возражать, она билась в истерике, боясь потерять детей.              Султан Мехмед продолжал обнимать жену, которая продолжала лить слезы, роняя их в ткань его кафтана. Райхан вдруг поняла, что очень сильно устала. Перед глазами все плыло от слабости, голова кружилась.              — Приляг, отдохни, — велел султан Мехмед, вставая с ложа. Райхан начала тереть глаза, испытывая небывалый стыд за слабость. Да, он часто видел ее слезы и почти всегда был их причиной. Теперь ей стало неловко от этой чужеродной близости и поддержки со стороны мужа. — Мне нужно поговорить с Мехрибан.              Сказав это, государь направился к выходу, и Райхан ощутила мрачное удовлетворение. Мехрибан поплатится за содеянное. Султанша поднялась с ложа падишаха и вытерла с щек слезы, хотя рыдания все еще рвались из ее груди. Женщина решила поскорее вернуться в свои покои, боялась, что с сыном в ее отстствие что-то случиться. Слуг, не досмотревшим за шехзаде, нужно наказать, чтоб остальным было неповадно.              Войдя в покои, Райхан сразу направилась в детскую. Орхан спал, рядом с его постелью, следя за состоянием младшего брата, сидела Ягмур Султан.              — Мама, отец же накажет ту женщину? — спросила Ягмур злобным тоном, насупившись. — Она хотела, чтобы Орхан умер.              — Она ответит за бездействие, Ягмур, — вздохнула Райхан, подойдя к дочери, с которой с трудом находила общий язык. После отравления Ягмур была словно шелковая, слушалась ее безукоризненно, перестала носить мальчишескую одежду, стала облачаться в платья, позволила заплетать волосы в причёски, попросила Райхан научить ее вышивать и перестала махать мечом. Но пыла девочки хватило на полтора месяца. Нет, она по-прежнему пыталась вышивать, носила платья, старалась быть тихой, но к досаде Райхан возобновила тренировки с луком. Она почти всегда попадала в мишень, в то время как Орхан часто промахивался. Султан Мехмед поощрял интерес дочери. Он вообще дочерям позволял куда больше, чем сыновьям.              — Я вернусь в свои покои, мама, — сказала султанша, после чего поцеловала руку Райхан и направилась к выходу: — Доброй ночи.              — Доброй ночи, — промолвила Райхан, после чего села рядом с сыном, отодвинув одеяло. Орхан безмятежно спал, бледность его кожи сошла, грудь вздымалась под одеялом. Райхан провела рукой по чёрным волосам сына, ощущая ужас от того, что едва не потеряла его. А если бы она не решила выйти в сад? Если бы по пути задержалась где-то, начала вести беседу? О, Всевышний, Орхан мог умереть, а ему только семь, он невинный, добрый и чистый ребёнок…       

Топкапы. Гарем.

      Гнев тлел в груди и просил выхода. Мехмед хорошо знал это состояние, как правило оно закачивалось чем-то очень плохим для окружающих. Повелитель шел по коридорам родного дворца и слуги в ужасе шарахались, склоняясь в поклонах.              — Какие покои заняла Мехрибан Султан? — вопросил грозно падишах у Элдиз-калфы, проходя мимо гарема. Служанка попалась ему на пути со стопкой белья. Наложницы готовились ко сну и стелили на пол тонкие постели.              — Госпожа заняла свои старые покои, мой султан, — ответила калфа, и падишах поспешил к ним, желая покарать жену, которую, как выяснилось, совсем не знал. Он и подумать не мог, что Мехрибан способна на злодеяние, привык видеть ее тихой, незаметной, слабой и нерешительной. Впрочем, она уже несколько лет жила в Амасье, но разве за пять лет характер может так измениться? Где-то в глубине души Мехмед понимал причины бездействия Мехрибан. Им всем преподавали законы империи, они все знали, что могло случиться в случае смерти султана… Шехзаде — соперники друг другу, даже до введения закона Фатиха так было. Отмена закона не могла за день сломить столетние устои.              — Дорогу! Султан Мехмед Хан Хазретлери, — объявила стража, состоящая из евнухов. Перед мужчиной распахнули двери в опочивальню, в которой с отъездом Мехрибан в санджак никто не жил.              Султан Мехмед вошел в опочивальню второй, точнее уже первой жены и застал ее вместе с сыном. Они оба, мать и сын, склонились в поклонах и опустили черноволосые головы.              — Оставь нас, Ферхат, — велел султан Мехмед, впившись взором жену, лицо которой было обезображено ядом. Скорее всего снадобье, которым Айнур натёрла подушку фаворитки, содержало кислоту… Что еще способно оставить такие глубокие шрамы?              — Повелитель, — вдруг заговорил шехзаде, подняв голову. — Матушка плохо себя чувствует после того, что увидела в саду. Видит Аллах, она так испугалась, что растерялась от ужаса, — увещевал шехзаде Ферхат, глаза которого лихорадочно блестели. Он глядел ему в глаза и лгал… От осознания этого гнев разгорелся еще сильнее. Мехмед не любил, когда жены прятались за детей.              — Оставь нас, Ферхат, — повторил султан Мехмед, приблизившись к сыну. Шехзаде натужно проглотил вставший в горле ком, после чего покосился на мать.              — Ступай, сынок, — улыбнулась сыну Мехрибан, отчего ее лицо стало еще уродливее. Шехзаде Ферхат удалился, двери за ним захлопнулись, и Мехмед подошёл к жене, крадучись, словно хищник.              — В этом дворец невинные не выживают, — заговорил падишах негромко. Он глядел в голубые глаза жены и видел в ней страх, который султанша всеми силами пыталась спрятать. Или она просто под впечатлением от его власти, или ей есть, что скрывать. — Раз ты смогла дожить до своих лет, то невинность в тебе давно умерла, не так ли?       — Не понимаю о чем вы, мой господин, — дрогнувшим голосом сказала Мехрибан, отводя взгляд голубых глаз. Мехмед подошел почти вплотную, зная, как его близость действует на людей. Он коснулся пальцами подбородка жены, вынуждая ее смотреть ему в лицо.              — Не понимаешь? — спросил Мехмед спокойно. — Райхан утверждает, что ты молча наблюдала за муками Орхана, пока тот боролся за жизнь, что ты ждала, как стервятник, когда мой сын умрет…              — Райхан Султан переволновалась, от страха ей многое могло привидеться, — проговорила Мехрибан Султан. Мехмед скользнул рукой ниже от ее подбородка и положил руку на тонкую шею жены. Султанша тяжело задышала, а в глазах ее заблестели слезы. Сколько раз он заставал ее в слезах? Когда-то именно плаксивостью она его оттолкнула… Или, быть может, причина в безобразных шрамах, оставленных Айнур?              — В самом деле? — с ядом в голосе вопросил Мехмед. — Если я узнаю, что ты причастна к случившемуся, или еще к чему-то, то от тебя даже пепла не останется, Измир, — глядя жене в глаза, проникновенно прошептал султан Мехмед Хан. — Отправляйся в Амасью, я не желаю тебя видеть во дворце.              Решив, что с нее достаточно, султан покинул покои жены и столкнулся с сыном, который тут же ему поклонился. Конечно, похвально, что Ферхат так волнуется за мать, но почему-то Мехмеда это разозлило.              — Помоги матери собраться, шехзаде, завтра утром она отправится в Амасью, — велел падишах, Ферхат, к счастью, был слишком труслив, чтобы возразить. Махмуд бы вступил в перепалку и все закончилось бы скверно. Повезло, что не все его сыновья воинственны, вспыльчивы и упрямы.              Помимо воли ноги привели Повелителя к покоям Назрин-хатун, которая занимала все больше и больше места в его сердце и разуме. Мехмеду казалось, что рядом с ней он вновь обретает покой.              — Повелитель, — девушка встала с ложа, на котором сидела до его прихода. Глаза фаворитки были красными, словно она плакала.              — Почему ты в слезах, Назрин? — спросил Мехмед, подходя к девушке. Он коснулся рукой нежных щец фаворитки и заглянул в ее голубые глаза.              — Пустяки, мой господин, — ответила Назрин. Она постепенно привыкала к гарему, выучила правила, не дерзила, не вступала в конфликты с наложницами и членами его семьи. Назрин была умной женщиной, что особенно нравилось Мехмеду. Еще она упрямо училась писать и читать, в чем ей помогали учителя, нанятые Мехмедом.              — И все же? — спросил падишах. Его редко волновали чувства других людей, не членов семьи. Но Назрин была особенной в его глазах. Мехмед сел на кровать наложницы и потянул ее за собой, посадил себе на колени и уткнулся носом в светловолосую макушку. От волос хатун пахло корицей, что особенно ему нравилось.              — После выкидыша, устроенного Хандан Султан, все шепчутся, что я бесполезна, — заговорила Назрин, обнимая султана в ответ. — Я уже полгода делю с вами постель, мой султан, но никак не могу понести. Неужели проклятье Хандан Султан перешло ко мне?              Султан Мехмед тяжело вздохнул. Народ шептался, что он проклят. Наказан за злодеяния и грехи, что с ним прервётся османский род, что он — худшее, что случилось с империей. Злые языки не умолкали, стоило отрезать один, как появлялись еще и еще. Сплетням не было конца. Выкидыши Хандан только усугубили ситуацию, а после рождения шехзаде Умута ситуация стала в тысячи раз хуже. Шепот змей возобновился.              Мысли о шехзаде Умуте рождали в сердце печаль и тоску. Мальчик родился прежде срока, полуслепой и глухой, он брал грудь только у матери, ел мало, почти не рос, имел видимые дефекты внешности. Роды едва не убили Халиме Султан и от ее былого крепкого здоровья не осталось и следа. Госпожа никак не могла оправиться, и лекарь говорил, что новая беременность убьет ее. Султан Мехмед уважал жену, она была умной женщиной, хорошей матерью, и из уважения он больше не делил с ней ложе. Да и время вместе они больше не проводили, как прежде. Халиме Султан не отходила от сына, даже Мустафа и Амаль отошли на второй план.              — Нет никакого проклятья, Назрин, — сказал султан Мехмед обнимая фаворитку. — Хандан теряла детей из-за слабого здоровья и привычки лить слезы. Умут родился больным из-за лихорадки, что сразила Халиме Султан… Не думай о проклятье, Назрин, в срок ты родишь мне сына…              — Дочь, — вдруг сказала девушка, и Мехмед удивился. Обычно наложницы, что посещали его покои грезили о сыне. — Я хочу дочь, с вашими глазами, мой султан.              — Один Аллах знает, кто у нас родиться, — улыбнулся султан Мехмед, поглаживая фаворитку по спине. Назрин прильнула к нему, ища защиты и поддержки. Сколько женщин точно так же прижимались к нему ночами?              — Надеюсь, это случится прежде, чем ваша благосклонность иссякнет, — вдруг молвила фаворитка. — У меня хотя бы останется частичка вашей души, — в голосе наложницы звучала тоска, и Мехмед ощутил горечь. Он хотел бы переубедить ее, сказать, что ему никто другой не нужен, что он ее любит. Но говорить о любви, когда ее нет — удел низких и жестоких людей. Мехмед не любил своих женщин, кроме Амрийе Султан. Никому из них он не говорил о любви, никому не посещал стихи, не клялся в верности. Это наложницы вбивали в свои головы, что он их любит, в то время, как его влекла похоть и страсть.              Гюльбахар Султан будучи совсем юной девушкой говорила служанкам и подругам, что он влюблён в нее, Мехмед лишь посмеивался и закатывал глаза от раздражения. Мехрибан Султан любила его и почему-то решила, что он должен полюбить ее в ответ. Айнур Султан требовала его внимание и любовь, но так и не поулчила. Хандан Султан, которая привлекла его весёлым нравом упрямством, нравилась султану достаточно сильно. Но он ее не любил. С ней было хорошо, тоска затихала, ненависть сходила на нет, низменные черты притуплялись. Хандан верила в их любовь, не видела очевидных вещей, как иначе объяснить причину столь глупых действий? Хандан верила в его чувства, думала, что он простит ей содеянное.              Назрин замерла в его объятьях, словно ждала ответа, ждала, что он начнёт ее переубеждать. Несмотря на самостоятельность и внутреннюю силу, хатун оставалась молодой женщиной, мечтающей о любви.              — Ты уже поужинала? — спросил султан у фаворитки.              — Нет, мне совсем не хочется, — ответила она тихим голосом, после чего, отпрянув, поцеловала его. Мехмед с жаром ответил на поцелуй. Он привык проводить ночи с женщинами и не видел смысла отказываться от близости, которая даровала ему удовольствие и покой.