Перекрестки судеб

      

Османская Империя. Июль 1603 года. Топкапы.

             Солнечные лучи играли в россыпи аметистов, украшающих лиф платья. Дильруба не без удовольствия глядела на отражение в зеркале. Прежде она считала, что привычка следить за внешностью — удел гаремных женщин, стремящихся угодить хозяину. Но теперь понимала, что в этом нет ничего плохого. Ее свадебное платье было сшито из фиолетовой парчи, слишком тяжёлой для девушки ее лет, но тем не менее ткань очень нравилась Дильрубе. Матушка, не будь она занята болезненным Умутом, не одобрила бы ее выбор, посоветовала бы заменить парчу на шелк. Но свадьба-то была у Дильрубы, значит, и мнение Халиме Султан не имело роли в подготовке.       Стоило ей подумать о матери, как на лицо слутанши легла тень. Халиме Султан была слишком занята заботой о больном ребёнке, чтобы интересоваться остальными своими детьми. Она не участвовала в подготовке, не помогала выбрать наряд и украшения дочери, не помогала в организации празднеств в городе, не раздавала рабыням в гареме золото, не участвовала в выборе убранств дворца Давуда-аги и Дильрубы. Халиме Султан была слишком удручена болезнью сына. Рождение искалеченного ребёнка словно сломало ее и погасило в ней волю к жизни. Султанша не покидала покоев, почти никого не принимала, видимо, боялась, что посетитель нарушат покой Умута и он заболеет пуще прежнего. Амаль Султан и шехзаде Мустафа видели мать только за ужином и то не долго и не каждый день. Все это ввергало их в тоску.              Дильруба раньше могла разозлиться на столь явное пренебрежение. Но жалость к матери и любовь пересиливали ревность и обиду. Матушка итак слишком сильно уставала. Служанка подвела смесью сурьмы и золы глаза султанши, сделав их ярче и выразительнее, затем нанесла на чуть приоткрытые губы помаду.              Двери в опочивальню отворились, и Дильруба вся затрепетала от ожидания. Она хотела увидеть мать, надеялась, что Халиме Султан почтила ее присутствием в столь важный для нее вечер. Уже завтра султанша покинет Топкапы, чтобы начать новую жизнь рядом с мужем.              Однако улыбка, только-только тронувшая губы Дильрубы, померкла, когда она в отражении зеркала увидела старшую сестру, облачённую в роскошное платье со шлейфом неизменного кроваво-красного цвета. От цвета наряда волосы Ханзаде Султан тоже казались красными. Султанша в этот вечер изменила себе, не стала укладывать волосы в причёску, а велела их завить. Теперь блестящие огненные локоны лежали на ее плечах, скрытых тканью платья.              — Ты прекрасна, сестра, — растянув вишнёвые губы в тёплой улыбке, которая озарила ярко-сине глаза, сказала Ханзаде, подойдя к невесте.              — Благодарю, Ханзаде, ты весьма добра, — ответила Дильруба, обернувшись к сестре, которая встала рядом с ней, рассматривая ее внимательным взглядом. Ханзаде улыбалась. Следом за султаншей вошла девушка, облачённая в скромный наряд, очевидно, служанка. Она в руках держала коробочку, оббитую красным бархатом.              — Давай я помогу вам с причёской, — предложила старшая сестра, и Дильруба кивнула. — Но сперва преподнесу тебе подарок, Зейнеб, — Ханзаде кивнула служанке, которая тут же приблизилась к ним и открыла шкатулку. На подушке из красного бархата лежал золотой браслет, украшенный чередующимися бриллиантами и аметистами. — Тебе всегда нравились эти камни, -усмехнулась Ханзаде, заметив, как вспыхнули глаза Дильрубы.              — Благодарю, сестра, — дрогнувшим голосом сказала Дильруба и позволила Ханзаде надеть ей на руку браслет. Ханзаде слыла не особенно чувствительным человеком, поэтому любое доброе слово и дар от нее становились особенными.              После этого сестры прошли к дивану, и Дильруба села. Ханзаде зашла ей за спину и взяла в руки деревянный гребень.              — Не думала, что ты умеешь делать причёски, — сказала Дильруба, пытаясь избежать тягостного молчания.              — Я тоже, — усмехнулась Ханзаде кончиками губ. Ее глаза озарило светом, что очень ей шло. — Но, став матерью двух дочерей, пришлось учиться. Дефне временами бывает очень упряма. Бывает, я переплетаю причёску до тех пор, пока ей не понравиться. Хюррем не отстаёт от сестры. Какое счастье, что Абдулла родился мальчиком.              То, каким тоном Ханзаде говорила о детях, поразило Дильрубу. Она была прекрасной матерью, слова ее пронизаны любовью и лаской. Дильруба почему-то боялась, что не сможет стать хорошей матерью. Она не верила, что сможет любить кого-то сильнее себя. Даже Давуда.              — Когда ты поняла, что любишь Дефне? — спросила Дильруба с любопытством. Они с сестрой не были близки, как прежде. Все-таки Ханзаде всегда была далека. Султанша управляла собственным дворцом, вакфом покойной Хасеки Хюррем Султан, заботилась о муже и детях, еще и управление императорским гаремом отца легло на ее плечи. И со всеми обязанностями Ханзаде справлялась блестяще.              — Хотела бы сказать, что полюбила ее сразу, как узнала, что беременна, но нет, — рассказала Ханзаде удивительно доверительным тоном. — В первую беременность я вообще не понимала, что со мной происходит. А печальная участь моей матери стояла перед глазами и страшила. К счастью, я смогла родить дочь. В первое время я вообще не понимала, что мне делать с ребёнком. Боялась брать ее на руки, навредить, но бабушка смогла развеять мои страхи. Я полюбила ее значительно позже, где-то через три луны.              — Как ты это поняла? — не унималась Дильруба.              — Просто осознала это, когда склонилась над колыбелью проснувшейся дочери. Дефне заулыбалась, увидев меня. И я поняла, что ради этой беззубой девочки уничтожу мир, если ей что-то будет угрожать, — рассказала Ханзаде Султан, ее ловкие пальцы заплетали волосы Дильрубы, и та глубоко задумалась.              — Боюсь, что я стану плохой матерью, — поделилась Дильруба и запоздало прикусила язык.              — Тебе кажется, — возразила Ханзаде. — Я вообще сомневалась в своей способности кого-то любить. Однако люблю же.              От слов сестры на сердце отлегло. Через некоторое время двери вновь с грохотом отворились. Дильруба вздрогнула и покосилась в сторону вошедших.              — Матушка, мы тебя потеряли, — звонко вскрикнула Дефне Султан, черноволосая и темноглазая, как и ее отец. Султанша по случаю торжества была облачена в тёмно-красное платье, которое подчёркивало цвет ее глаз и волос, а так же смуглость кожи.              — Куда я от вас денусь? -со смешком спросила Ханзаде, и Дильруба удивилась, насколько тёплым и довольным был ее голос.              — Мама, а Абудлла не слушается, — пожаловалась Хюррем Султан, похожая на мать внешне. — Он не делится игрушкой, подаренной дедушкой.       — Сколько раз говорить не «дедушка», а «повелитель», — мягко возразила Ханзаде, и Дильруба усмехнулась. Дети непосредственны и невинны. — Абдулла, сынок, с сёстрами нужно делиться.              — Не хочу, — возразил мальчик, прижимая к себе подаренную игрушку. В голубых глазах его царило упрямство. Он для грозности топнул ножной, и Дильруба подумала, что ее сын будет таким же. Возможно, даже лучше.              К счастью, причёска вскоре была завершена и настал черёд надевать корону и платок. Дильруба встала с дивана и подошла к зеркалу. Увиденным она осталась довольна. Покосившись на дверь, султанша поникла.              — Она обязательно придет, — проговорила Ханзаде, заметив ее взгляд. — У Умута поднялся жар, к нему был отправлен лекарь Повелителя.              — О, Аллах, за что брату такие мучения? — спросила в отчаянье Дильруба. Она хотела, чтобы матушка была рядом с ней в этот день, но понимала, что малышу Умуту она нужнее.              Ханзаде не ответила. Она и сама, видимо, не понимала, почему страдает невинный младенец.              — Инашалла, ты будешь счастлива, Дильруба, — сказала рыжеволосая султанша. Даже ее дети, которые прежде носились по покоям, создавая беспорядок, затихли. — Помни, что ты дочь султана Мехмеда III… Помни, что ты моя сестра. Если Давуд-ага будет плохим мужем, то я найду способ его… успокоить, — тоном, не сулящим ничего хорошего, молвила Ханзаде Султан, вздёрнув подбородок.              Дильрубу пробрал холод. Она поспешила обернуться лицом к сестре.              — Спасибо, — сказала Дильруба. Она ценила слова сестры, ее поддержку. Очень кстати вспомнились слова Махмуда, сказанные накануне за ужином: «Если он будет плохим мужем, я подарю тебе его сердце».              Ханзаде не была человеком, который дает и забывает обещания. Значит, у Дильрубы есть защита в ее лице. Сестра улыбнулась и велела служанке принести корону, после чего взяла ее в руки и надела на голову Дильрубе. Затем настал черёд фиолетового платка, в то платью.              — Я желаю тебе счастья, Дильруба, — какой-то грустной улыбкой сказала Ханзаде Султан. О чем она думала? О своём браке с Касимом-пашой? Но паша не был старым, оставался все еще привлекательным мужчиной. Впрочем, сердцу-то не прикажешь.              

Покои Саадат Султан. Топкапы.

             Она держала на руках сына, который гомонил на понятном только ему одному языке и пускал слюни. Их-то в последнее время стало больше. Причиной служили режущиеся зубы. Саадат в волнении коснулась губами лба сына, но с облегчением поняла, что жара нет.       — Селим хорошо кушает? — спросила в волнении султанша у кормилицы, Элиф-хатун, которая прибыла с ними во дворец из Амасьи. Саадат сама хотела бы кормить сына, но по правилам гарема запрещено. Ребенок вкушал материнское молоко лишь раз, а после ему находили кормилицу. Мать заставляли пить отвары, туго перевязывали ей грудь, чтобы молоко поскорее пропало. Только после этого она могла снова начать посещать покои господина, делалось это, чтобы наложница поскорее понесла вновь.       «Как будет мне это грозит», — думала в гневе Саадат. Шехзаде Ферхат ее видеть и знать не желал. К тому же Саадат до сих пор помнила, как он едва ее не придушил в гневе. Обжигающе горячая хватка на запястье, бешеные синие глаза, словно сама смерть глядела в душу, до сих пор были частью ее кошмаров. А уж то, как шехзаде хотел выслать ее сразу после родов, даже ребёнка не показал, отвращало сильнее.       Нет, довольно с нее любви и власти. Ни один титул не стоит разлуки с ребёнком. Будучи беременной Саадат думала, что у нее есть шанс вернуть расположение господина. Она была наивной, еще шла на поводу ревности и злости, задирала Махфирузе, не понимая, что ее положение неустойчиво.       «Пусть шехзаде любит и строит семью с кем-то другим. Моя семья — это мой Селим», — решила для себя Саадат, и с тех пор занималась только ребёнком, наследником шехзаде Ферхата.       — Почему ты еще не готова? — спросила вошедшая в опочивальню султанши Асхан Султан, ставшая за последние месяцы ей подругой. Саадат хотела встать, но Асхан взмахнула рукой, давая понять, что формальности могут быть опущены.       — Селим капризничал, — солгала Саадат. На самом деле она не хотела спускаться в гарем на праздник. Ее пугало такое скопление людей, да и ребёнка оставлять одного страшно. Вдруг что-то случиться с Селимом? Она же не переживет.              — Дай его мне, — велела Асхан Султан, облачённая в светло-голубое закрытое платье. Саадат удивлялась тому, как изменилась госпожа. Раньше от нее исходило тепло, теперь лишь холод. Взгляд Асхан теплел только, когда она возилась с Селимом.              Саадат Султан передала сына в руки госпожи, и Селим заулыбался, увидев знакомое лицо. Он узнавал Асхан Султан, в отличии от шехзаде Ферхата, который редко навещал их. Да и то Ферхат видел сына только спящим. Он больше времени проводил с Алджан Султан, что расстраивало Саадат.              — Какой славный, — улыбнулась Асхан Султан и поцеловала румяную щеку ребёнка, Селим вновь засмеялся. Он был улыбчивым малышом, и Мехрибан Султан говорила, что этим он пошёл в отца. Пожалуй, это единственное, что он взял от шехзаде Ферхата. Селим внешне от пяток до златоволосой макушки был похож на мать. — В гареме уже все собрались. Пора идти и нам, — немного погодя сказала Асхан Султан и передала шехзаде в руки кормилицы, стоящей в стороне.              Они вместе, две султанши, госпожа и рабыня, светловолосые и светлоглазые, спустились в ташлык, где уже во всю играла музыка и танцевали наложницы. Асхан Султан уверенно прошла к султаншам династии, сидящим за столом. Во главе стола, на возвышении расположилась пожилая Валиде Дефне Султан, облачённая в тёмно-синее наглухо закрытое платье. Саадат, не знающая никого, чувствовала себя неуютно, но старалась не отставать от Асхан Султан, которая почему-то ей благоволила.              Саадат поклонилась султаншам, улыбаясь кончиками губ. Она всеми силами пыталась показать им, что безобидна. От ее гордыни не осталось и следа. Страх потерять сына делал ее покорной и тихой. Сев подле Асхан Султан, Саадат устремила взор на танцующих наложниц, как вдруг почувствовала на себе пристальный взор. Обеспокоенно нахмурившись, она огляделась и увидела сидящую за столиком, с другой стороны от нее, Нурефсун Султан. Почему она так смотрит на нее? Словно Саадат забрала что-то, что принадлежало лишь ей одной.              Отогнав дурные мысли, юная султанша снова начала глядеть на танцы наложниц, облачённых в открытые наряды. Когда к празднику подоспели Дильруба Султан в сопровождении матери и сестры, музыка стихла. Наложницы и простые фаворитки встали и склонились в поклонах, как требовали традиции.              — Дильруба, как ты прекрасна, — вскрикнула Дефне Султан растроганным голосом, в ее карих глазах заблестели слезы. — Да хранит тебя Аллах от дурного глаза.              — Благодарю, бабушка, — непривычно эмоционально вскрикнула невеста. Видимо, она была довольна будущим мужем.              — Халиме, как здоровье моего внука? — спросила Дефне Султан, обратив взор на невестку. Мать госпожи, которую выдавали замуж, выглядела измученной и уставшей. Даже роскошное зелёное платье, расшитое золотой нитью и золотая корона в чёрных волосах не могли скрыть этого.              — Лекарь дал Умуту отвар, — рассказала Халиме Султан спокойным тоном, излишне спокойным для матери слабого и больного ребёнка. Саадат сочувствовала ей. Она была матерью и не представляла жизни без сына. — Он должен проспать до утра. Я пришла ненадолго, чтобы поддержать дочь. После вернусь к сыну.              Халиме Султан села на большую подушку подле дочери. К ней тут же поспешила Амаль Султан, светловолосая девочка в нежно-розовом платье, которая заискивающе глядела в лицо матери. Но Халиме Султан отвечала ей измученной улыбкой, выжатой и фальшивой.              Очень скоро к торжеству присоединились Айлин Султан вместе с воспитанницей Нурбану Султан, дочерью Хюмашах Султан, которых прежде видела Саадат. Мельком, но видела. Четвертую прибывшую султаншу в красном платье, подчёркивающем ее смуглую кожу, темно-карие глаза и длинные завитые чёрные волосы Саадат не знала.              — Кто это? — спросила она шёпотом у Асхан Султан, которая неспешно пила щербет из кубка.              — Бахарназ Султан, — сказала Асхан Султан на ухо наложнице. — Жена покойного великого визиря Кара Аяза-паши, — Саадат Султан глядела на Бахарназ Султан, которая в числе прочих гостей расположилась за накрытыми столами. Молодая, но не юная женщина, не держала траур, видимо, мужа она не любила. — Удивительно, что она почтила нас присутствием, обычно Бахарназ нелюдима.              Слова Асхан Султан звучали ровно, без негативного оттенка. Она просто констатировала факт. Саадат разглядывала Бахарназ Султан, она питала слабость к привлекательным внешне людям. Жена покойного великого визиря обладала приятной внешностью: тёмными глазами, которые казались чёрными, их обрамляли длинные ресницы, кожа ее была смуглой, чёрные волосы блестели в свете свеч, а само лицо с высокими скулами и пухлыми губами было запоминающимся. Еще больше ее красила улыбка.              Бахарназ Султан пританцовывала в такт музыке, и не обращала на взгляды, обращённые к ней, никакого внимания.              — Прежде она не отличалась весёлым нравом, — шепнула Асхан Султан. — Видимо, Аяз-паша был отвратительным и ужасным человеком, раз никто не сожалеет о егор участи. Отец справедливо его покарал, — Саадат ощутила пробирающий душу холод. Асхан Султан, бывало, говорила о страшных вещах совершенно спокойным и даже безразличным тоном. Бывала ли она такой прежде?              Спустя некоторое время музыка вновь стихла.              — Внимание! — закричал чёрный евнух, охраняющий гарем. — Султан Мехмед Хан Хазретлери!              Присутствующие, кроме матери правящего султана, встали со своих мест и склонились в поклонах. Саадат Султан сжалась и опустила белокурую голову, боясь привлечь внимание. Султан Мехмед, владыка трех континентов, тень Всевышнего на Земле, заложив руки за спину приблизился к членам семьи.              Саадат робко подняла взгляд, не удержавшись от любопытства. Говорили, что падишах жестокий тиран, не жалеющий никого. Саадат скользнула взглядом по лицу Повелителя, и подумала, что когда-то он, вероятно, был весьма красив внешне. Понятно, в кого шехзаде Ферхат пошёл красотой… и дурным нравом.              — Приветствую вас, султанши, — произнёс Повелитель спокойным и даже доброжелательным тоном.              — Здравствуй, мой лев, — сказала звонко Дефне Султан, одарив государя ласковой улыбкой.              «Когда-нибудь, если так будет угодно Всевышнему, я точно так же буду приветствовать сына, будучи Валиде Султан», — подумала Саадат и закусила губу, боясь, что кто-то узнает ее мысли.              — Моя Дильруба, свет моих очей, — заговорил Повелитель, глядя на третью дочь, которая смотрела на родителя со смесью почтения и восторга. Из дочерей султана Мехмеда только она походила внешне на родителя. Слухи не лгали. Саадат ясно увидела их внешнее сходство. Вот только красота Дильрубы Султан скорее пугала и отталкивала. — Уже завтра вечером ты покинешь дворец, отправишься в новую жизнь и я, как твой отец, молю Всевышнего, чтобы брак твой был счастливым, — спокойный голос Повелителя разносился по гарему. Он словно делал над собой усилие, чтобы сказать столь важные и тёплые слова дочери. Присутствующие внимали словам падишаха, не смея нарушать тишину. Дильруба Султан и вовсе глядела на родителя сквозь пелену слез, и Халиме Султан сжала руку дочери в поддержке.              Саадат вдруг ясно поняла, что завидует их отношениям. Ее матушку убили при набеге, как и отца и дядю. Братьев и сестёр, должно быть, постигла та же участь. Теперь она — рабыня, и даже ее жизнь отныне ей не принадлежала. А как же хотелось быть под защитой семьи, выйти замуж и получить благословение отца и матери… На глаза навернулись слезы.               — Ага, подойди, — велел султан Мехмед все так же не повышая тона. Он был уверен, что его словам внимают и его желания исполнят. Чёрный евнух, стоящий прежде в стороне с ларцом в руках подошёл и открыл деревянную крышку. — В честь свадьбы я дарю тебе эту брошь, Дильруба, чтобы ты помнила о крови, текущей в твоих жилах… — Повелитель взял в руки брошь и показал ее присутствующим. — Тюльпан — символ Османской Династии, не забывай, кто ты.              — Не забуду, — прошептала надломленным голосом Дильруба Султан, когда ее царственный отец прикрепил брошь к ткани ее платья.              — Прими в дар и этот кинжал, — молвил Повелитель и достал из ларца небольшой кинжал, рукоять которого была украшена позолотой и самоцветами. — Я не всегда буду рядом с тобой, но хочу, чтобы у тебя было чем защитить себя.              Повелитель, глядя в глаза дочери, вложил кинжал в ее маленькую ладошку.              — Благодарю, — сказала Дильруба Султан. Султан Мехмед откинул от ее лица полупрозрачный платок и поцеловал дочь в лоб в отческой ласке.              — Будь счастлива, — велел султан Мехмед, и Дильруба Султан склонилась в поклоне. — Начинайте обряд, — приказал падишах, после чего покинул гарем под взорами членов семьи и наложниц.              Саадат смахнула с глаз слезы, и почувствовала, как ее руку сжала Асхан Султан. Встретившись с серым взором госпожи, Саадат грустно ей улыбнулась. Она благодарила небеса, что они в этом аду послали ей друга.              Началась ночь хны Дильрубы Султан, которая быстро смахнула с глаз слезы и взяла себя в руки. Султанша сидела рядом с матерью и улыбалась, что несказанно ей шло.              «Хоть кто-то будет любим», — думала Саадат Султан, испытывая одновременно с этим зависть и обиду. Почему одним все, а другим ничего?              — По традиции узоры из хны должна нанести замужняя, самая старшая женщина, счастливая в браке, — объявила Дефне Султан.              — Валиде Султан, окажите нам честь, — вдруг сказала Халиме Султан, обращаясь к матери султана, но та только грустно улыбнулась и покачала головой.              — Я потеряла мужа и господина двадцать лет назад, Халиме, — сказала Валиде Султан с тяжким вздохом. — Поэтому я не подхожу. Айлин, ты счастлива в брак почти двадцать лет, — обратилась она к родственнице, черноволосой и статной женщине с чёрными волосами, собранными в гладкий пучок и резкими чертами лица.              — Как вам угодно, султанша, — склонила голову Айлин Султан.              

Топкапы. Султанские покои.

      В султанской опочивальне было многолюдно, и шехзаде Махмуд чувствовал себя неуютно в этой обстановке. Такой скопление людей, как и их взгляды, давили на плечи, и шехзаде призывал на помощь все благоразумие, которое у него было.              Султан Мехмед Хан восседал на диване, за одним столом с ним расположились младшие сыновья, бледный и напуганный Орхан, все еще не отошедший от несчастного случая, что приключился с ним в саду, мрачный шехзаде Джихангир, который вот уже полгода показывал непокорность и бунтовал против отца-султана, слабый и бледный Ахмед и весёлый и непосредственный Мустафа.              Сам же Махмуд сидел за одним столом со старшими братьями и Давудом-пашой, который держался удивительно стойко, присутствуя на праздничной трапезе с государственными мужьями.              — Скажи мне, Давуд-паша, какого это жениться на султанской дочери? — спросил негромко Девлет-паша, бейлербей Анатолии, за которого Халиме Султан собиралась выдать дочь. Но Дильруба решила все за нее.              — Благодарю Аллаха за оказанную мне честь, — сказал Давуд-паша, который после казни Кара Аяза-паши, вошёл в Императорский Совет в качестве главного казначея.              — Помни, что твоей женой завтра станет султана династии, моя сестра, Давуд, — сказал Махмуд, глядя пристально на будущего зятя. Он надеялся, что они не ошиблись, позволив этому браку состояться. Если Давуд будет плохим мужем, Махмуду, как старшему брату, придётся решить этот вопрос. Главное, чтобы Дильруба не молчала, как Бахарназ Султан.              — Не волнуйтесь, шехзаде, — промолвил Давуд-паша, наклонив голову вправо. — Я сделаю все, чтобы госпожа была счастлива, — сказал он, улыбка тронула его губы, а карие глаза зажглись внутренним светом.              — Уповаю на это, — процедил Махмуд, который пристально смотрел на зятя.              — Как твои дела, брат? — спросил шехзаде Осман, привлекая внимание Махмуда.              — Я в добром здравии, — ответил Махмуд, обратив взор каре-зеленых глаз на старшего брата. Но… брата ли? Последние события изрядно его напугали и заронили зерна сомнений в его душу. Он снова и снова вспоминал слова пленника, схваченного Гедизом-агой, главным сокольничим. По словам предателя безъязычных убийц к нему подослал именно шехзаде Осман, чтобы избавиться от соперника на трон. Но неужели Осман решил действовать до смерти отца? Неужели настолько потерял разум и уверовал в собственную безнаказанность? Не похоже это на Османа — шептало сердце, верящее в братские узы. Но закон Фатиха все еще висел над ними. Осман мог устроить покушение.              «Он действовал бы тоньше», — думал Махмуд, глядя в глаза старшего брата, серые, как грозовые облака, очень похожие на очи Дильрубы. За спиной Османа армия, флот и народ, он любимец отца, его санджак ближе всего к столице. У него нет нужды устранять конкурентов при жизни отца. Можно сделать все законным путем — при воцарении, тогда-то все можно будет прикрыть общим благом.              Шехзаде Осман отвлёкся на беседу с Даматом Касимом-пашой, присутствующим на ужине. Касим-паша теперь второй визирь, правая рука нового великого визиря султанзаде Османа-паши. Они оба — сторонники шехзаде Османа.              — Ты так смотришь на брата, словно Осману пора опасаться за жизнь, — усмехнулся шехзаде Ферхат, толкнув слегка Махмуда в бок. Тот усмехнулся. Никому лучше не знать то, в чем Махмуд подозревал Османа. Нужно быть уверенным в полученных данных, прежде бросаться обвинениями. Отец не оценит голословных выступлений.              — Тебе показалось, Ферхат, — ответил Махмуд спокойно. Через некоторое время, когда обстановка стала невыносимой, а поток лести начал вызывать дурноту, Махмуд поспешил выйти на террасу. Подойдя к самым перилам, шехзаде хотел уже снять тюрбан, но не успел, услышав за спиной шаги. Обернувшись, Махмуд напрягся. Следом за ним вышел шехзаде Осман, облаченный в белые одежды, расшитые золотом. Серые глаза его глядели на Махмуда с неким подозрением.              — Решил воздухом подышать? — спросил он.              — Да, а то голова кружится от количества людей, — ответил Махмуд, наблюдая за братом, который подошёл к нему и встал рядом. Осман улыбался, но взгляд его оставался холодным и цепким, как у змеи. Шехзаде походил на отца-султана не только внешне. Иногда в Османе мелькало что-то пугающие и жуткое, что заставляло сердце испуганно замирать. Махмуд не хотел признаваться себе, что боится брата.              На некоторое время повисла тишина, и Махмуд не решался ее нарушить. Он хотел спросить прямо, причастен ли Осман к покушению. Но кто в таком признается? Быть может, если Осман причастен он начнёт отрицать свою вину слишком рьяно и невольно выдаст себя?              — Мне тяжело об этом говорить, Махмуд, — вдруг заговорил шехзаде Осман, оторвав взор от небосвода, усыпанного звёздами. Он взглянул на Махмуда, стиснув зубы. — Я доверяю тебе и не верю, что ты способен ударить меня в спину. Я все еще верю в кровные узы, связывающее нас.              — О чем ты? — нахмурился Махмуд, испытывая смутное волнение. К чему этот разговор?              — Я тебя ни в чем не обвиняю, Махмуд, — вздохнул Осман, тщательно подбирая слова. Он снял с головы белый тюрбан и положил его на диван, после чего пригладил рукой, увенчанной перстнями, вьющиеся русые волосы… — Но у правды есть границы, у лжи — нет. Каждая наша ложь в долгу у правды. А долги, рано или поздно, нужно платить…              — Я не понимаю тебя, — прервал поток мыслей брата Махмуд. Он был воином, а не политиком, не умел красиво говорить и убеждать, как Осман.              — На меня было совершено покушение зимой, — рассказал Осман, вздохнув. Махмуд об этом знал, матушка сообщила в письме. Отец рвал и метал от ярости, даже казнил парочку наёмников. — Прямо на священной земле, на ступенях мечети. Предатель не побоялся гнева Всевышнего, желая отнять мою жизнь. Я провел неделю без чувств, между жизнью и смертью. К счастью, Аллах решил, что еще рано.              — Мне жаль, — сказал Махмуд. — Нашли того, кто это сделал?              — Да, — мрачно изрёк шехзаде Осман, лицо его в миг утратило дружелюбное выражение и словно окаменело. Глаза стали ледяными, словно замёрзшая вода. Осман впился взором в глаза Махмуда, он словно навис над братом, давил авторитетом. — Глава наёмников, на которого вышел Рамиль-ага, назвал имя заказчика.              — Кто же это? — спросил Махмуд.              — Ты, — ответил Осман странно спокойным тоном, и кровь отхлынула от лица Махмуда, когда брат навис над ним коршуном. В глазах старшего шехзаде тлело что-то хищное, и Махмуд вдруг понял что стоит спиной к перилам, что его брат достаточно силен, чтобы столкнуть его вниз, на каменную дорожку. Падение может убить его. Рука дёрнулась к тому месту, где в ножнах висел кинжал, но… пусто. Махмуд даже не успел удивиться, когда Осман вдруг поднял руку с его кинжалом. — Это ищешь? — спросил он.              — Нет, — солгал Махмуд, удивляясь тому, как Осман быстро стащил его оружие. — Я не посмел бы тебе вредить, — глядя в глаза старшего шехзаде, сказал Махмуд. — Тогда ты должен тоже кое-что узнать. На меня так же совершили покушение. У наёмников отсутствовали языки, и Гедиз-ага нашёл купца, которые передал приказ убить меня…              — Дай угадаю… Приказ отдал я? — спросил со смешком шехзаде Осман, а после лицо его снова окаменело. — Я ни на мгновение не сомневался в тебе, Махмуд, поэтому и решил поговорить об этом. Очевидно, что кто-то играет за нашими спинами, хочет столкнуть нас лбами, чтобы мы друг другу глотки перегрызли. Нет страшнее войны, чем гражданская, нет кровавей войны, чем война между братьями.              — Что мы будем делать? — спросил шехзаде Махмуд мрачно. Он не понимал, кому это выгодно. Неведение заставляло его злиться.              — Расскажем отцу, — решил шехзаде Осман. — После свадьбы Дильрубы. Не будем омрачать всеобщую радость. Твой свидетель жив?              Махмуд покачал головой. Купец внезапно умер в темнице. Уснул и не проснулся. Кто-то его отравил, но вычислить предателя так и не получилось. Осман помрачнел, хмурясь. Махмуд понял, что и его свидетель отправился к Всевышнему. Проклятье!              — Решили уединиться? — раздался со стороны дверей звонкий голос шехзаде Ферхата. — Бросили меня на растерзание подхалимов, а сами беседуют, — усмехнулся он.              Махмуд мельком взглянул на Османа, лицо которого разгладилось. Нужно держать все в тайне — решил он. Шехзаде Осман подошёл к шехзаде Ферхату и похлопал его по плечу.              — Предлагаю сыграть в шахматы, Ферхат, — сказал наместник Манисы, отходя к дивану и садясь на него.              — Не откажусь, — усмехнулся Ферхат, садясь напротив брата.              — Давно не проигрывал? — с усмешкой поинтересовался Махмуд, зная, что в шахматах Осману нет равных. Он даже отца-султана обыгрывал.                     Один из павильонов на территории дворцового комплекса.              Стоило ему войти под своды павильона, как в его объятьях кинулась Нурефсун Султан. Шехзаде Ферхат, не снимая капюшона, сжал ее в объятьях, и уткнулся носом в макушку. Разлука была невыносимой и сводила его с ума.              — О, мой любимый, мой единственный, — шептала султанша, прижимаясь к нему. Она была значительно ниже и ей пришлось встать на цыпочки.              — Моя Наиле, — вздохнул Ферхат, испытывая безумный восторг, смешанный с волнением. Он понимал опасность, что несла эта связь, но не мог от нее отказаться. Нурефсун стала для него смыслом существования, ради редкой встречи с ней он и жил.              Шехзаде Ферхат, наклонившись, накрыл губы султанши своими, и она ответила ему со всем отчаяньем, что в ней плескалось.              — Жизнь без тебя подобна смерти, — шептала сбивчиво Нурефсун, когда шехзаде осыпал ее лицо поцелуями. Она глядела на него с обожанием и восхищением. Шахрият и Махфирузе смотрели так же… подумав о фаворитках, жаждуших его внимания и любви, Ферхат ощутил горечь. У него целый гарем покорных и красивых женщин, а он желал жену брата.              Мысли об Османе, как и всегда, вызвали отвращение к себе же. Глядя в глаза брата, Ферхат ощущал себя мерзко, но страх разоблачения делал весёлым и льстивым. Он всеми силами показывал Осману, что не опасен. Вот только Ферхат знал, что подобного унижения наследного шехзаде ему не простят. Отец будет в гневе, брат будет обижен, но Ханзаде не вспомнит о родстве…              — Я так скучала, — продолжала лепетать Нурефсун восторженно, пока Ферхат задирал юбки ее платья. — Думала рассудка лишусь, как хорошо, что мы снова вместе…              Шехзаде Ферхат, отстранившись, постелил на пыльный пол плащ. И они оба устроились на нем. Он целовал жену брата, но в голове мелькали мысли о брате, которого он предал, и это все портило. Ферхат зажмурился, когда Нурефсун всё-таки справилась с завязками и ее тёплые пальцы сжали его мужское достоинство. Он подался этому приятному чувству и кинулся в омут с головой. Нурефсун стонала от его толчков, дрожа в его объятьях, шептала его имя, молила не останавливаться да так, что шехзаде пришлось закрыть ее рот ладонью.              Он излил семя на живот султанши, боясь последствий в виде беременности. Слишком опасно. Махфирузе говорила, что отвары не способны предотвратить беременность. Закончив, шехзаде лёг на плащ, Нурефсун прильнула к нему, положив голову на его грудь.              — Хочу, чтобы так было всегда, — капризно сказала она. — Хочу, чтобы вы и Баязид были всегда рядом.              — Я тоже, — ответил Ферхат, не зная, что сказать.              — Он отнял у меня сына, — пожаловалась Нурефсун, и Ферхат нахмурился. — Забрал Баязида, сказав, что я не смогу его воспитать. Наш мальчик называет матерью рабыню Сафиназ, которая даже сына родить не может, — гневно шептала Нурефсун.              — Осман рано или поздно изменит решение, — не зная, как успокоить султаншу, сказал шехзаде. Он не имел права вмешиваться в решения брата. Да и как такое возможно без подозрений?                     

Топкапы. Покои Махфирузе-хатун.

             Махфирузе-хатун так и не смогла посетить праздник в гареме. Ее мучила дурнота, все же волнение и пренебрежение едой дурно сказывалось на ее здоровье. Еще и служанка, Гюль-хатун, которую она отправила следить за шехзаде Ферхатом, долго не возвращалась. Шехзаде сразу после ужина в султанских покоях куда-то направился, и Гюль, следящая за ним, отправила Махфирузе записку, которую женщина тут же сожгла, нутром чуя опасность.              Неужели Наиле — это султанша династии, свободная женщина? Но кто? Махфирузе перебирала варианты в голове. Нурбану Султан или Хюмашах Султан? Дочь какого-то столичного паши?              Женщина так и не смогла поужинать, ее едва не вырвало. Время тянулось ужасно медленно, а страх рос многократно. Алджан Султан, как назло, начала капризничать. Махфирузе пыталась утешить дочь, взяла ее на руки, но девочка плакала, и женщина сама не понимала почему, но испытывала желание разрыдаться тоже…              Алджан, к счастью, уснула, а к дурному самочувствию Махфирузе прибавилась головная боль. Женщина сидела в детской на тахте и качала колыбель со спящей султаншей, когда в детскую вошла Гюль-хатун. Увидев ее бледное лицо и напуганные карие глаза, Махфирузе не на шутку испугалась, поняв, что ее догадки оказались верны. Шехзаде увлёкся султаншей династии, свободной женщиной. Аллах, дай ей сил.              Гюль-хатун приблизилась к Махфирузе и, склонившись, прошептала ей на ухо:              — Шехзаде встретился с Нурефсун Ханум Султан, госпожа, — слова служанки калённым железом впились в сердце, и женщина задрожала от чувств, охвативших ее. — Они бли близки, как мужчина и женщина, я все видела, — продолжала убивать ее правдой служанка. — Шехзаде Баязид — сын шехзаде Ферхата.              Махфирузе зажала рот рукой, чтобы не закричать от боли и ужаса, охватившего ее. Нет, только не это. Все оказалось в тысячи раз хуже, чем она думала. Лучше бы шехзаде увлёкся свободной во всех смыслах женщиной, а не женой брата.              «Ханзаде убьет нас всех», — осознала Махфирузе и перед внутренним взором она ясно видела завёрнутых в саваны шехзаде Ферхата, шехзаде Баязида и шехзаде Селима.              Слезы хлынули из глаз наложницы. Почему он выбрал Нурефсун для любви? Почему, когда у него полный гарем красивых наложниц? Почему?! Неужели не понимает, какой опасности себя подвергает этой связью? Как он может ставить под удар их всех?              «Ханзаде не пощадит никого, ни Ферхата, ни детей, ни меня. Мы все сгинем, под землёй всем достаточно место», — в панике думала Махфирузе. Мелькнула мысль пойти в покои шехзаде и потребовать объяснений. Попытаться его образумить, указать на печальные истины… Но нет, слишком глупо.              Как назло проснулась Алджан Султан. Открыв голубые глаза, девочка захныкала. Махфирузе, пытаясь унять страх и сдержать слезы, встала и склонилась над колыбелью. Но перед глазами все поплыло.              — Госпожа! — вскрикнула испугано Гюль-хатун. А дальше женщину настигла темнота, она рухнула на ковёр рядом с колыбелью дочери, чудом ее не задев.              Утром следующего дня Махфирузе пришла в себя. Слабость в теле доставляла дискомфорт, во рту было сухо, а голова ныла. Хуже стало, когда она увидела шехздае Ферхата, который склонился над ней, поднес к ее губам кубок с молоком. Сделав глоток, она поморщилась. Меньше всего на свете ей хотелось видеть сейчас шехзаде, особенно теперь, когда правда стала ей известна. Лучше бы она и дальше не знала, кто эта «Наиле», будь она проклята.              — Моя Махфирузе, — произнёс нежно шехзаде Ферхат, и от его голоса сжалось сердце. Она по-прежнему его любила и не желала смерти. — Ты беременна, моля госпожа. Иншалла, родишь мне славного шехзаде. Я назову его Османом, в честь брата.              Махфирузе ощутила, как грудь стискивают рыдания. Слезы покатились по щекам. Как он может быть таким беспечным, совершая грехи? Почему он рискнут ими всеми? Ей, Алджан. Из будущим ребёнком.              — Тише, моя госпожа, что тебя так расстроило? — заботливо вопрошал шехзаде Ферхат, забравшись в постель. Он обнял ее и начал утирать слезы с щек наложницы, у которой не было другого выхода, кроме его постели.              — Я просто рада, это слезы счастья, — говорила Махфирузе, но она слышала звуки заупокойной молитвы по шехзаде Ферхату и его детям. Если правда вскроется — начнется война. Ни Ханзаде, ни Осман не просят Ферхату такого предательства.