Перекрестки судеб

      

Османская Империя. Лето 1603 года

      Празднование свадьбы Дильрубы Султан и Дамата Давуда-паши, которого государь указом ввел в Императорский совет к недовольству многих, как заметил шехзаде Ферхат, проходило в саду. И, хотя Махфирузе не имела желания присутствовать на торжестве, окружённая вниманием, она все-таки не могла пренебречь праздником в честь дочери падишаха. Это могли счесть дурным тоном.              Облачившись в платье из синего шелка, Махфирузе Хатидже-хатун в сопровождении слуг отправилась в дворцовый сад, разделённый ширмой на две половины.              — Валиде Султан, — поклонилась наложница бабушке шехзаде Ферхата, которая степенно восседала на возвышении в тени шатра. Дефне Султан обычно отдавала предпочтение нарядам из темных тканей, однако в этот солнечный день она изменила себе. Серебристо-серое платье было расшито золотом и украшено жемчугом, стоячий ворот скрывал ее шею, серебристые волосы были убраны в высокую причёску, которую венчала корона из жемчуга. Руки султанша спрятала за тканью перчаток, чтобы скрыть от посторонних глаз пятна. Век Валиде Султан стремительно клонился к закату, как однажды заметила Мехрибан Султан. Однако Махфирузе чувствовала, что Дефне Султан переживёт их всех. Эта женщина, которая родила и воспитала одного из самых жестоких правителей Османской Империи, была крепче стали.        — Ты почти опоздала, хатун, — улыбнулась Дефне Султан.       Махфирузе передёрнуло, точно так же улыбался падишах. Кто бы мог подумать, что он все-таки чем-то похож на мать, производящую совсем иное впечатление.              — Прошу простить меня, госпожа, — улыбнулась натянуто Махфирузе, ощущая дурноту. Слова Гюль-хатун все еще звучали в ее голове. — Ночью мне стало дурно, лекарша осмотрела меня… — взор наложницы помимо воли остановился на Нурефсун Султан, которая восседала на подушке за одним из столиков. Сафиназ-хатун, любимица шехзаде Османа, сидела рядом с ней, но ей не было дела ни до кого.              Нурефсун вскинула бровь, глядя на Махфирузе, и вздернула нос, словно кровь, текущая в ее жилах, как и законный брак, делал ее выше наложниц.              «Блудница, падшая женщина», — хотелось закричать Махфирузе, но она сдержалась, помня, что любое неосторожное действие или слово, брошенное не в то время и не в том месте, может стать фатальным для шехзаде Ферхата, которого наложница и любила и ненавидела одновременно.              — Упаси Аллах, что-то серьёзное? — спросила Дефне Султан, глядя на наложницу. В ней, в отличии от Мехрибан Султан, не было высокомерия и презрения к обычным рабыням. А слова звучали более чем искреннее.              — Я беременна, — ответила Махфирузе и, не удержавшись, взглянула на Нурефсун Ханум, которая побледнела, что в совокупности с ее смуглой кожей выглядело жалко.              — Иншалла, мой правнук родиться здоровым, — улыбнулась Дефне Султан.              — Да, Махфирузе, тебе, действительно, повезло, — вдруг заговорила Ханзаде Султан, сидящая справа от бабушки. В рыжих волосах султанши блестела бриллиантами корона, а роскошное платье из фиолетовой ткани, украшение золотой вышивкой, выделяло султаншу на фоне сестер и прочих женщин династий. Она держала себя, как королева, а не просто султанша династии. — В первый раз ты понесла спустя три года, во второй раз значительно быстрее. Но Алджан Султан родилась прежде срока и, как я узнала у лекарши, моя племянница часто болеет. Как бы ты не повторила участь Хандан Султан…              Имя Хандан Султан стало нарицательным, символом женской неудачи, глупости и слабого здоровья. Каждая беременность султанши заканчивалась смертью ребёнка…              — Дай Аллах, беда Хандан Султан меня минует, — ответила Махфирузе-хатун, опустив голову. В голубых глазах Ханзаде Султан она видела смерть шехзаде Ферхата и его детей. О, Всевышний, как ей выдержать это?              — Аминь, — улыбнулась Ханзаде Султан, но глаза ее остались холодными, полными презрения и высокомерия. Она не забыла, что Махфирузе ее предала ради себя.              Махфирузе села за один столик с Асхан Султан и с Саадат Султан, которая с рождением сына, набралась мудрости и терпения. Девушка, едва не потеряв ребёнка, научилась смирению, и теперь не доставляла никому проблем и хлопот. Мехрибан Султан была довольна ею, но шехзаде Ферхат презирал Саадат Султан, как и Махфирузе. Никто не простил Саадат покушения на жизнь Алджан Султан.              — Поздравляю, Махфирузе. — промолвила белокурая Саадат, облачённая в белое платье с развевающимися на ветру рукавами. Волосы ее венчал золотой обруч, голубые глаза были подведены сурьмой. — Дай Аллах родишь, наконец, шехзаде.              Махфирузе побледнела и нутро ее сжалось от ужаса. Ни один титул и власть не стоили риска. Ханзаде Султан не простила предательства, она верна шехзаде Осману, а шехзаде Ферхат потерял голову от страсти и предал брата. Махфирузе понимала, что тайное рано или поздно станет явным и начнётся война.              Еще она знала, что против шехзаде Османа у шехзаде Ферхата нет шансов. Осман, если верить слухам достаточно умен и хитер. Он хороший полководец. За двадцать пять лет жизни накопил неплохой опыт. За его спиной армия, народ и флот. Шехзаде Ферхат хоть и обаятелен, но во всем уступает брату. За ним никто не пойдёт.              «Как он мог так поступить?», — думала Махфирузе в отчаянье. Ей казалось, что она тонет в бездонном колодце, а дна все нет и нет. И вырваться из пучины не представлялось возможным. Что же ей делать?              Из размышлений наложницу вырвал радостный крик шехзаде Баязида, которого привели в сад на торжество. Он обогнал няньку и кинулся к столику, за которым сидела его мать.              — Мама! — кричал маленький шехзаде с широкой улыбкой на смуглом лице. Нурефсун Султан вся подобралась, увидев сына, но мальчик вопреки всему кинулся в объятьях Сафиназ-хатун. — Мама, мама! — смеялся он, обняв женщину за плечи.              Махфирузе не без злорадства заметила, как сникла Нурефсун Султан, в глазах которой вспыхнула обида и унижение.              «Поделом тебе, гадина. Это Аллах тебя покарал за блуд», — подумала наложница, начиная рассматривать шехзаде Баязида, которого Сафиназ-хатун усадила на подушку подле себя. Мальчик был самым обычным, весёлым, румяным, активным. Испод тюрбана выглядывали вьющиеся чёрные волосы, на смуглых щеках полыхал румянец, а чёрные глаза ребёнка были полны очарования. Не похож он на шехзаде Ферхата, хвала Аллаху, не похож.              — Как быстро растёт Баязид, — проговорила Ханзаде Султан, глядя на племянника. — Скоро станет великим воином, непобедимым и сильным, как и его отец.              Сафиназ-хатун подняла на госпожу взгляд карих глаз и улыбнулась.              — Благодарю, госпожа, — сказала она. — Шехзаде Осман велел подыскать в Манисе жеребёнка, достойного шехзаде. Сказал, что жеребёнок будет расти вместе с Баязидом. Они станут неразлучны и будут всюду вместе.              — Это обычай нашей семьи, Сафиназ, — заговорила Дефне Султан. — Когда я только-только родила Мехмеда, он был так слаб, что лекари сомневались, что он будет жить. Однако мой господин, мой Баязид, велел найти кобылу с жеребёнком и привести их в конюшню. Так и сделали, нашли лучшую кобылу и сильного жеребёнка. Жеребёнок начал расти и крепнуть, с ним начал расти и крепнуть и Мехмед. Сын назвал своего коня Повелителем, хотя я и была недовольна. «Разве ты не видишь, мама, что он повелевает ветром?», — говорил Мехмед на мое замечание. Мехмед любил этого коня и берег. Но на войну с Сефевидами он отправился верхом на нем. Повелитель его ни разу не подвёл и даже спас ему жизнь.              — Шехзаде Осман рассказывал мне эту историю, султанша, — промолвила Сафиназ-хатун, обнимая за плечи любопытного Баязида. — Султан Мехмед, как и его отец когда-то, подарил шехзаде чёрного жеребёнка, когда ему было пять и шехзаде был объявлен наследником престола.              — Да, Сафиназ, брат назвал его Завоевателем, — улыбнулась Ханзаде Султан. — До чего же своенравное существо, — посмеялась султанша. — Никого кроме Османа к себе не подпускает. Меня как-то даже попытался укусить, когда я пыталась его оседлать.              — В самом деле? — спросила Сафиназ-хатун. — Я заплетала его гриву, так же смогла его оседлать с позволения шехзаде.              — Видимо, Завоеватель чувствует, что ты часть души Османа, Сафиназ, — благосклонно сказала Ханзаде Султан. — Как Баязид назвал своего жеребенка? — поинтересовалась она.              — Малыш, — улыбнулась Сафиназ, и женщины заулыбались.              — Оригинально. Повелитель, Завоеватель и малыш, — молвила Ханзаде Султан, глядя на племянника. Махфирузе поняла, что ей жалко этого невинного ребёнка. Если кто-то узнает о его происхождении, Баязида вероятно казнят, как плод измены и предательства.              Шехзаде Осман, взойдя на престол, предпочтёт, чтобы ему наследовал сын от Сафиназ-хатун, а не ублюдок его брата и предательницы — жены.              Приход Дильрубы Султан в сопровождении слуг и матери отвлёк Махфирузе от мрчаных дум. Дильруба Султан села на большую подушку, и Халиме Султан расположилась рядом с ней, облачённая в зелёное платье, лишённое вышивки и прочих украшений. Махфирузе с сожалением заметила, что некогда красивая и яркая женщина сникла и постарела. Плечи Халиме Султан были скорбно опущены, спина сгорблена. Болезнь сына, видимо, сломала стержень в султанше.              — Как здоровье Умута? — спросила Ханзаде Султан негромко, обратившись к Халиме Султан.              — Так же, — негромко ответила Халиме Султан, лицо которой приобрело нездоровый сероватый цвет. В волосах ее, стянутых в простой узел на затылке, Махфирузе заметила первую седину.              — Сестра, я для тебя сшила платок, — произнесла Амаль Султан, золотоволосая, кареглазая, с румяным круглым лицом, полным очарования. Махфирузе глядела на одиннадцатилетнюю госпожу и думала, что через пару лет она превзойдёт в красоте всех своих сестёр. Амаль напоминала солнце, стоило ей появиться в саду, как на лицах людей заиграли улыбки.              — В самом деле? — звонко спросила Дильруба Султан. Амаль Султан кивнула и протянула сестре аккуратно сложенный платок. Невеста приняла подарок и развернула его. Платок был сделан из голубого шелка.              — Видишь эти узоры? — спросила Амаль Султан. — Мы с Ягмур выбирали их вместе, — взглянув мельком на дочь Райхан Султан, рассказывала Амаль. — Это ветви граната, символ женского начала и плодородия.              — Помимо прочего, гранат — символ союза мужчины и женщины, — вдруг сказала Асхан Султан, но улыбка так и не коснулась ее губ. Махфирузе вздрогнула, услышав голос госпожи. Как бы она не пыталась стать султанше другом, у нее не получилось. Сперва Асхан Султан была слишком погружена в своё горе, а потом Саадат, будь она неладна, родила сына, которого шехзаде Ферхат нарек Селимом. Асхан Султан больше благоволила Саадат Султан, а не Махфирузе, хотя с Алджан она возилась с удовольствием. — и символ материнства.              Повисла тишина, а на лицо Асхан Султан легла глубокая печаль. Она все еще не смирилась с гибелью сына и с тем, что матерью больше никогда не станет. Печальная участь.              — Благодарю, Амаль, он прекрасен, — сказала Дильруба Султан, и Амаль Султан просияла довольной улыбкой.              Торжество закончилось поздним вечером. Мазфирузе была рада вернуться в опочивальню к любимой дочери. От общества султанш и слуг у нее разболелась голова, а тошнота усилилась.              — Гюль-хатун, — позвала Махфирузе верную служанку, которая служила ей больше года. Шехзаде Ферхат отправил девушку в услужение Махфирузе после того покушения в хаммаме, вместо высланных в Старый дворец слуг Махфирузе.              — Да, госпожа, — поклонилась черноволосая юная служанка, которая знала тайну шехзаде Ферхата, которые могли стоить ему головы.              — Вели накрыть ужин. Шехзаде должен прийти, он обещал провести время с дочерью, — велела Махфирузе, глядя в глаза служанки, которая замялась. — Что не так? — спросила она раздражённо.              — Простите, госпожа, — пролепетала служанка. — Но шехзаде велел готовиться к ночи Шахрият-хатун. Я слышала, как Шекер-ага передавал ей приказ.              — Все ясно, — немного погодя ответила Махфирузе. — Оставь меня одну, — велела она и тяжело опустилась на тахту, словно марионетка с обрезанными нитями.              «Гюль-хатун тоже знает правду. Если она кому-то проговориться?» — с ужасом подумала Махфирузе и взглянула на дверь, за которой скрылась ее служанка. Вновь, как наяву, девушка увидела тело шехзаде Ферхата, завёрнутого в саван, рядом лежали два маленьких свёртка… Селим и Баязид, его сыновья… И еще один свёрток, совсем крошечный, больше подходящий новорожденному ребёнку…              Махфирузе в ужасе накрыла рукой свой плоский живот. Ребёнок под ее сердцем мог быть мальчиком, сыном. Если шехзаде Ферхат падёт, то утянет в могилу и его.       

Дворцовый сад. Топкапы.

             Он впервые присутствовал на подобном мероприятии, окружённый ложью и лестью. Лица чиновников лучились доброжелательностью и признательностью, но глаза их были настороженными, у кого-то даже испуганными. Похоже, им было что скрывать. Впрочем, как и Умаю-бею.              Умай-бей расположился за одним столом с отцом, Девлетом-пашой и великим визирем Османом-пашой, который приходился падишаху двоюродным братом. Султан Мехмед Хан и Осман-паша были похожи чертами лица, серыми глазами, вот только падишах выглядел старше своих лет. Не так-то просто нести бремя власти на своих плечах. Помимо этого, у Османа-паши волосы были чуть темнее, глаза не казались такими ледяными, а губы не были поджаты, выдавая скверный нрав.              — Осман-паша, что вы думаете о моем предложении? — спросил отец Умая, Фюлаге-паша, который уж год служил при дворе. Только спустя год он получил влияние, которое позволило ему сначала возвести старшего сына в наместники маленького и незначительного санджака, а затем и вовсе призвать его в столицу. Умай надеялся получить должность при султанском дворе. Им нужны были союзники для грядущего переворота. Конечно, шехзаде Селим многие и многие годы готовил почву для восстания, но власть все еще была сосредоточена в руках падишаха, который с каждым годом становился все более подозрительным. Действовать нужно тонко.                     Фюлаге-паша и Атике Султан, которая была советницей мужа по всем политическим делам, вынашивали надежду перевести всех своих детей в столицу. Ферахшад Султан вместе мужем находилась в Дибре, и Умай все еще не был доволен мужем сестры, хотя та в письмах убеждала его, что счастлива. Умай ей не верил. Сестра боялась его скверного нрава, боялась, что он что-то сделает с Исхаком-беем и об этим станет известно в столице. Уж что-что, а девиз «Семья. Долг и честь» все дети Фюлаге-паши и Атике Султан впитали с молоком матери.              Помимо сестер, Ферахшад, Дильназ и Мёге, у Умая имелось три младших брата. Алиаскару и Бахтияру было по восемнадцать, они делили вместе утробу матери и были неразлучны. Вместе они и служили Коркуту-бею, мужу тётушки Фатьмы Султан, второй дочери Гевхерхан Султан, в далёком Эрзуруме.              Третьему брату Умая, Саиду, было тринадцать лет. Он с десяти лет служил оруженосцем у шехзаде Селима, и Умай волновался о нем больше всего. Шехзаде Селим был скверным человеком, и юный Саид, известный мягким нравом и любовью ко всему живому, часто был свидетелем его жёсткости.              — Он ужасен, Умай. — взволнованно говорил Саид в тени маленького сада поздним вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Умай перед отъездом в столицу прибыл ко двору шехзаде Селима, чтобы засвидетельствовать почтение и получить распоряжения будущего государя.              — Тише, — боязливо оглядевшись по сторонам, шикнул Умай, волнуясь за безопасность брата. Даже на советах провинции он не чувствовал себя таким маленьким и незначительным. Ступив под своды дворца Селима, Умай попал в логово змей, ядовитых, коварных и опасных. — Никто не должен знать твоих истинных мыслей, — сказал Умай, глядя в чёрные и встревоженные глаза младшего брата. Зачем матушка позволила Саиду остаться подле Селима? Отец не принял бы решения. Если она была бы против.              — Он жесток, — шептал Саид на грани слышимости. — Он издевался над Дилавиз Султан, она так кричала, просила его не делать ей больно, а он лишь смеялся…              У Умая похолодело в груди. Затем его охватил жар ярости, когда он случайно представил на месте Дилавиз Султан другую женщину: более юную, но родную и прекрасную. Ферахшад. О, Аллах, если Исхак-паша жесток с его сестрой, он, Умай, повесит его на его же кишках.              — Воля Повелителя — закон — вот что сказала мне бабушка, когда я просил у нее помощи. — сообщил Саид. — Но он же еще не падишах, и одному Аллаху ведомо, станет ли он им.              — Никому не говори этих слов, Саид, — предостерёг брата Умай-бей, страшась грядущего. — Держи свои мысли при себе, — велел он. Саид сосредоточенно кивнул.              Из размышлений Умая-бея отвлёк голос Османа-паши, который смирил его внимательным взглядом серых глаз.              — Твой сын умён и силён, — сказал великий визирь. — Но, если он не придётся по вкусу Хюмашах, я не стану давить на дочь, — сказал он, и Умай невольно ощутил к этому человеку уважение. Осман-паша не стремился сделать детей пешками в жестоких играх за власть.              — Если вы окажете мне честь, Осман-паша, клянусь, я сделаю все, чтобы Хюмашах Султан была счастлива, — произнёс с расстановкой Умай, глядя тёмными глазами в глаза визиря. Тот кивнул и усмехнулся.              — Позвольте вмешаться в ваши беседы, — вдруг заговорил Девлет-паша, бейлербей Анатолии, несостоявшийся муж Дильрубы Султан. — Но, насколько мне известно, ваша воспитанница, Нурбану Султан, еще не помолвлена, а ей как раз шестнадцать лет, подходящий возраст для брака…              Умай-бей усмехнулся. Он подумывал предложить отцу Алиаскара или Бахтияра на роль мужа Нурбану Султан, раз уж нужно было приблизиться к престолу, но не успел. Ушлый Девлет-паша своего упускать не желал. Стать зятем династии — честь. У Повелителя больше не было дочерей подходящего возраста, а Осман-паша был возведён в великие визири… Почему бы не породниться с ним?              — Вы хотите свататься к Нурбану? — спросил с расстановкой Осман-паша. Девлет-паша кивнул. — Как и в случае с Хюмашах, на Нурбану я давить не стану. Если она захочет стать вашей женой, то станет.              Девлет-паша насупился. В их мире не было принято, чтобы решение принимала женщина. Дочерям, а уж тем более воспитанницам, обычно не давали выбора. Осман-паша, очевидно, любил дочь и воспитанницу да так, что не хотел лишать их права голоса. Разве это не достойно уважения?              Вскоре столичные чиновники и наместники ближайших провинций начали нести сундуки с подарками для новобрачных. Льстивые речи лились рекой. И Умай ощутил скуку, пока в поле его зрения не появилось два молодых человека, облачённые в совершенно одинаковые кафтаны чёрного цвета, цвета траура и печали. Они были не на много младше Умая, черноволосые, темноглазые, но один был более высок, чем второй.              — Кто это? — спросил Умай у отца шепотом.              — Гиреи. Мехмед и Шахин, — сказал Фюлаге-паша в тон сыну, который неотрывно глядел на молодых мужчин. Они приблизились к столу, за которым сидел падишах в окружении сыновей и склонились в поклонах. Следом за ними ступали два черных евнуха, которые несли тяжелый сундук. — Гости нашего Повелителя.              Умай подавил усмешку. Не гости, а заложники, пребывающие в этом почётном статусе уже два года. Именно столько прошло с неудачного восстания Девлета Гирея. Умай слышал эту историю, и она служила печальным примером роковых ошибок, отсутствия должной подготовки. Девлет Гирей смог собрать вокруг себя людей, но не смог их должным образом сплотить. Юность и вспыльчивость сыграли печальную роль не только в его судьбе, но и в судьбе его маленького сына.              — Долгих лет жизни вам, мой султан, — заговорил тот из Гиреев, что был выше и худощавей.              Султан Мехмед, прищурив взгляд, кивнул, на его лице не отразилось глубоких эмоций. Падишах, в отличии от шехзаде Селима, хорошо собой владел и не делал чувства достоянием людей. То, что происходило у него в голове оставалось загадкой. И Умай в глубине души страшился падишаха, что неудивительно.              — Поздравляю вас со свадьбой дочери, — продолжал увещевать Гирей, склонив голову в почтении. Но по напряжённым плечам мужчины было ясно, что склоняется он лишь для вида. — Дай Аллах, этот брак будет счастливым.              — Аминь, — кивнул султан Мехмед Хан, вроде бы, благосклонно.              — Позвольте нам от лица династии крымских ханов, Гиреев, преподнести новобрачным скромные дары, — сказал гость. Султан Мехмед вновь кивнул, и чёрные евнухи с позволения господ вынесли вперёд тяжёлый сундук и поставили его на землю. — В этом сундуке серебро, золото, ткани и книги.              — От лица османской династии благодарю вас за поздравления и подарки, уверен, моей дочери они придутся по вкусу, — промолвил без особых эмоций султан Мехмед. — Прошу присоединиться к нашему торжеству.              — Как пожелает могущественный султан, — сказал Гирей, в т о время как его брат молчал, и они склонились в поклонах.              — Почему твой брат молчит, Шахин Гирей? — услышал Умай вопрос, слетевший с уст Касима-паши, когда гости сели за стол, находящийся по соседству со столом, за которым расположились три зятя государя. — Неужели ты лишил его языка?              — Ну что вы, Касим-паша, — произнёс Шахин Гирей с усмешкой, но глаза его остались серьёзными и настороженными. Он напоминал волка, голодного и злобного. И глядел на Касима-пашу исподлобья, в то время, как его брат выглядел более доброжелательным. — В наших обычаях нет традиции увечить братьев, — сказал Гирей и рассмеялся, словно нашел свои слова смешными. — Мы стоим за братьев горой, жизнь за них отдадим, а если не отдадим, то отмстим сполна. Таковы традиции крымчан.              Умай заметил, что Шахин Гирей говорил тихо, со свистящей неприязнью и злобой, глядя в глаза Касима-паши, который оставался спокойным, несмотря на повиснувшую угрозу в воздухе.              — Что между ними произошло? — поинтересовался Умай у отца, думая, что наметившиеся трещины в взаимоотношениях людей — отличные места для ударов. Чуть надавишь и картина мира рухнет.              — Два года назад, когда Девлет Гирей поднял восстание, чтобы свергнуть своего дядю, Газы Гирея с ханского трона, султан Мехмед отправил войско для подавления мятежа и поддержки прав Газы Гирея. Султан Мехмед не смог возглавить поход сам и поставил во главе императорских войск Касима-пашу. Именно Касим-паша лично пленил предателя Девлетиа Гирея, а потом после казни, доставил падишаху голову мятежника, — рассказал Осман-паша, глядя пристально на братьев Гиреев. Он тоже почувствовал угрозу, тоже слышал разговор, полный напряжения.              Умай сосредоточенно кивнул, рассматривая гостей праздника. Гиреи могут стать пешками в его руках. Главное, чтобы пешки не догадались, что они пешки.              

Османская Империя. 1603 год. Топкапы.

      В покоях царила невообразимая духота и, спасаясь от нее, шехзаде Махмуд вышел на террасу. Тяжело опустившись на диван, шехзаде устремил взор на небо, которое озаряли залпы фейерверков. Его сестра покинула Топкапы, отбыла в свой дворец, получив благословение отца и матери. Махмуд уповал, что ее жизнь будет счастлива и полная достатка.              — Шехзаде Хазретлери, — на террасу вышел главный сокольничий, Гедиз-ага. Он склонился в поклоне, после чего поднял голову и взглянул на махмуда немигающим взором карих глаз.              — Что-то стряслось? — спросил Махмуд. Усталость давила на плечи, легла на них непосильной ношей. Шехзаде уповал, что скоро все пройдёт, что трудности временны.              — Дидар Султан пришла, сегодня ночь четверга, — промолвил Гедиз-ага, и Махмуд стиснул зубы. Он по-своему привязался к Дидар, она была хорошей женщиной, покорной рабыней, заботилась о сыне Амирхане, как подобает. Вот только, когда шехзаде глядел на нее, на душе было тихо-тихо. Совсем другое дело Нурбану…              — Пусть возвращается в гарем. — велел шехзаде Махмуд. Гедиз-ага кивнул и хотел удалиться, но шехзаде его остановил.              — Найди в городе снадобье, способное усыпить стражу и не только, но не приносящее вреда, — велел шехзаде Махмуд, чувствуя, как в груди начинает тлеть что-то злобное и тёмное. Он с детства привык получать желаемое. И вот уже несколько лет Махмуд был влюблён в Нурбану Султан, желал только ее одну.              — Как вам угодно, — поклонился Гедиз-ага, не задавая вопросов. Махмуд обречённо смежил веки и схватился за голову, сминая угольно-черные отросшие кудрявые волосы.              Как и всегда, мысли о Нурбану Султан вызвали в нем вспышку злости. Было тяжело осознавать, что на его чувства, на чувства наследника империи, она не желает ответить. Его, Махмуда, снова отвергли.              Шехзаде Махмуд добился встречи с султаншей в дворцовом саду. Точнее заставил с собой поговорить, нагнал в тени сада Нурбану Султан и Хюмашах Султан и попросил Хюмашах удалиться. Девушка повиновалась. Хюмашах, дочь Османа-паши, была совсем другой… Тихой, скромной, спокойной, себе на уме. Она никогда не перечила и не участвовала в опасных играх. Нурбану была другой, что неудивительно. Они дальние родственницы, не имеющие между собой ничего общего.              — Оставь меня в покое, Махмуд, — произнесла Нурбану, глядя зелёными, подведёнными сурьмой глазами, в глаза Махмуда. — Я тебя никогда не любила, не люблю и не смогу полюбить. Прекрати бегать за мной, я не пугливая лань, а ты не охотник.              Попытки Махмуда что-то объяснить, поговорить, не нашли отклика. Когда он попытался схватить Нурбану за руку, та вдруг начала вырываться.              — Оставь меня в покое, — рявкнула девушка, после чего убежала прочь. Махмуд испытывал желание догнать ее и сделать своей раз и навсегда.              Она не оставила ему другого выхода. Что поделать, ему придётся лишить ее права выбора, сделать все, чтобы у нее не осталось иного пристанища, кроме него. Всё-таки он — сын своего отца.              

Топкапы. Покои Сафиназ-хатун.

      Когда он вошел в опочивальню любимой женщины, его встретила звенящая тишина. Шехзаде Осман понял, что его жена уже спит. Удивительно, что дети так быстро уснули. Желая убедиться в этом, шехзаде заглянул в детскую и улыбка коснулась его губ. Мужчина приблизился к кровати, на которой спали старшие дочери и осторожно поправил одеяло. Гюльзаде во сне часто раскрывалась, замерзала, а затем начинала болеть.              — Папа? — раздался сонный голос Армаан Султан, когда Осман осторожно поправлял одеяло на младшей девочке.              — Да, это я, моя душа, — ответил Осман, сев на край кровати. Армаан глядела на него мутными ото сна глазами серого цвета, ее чёрные, цвета вороньего крыла, волосы разметались по шелковой подушке. Девочка протянула руку и взяла Османа за руку, шехзаде схал ладошку дочери, слишком холодную… — Ты замёрзла? — спросил Осман с волнением в голосе.              — Нет, — ответила султанша. — Просто у меня сердце доброе, так мама сказала, — хихикнула Армаан Султан, глядя на отца. Тот усмехнулся. Сафиназ временами была наивна. Но разве не этим она ему так полюбилась?              — Как прошёл день? — спросил шехзаде, чувствуя сожаление, что так мало времени проводил с семьёй. Дела санджака отнимали много сил, дети росли без него, он видел их только спящими.              — Весело, — сказала Армаан. — Баязид нас всех утомил. Он такой непоседливый, — поделилась султанша. — Папа, — вдруг серьёзно обратилась к Осману дочь. — Дядя Джихангир такой грустный…              Шехзаде Осман поджал губы. Ханзаде писала ему неоднократно, что Джихангир совсем от рук отбился. Он перестал слушать нянек и учителей, перечит отцу-султану, перестал учиться. Осман понятия не имел, как ему повлиять на брата. Они хоть и были самыми родными людьми на земле, но Осман был значительно старше, он отправился в Манису, когда Джихангиру не было и года. Да, они вели переписку, Осман отправлял брату подарки, но все равно они были далеки.              — Он тоскует по маме. Даже сильнее Ахмеда, — рассказала Армаан Султан. Действительно, на празднике в саду шехзаде Ахмед выглядел вполне довольным жизнью, сидя рядом с отцом на троне. Мальчик упивался лаской отца и его вниманием. Из-за слабого здоровья султан Мехмед души не чаял в этом ребёнке. Джихангир же был мрачен и угрюм, что не вязалось с его нравом. Он больше стремился в общество Касима-паши, а не отца-султана. — Почему его мама уехала?              — Так приказал Повелитель, — ответил Осман устало. Он понятия не имел, как что-то подобное можно что-то объяснить детям.              Армаан нахмурилась и закусила губу. В ее глазах вдруг заблестели слезы.              — Что случилось, моя душа? — спросил шехзаде взволнованно, утерев с щеки дочери слезинки.              — Значит, когда я вырасту… Мой муж тоже может меня выслать и разлучить с детьми? — спросила Армаан испуганно.              — Нет, душа моя, — покачал головой Осман, подбирая слова. — Ни один мужчина с тобой так не поступит. Я не позволю. Ты — султанша династии, ты моя дочь, ты госпожа.              — Но Хандан Султан же дедушка выслал, она сделала что-то плохое Долунай Султан. Так Орхан сказал, — поделилась Армаан Султан с отцом. Спящая рядом с ней Гюльзаде заворочалась, но, к счастью, не проснулась.              — Хандан Султан — рабыня, Армаан, — сказал Осман дочери, не испытывая желания ей лгать. Девочка хоть и ребёнок, но достаточно взрослая, чтобы понять их мир. Ей уже восемь. Еще через восемь лет придётся подыскивать ей достойного мужа. — Хандан Султан заслужила наказания. Запомни, Армаан, каждый поступок имеет последствие. За преступлением всегда следует наказание. Таков закон нашего мира.              — Я поняла тебя, папа, — кивнула Армаан, хмурясь.              — Время позднее, душа моя. Тебе пора спать, — велел шехзаде Осман и поцеловал дочь в лоб. После чего укрыл ее получше и встал с кровати. Повернувшись к выходу, он увидел Сафиназ-хатун, которая стояла, привалившись плечом к дверному косяку.              Подойдя к Сафиназ, шехзаде Осман взял ее за руку и увлёк прочь.              — Баязид и Гюльбахар в покоях кормилицы, — сообщила наложница сонным голосом. Осман кивнул в ответ на ее слова. — Вы поговорили с Повелителем? — спросила она некоторое время спустя, когда они оба легли в постель.              — Да, поговорили, — вздохнул Осман, понимая, что не должен ничего скрывать от любимой женщины. Там где нет доверия, нет любви. Так говорила покойная Гюльбахар Султан. Шехзаде сгреб Сафиназ-хатун в объятья и прижал к себе со всем отчаяньем, что в нем плескалось. Он любил ее, без нее не было смысла в его жизни.              — Случилось что-то дурное? — спросила взволнованно Сафиназ-хатун, положив голову на грудь шехзаде Османа. Она погладила его по плечу, словно пыталась успокоить.              — Отец сказал, что одного Баязида мало для династии, — тихо промолвил Осман, тщательно подбирая слова. Он знал, что больно ранит жену, поэтому не хотел об этом говорить с ней. Шехзаде ощутил презрение к себе. Он неоднократно командовал войсками от имени султана, был воином, не знающим страха, управлял санджаком без страха. Кто бы мог подумать, что несмотря на все заслуги, он — трус в глубине души. — Когда я сказал, что, взойдя на трон, в случае смерти Баязида и отсутствия у нас с тобой сыновей, объявлю наследником кого-то из братьев, Ферхата или Махмуда, отец разгневался. Сказал, что этот путь — путь к смуте. Власть должна наследоваться от отца к сыну, только тогда не будет хаоса. Если же я объявлю наследником трона одного брата, второй может взбунтоваться, посчитать себя обделенным. Но все мы знаем, что только Аллаху ведомо, кто унаследует трон.              — Какое решение предложил государь? — спросила Сафиназ-хатун взволнованно.              — Ради блага империи я должен отринуть личное, — сказал устало Осман. — Он подарил мне пять наложниц и велел вспомнить о традициях и обычаях нашей империи. Гарем не роскошь, а необходимость… Если в течение года ни одна из них не понесёт и не родит, то отец отправит за ними палачей.              Ошеломлённый вздох сорвался с губ Сафиназ. Осман прижал ее к себе.              — Тише, моя госпожа, — прошептал он, начиная гладить женщину по спине. В голову после беседы с отцом начали лезть дурные мысли. Если он останется верен Сафиназ и продолжит делить постель только с ней, султан Мехмед, да именно султан и правитель, мог решить проблему радикально. Отправить кого-то, кто заберёт жизнь Сафиназ. Но кто это будет? Несчастный случай в хамаме? Яд, подмешанный в щербет? Болезнь? Или за Сафиназ придёт палач с тетивой лука в руках?              Осман как на яву видел тело Сафиназ-хатун, завёрнутое в саван.              — Его желание — закон, — немного погодя тихо сказала Сафиназ-хатун, но голос ее звучал спокойно. Она всегда оставалась спокойной и благоразумной, этим наложница и полюбилась ему.              Уже следующим вечером по золотому пути в покои шехзаде Османа прошла наложница, подаренная султаном Мехмедом III, красавица албанка, с медовыми волосами и небесно-голубыми глазами. Осман принял наложницу с тяжёлым сердцем, злясь на всеь белый свет, что Всевышний не даровал ему сыновей от любимой женщины. Он снова нарушил слово, данное Сафиназ, нарушил клятву, что не будет принимать других женщин. Значит ли это, что его слова, его клятвы — пустой звук? Плох тот правитель, что не может сдержать обещания… Каким султаном он станет?              Наложница была прекрасна, она опустилась перед ним на колени и поцеловала край его кафтана, глядела на него с восхищением и обожанием, хотя совсем его не знала… Сафиназ в первую их ночь была другой… Испуганной, зажатой, трусливой. Она словно пыталась сбежать, избегала его взгляда. У него ушло время, чтобы заслужить ее любовь. И теперь он ее предал.              — Встань, — велел шехзаде Осман спокойно. Наложница покорно встала, и шехзаде увлёк ее к ложу.              После близости шехзаде покинул ложе, подобрал с пола платье рабыни и кинул ей его. Ответом ему послужили полные слез голубые глаза и дрожащая нижняя губа.              — Возвращайся в гарем, — тем не менее велел шехзаде Осман, накидывая на плечи шелковый халат. Он испытывал желание отмыться от содеянного и прийти к Сафиназ.              — Я вас чем-то огорчила? — вдруг спросила наложница, чьего имени шехзаде так и не узнал, поскольку не хотел.              — Возвращайся в гарем, — раздражаясь, рявкнул шехзаде Осман, но, заметив, как побледнела наложница, смягчился. Хатун начала тихо всхлипывать и утирать с щёк слезы.              — Как вам угодно, — прошептала она и удалилась. Осман прикрыл глаза сев на тахту, после чего решил позвать Рамиля-агу, верного друга.              Рамиль явился быстро. Осману показалось, что он смотрит на него с осуждением.              — Из моих покоев вышла наложница, — промолвил шехзаде, подняв взор серых глаз на друга. Тот стоял, сложив руки за спину и глядел на него взглядом серо-зеленых глаз, внимательно и терпеливо, как и всегда. В Рамиле Осман видел равного, не слугу, а друга. Рамиль не склонялся перед ним, как раб, за что Осман его особенно ценил.                     — Лин-хатун, — кивнул Рамиль-ага, и Осман ощутил вину, что так и не узнал имени рабыни, с которой разделил постель. Она выглядела такой несчастной, когда покидала покои.              — Да, — кивнул мужчина. — Вели отправить от моего имени ей подарки, пусть порадуется, — поморщился шехзаде Осман.              — Как вам угодно, — кивнул Рамиль-ага.              — Скажи мне, Рамиль, — вдруг сказал шехзаде Осман, словно испытывая низменное желание убедится, что плохо не одному ему. — ты все еще ее любишь? — спросил он, глядя в глаза друга.              — Нет, — ответил Рамиль-ага, но Осман ему так и не поверил. Глаза — зеркало души, так говорила Гюльбахар Султан. Она, лишь раз посмотрев в глаза дочери или сына, понимала, что у них на душе. Рамиль все еще любил Ханзаде Султан, хотя тщательно скрывал это. Что самое страшное, чувства Рамиля были взаимны.              — Я тебя понял. — кивнул шехзаде Осман, не желая докапываться до истины. Правда никому не причинит благо.              — Доброй ночи, шехзаде, — сказал Рамиль-ага и покинул опочивальню шехзаде Османа, оставив его один на один с мыслями, что роились в его голове. Осман не знал, что Лин-хатун, наложница, с которой он разделил постель, всю ночь провела в слезах в комнате на этаже для фавориток.              

Османская Империя. 1603 год. Дворец Ибрагима-паши.

             Дочь уснула только после третьей сказки, и Асхан Султан долго сидела рядом с Бейхан, не испытывая желания возвращаться в супружеские покои, которые нагоняли на нее тоску. Она не хотела, чтобы муж ее жалел и смотрел снисходительно. Она же теперь не женщина, не жена, а бесполезная игрушка. Ее титул ничего не менял. Асхан не могла родить ребёнка, а главное предназначение женщины — материнство.              — Асхан, почему ты не спишь еще? — спросила Бирсен-хатун, тётушка госпожи, войдя в детскую. — Ибрагим-паша уже отошёл ко сну.              — Мне не спится, — ответила Асхан. — Я чувствую себя чужой в собственном дворце. Наверное, я попрошу развода у отца, пусть Ибрагим будет счастлив без меня, — сказала султанша, испытывая при этом боль в груди. Она любила Ибрагима, и ей нравилось, что ее любят в ответ. Просто так, а не почему-то. Рядом с ним ей не приходилось заслуживать его любовь, как это было с отцом или Айнур Султан.              — О чем ты говоришь, Асхан? — спросила Бирсен-хатун, в чёрных волосах которой уже была седина. — Разве ты не любишь пашу?              — В том-то и дело, тетя, что люблю больше жизни, — ответила Асхан Султан. — Но бабушка всегда говорила, что, когда любят, желают счастья и отпускают. Вот и я должна его отпустить. Ибрагим заслуживает нормальную, здоровую жену, способную родить ему здоровых сыновей. Не то, что я.              Под конец монолога голос Асхан задрожал, но она сжала руки в кулаки и упрямо сдержала слезы. Она больше не будет жалкой и слабой, ее больше никто не сломает. Не сломает.              — Асхан… — Бирсен-хатун положила руку на голову госпожи в материнской ласке. Асхан закрыла глаза.              — Матушка так и не смогла отпустить отца и любовь к нему. Это ее и погубило, — рассказала султанша. — Я же должна жить ради дочери. После развода мы с Бейхан уедем в Амасью к Ферхату. Рядом с малышом Селимом мне не так больно. Временами, глядя на него, я думаю, что это мой покойный брат вернулся ко мне.              Бирсен-хатун хотела обнять султаншу, но та не позволила, понимая, что детская не лучшее место для проявления чувств. Асхан встала и, велев Бирсен приглядывать за Бейхан, отправилась в супружеские покои.              Ибрагим-паша уже спал. Асхан прошла в гардеробную, где без помощи служанок переоделась ко сну и расчесала длинные золотистые волосы. После этого, султанша легла в постель, нырнув под одеяло. Ибрагим-паша заворочался.              — Асхан, — пробормотал он сонно. — Я уже думал отправить за тобой слуг.              — Не стоит утруждаться, — придав голосу холода, молвила Асхан. — Я велела слугам приготовить для меня другие покои.              — Почему? — спросил мужчина удивленно. Такой простой вопрос поставил султаншу в тупик. Она не могла объяснить словами всех чувств, что одолевали ее.              — Не хочу стеснять тебя, — ответила Асхан.              — Что за вздор? — спросил Ибрагим-паша и придвинулся ближе. — Как ты можешь стеснять меня, Асхан? Ты моя любимая жена, я жизни не представляю без тебя…              Слова мужа были бальзамом для души Асхан Султан, и она с облегчением вздохнула. Ибрагим-паша заключил ее в объятья и прижал к себе.              — Как же я тосковал по твоему теплу… — говорил он, начав осыпать поцелуями лицо и шею султанши.              — Ты все еще любишь меня? — спросила Асхан Султан.              — Как и прежде — больше жизни, — ответил Ибрагим-паша, стягивая с султанши одеяло и нависая над ней. Этого ей было достаточно. С души упал камень, а на глаза навернулись слезы.