Глава 64. Исполнить обещанное
2 июля 2025 г., 23:31
***
Глаза у маленькой султанши были сонными и слипались, она приоткрыла пухлые губки и зевнула, отчего Сафиназ-хатун расплылась в счастливой улыбке. Гюльбахар Султан, ее младшая дочь, была очаровательна в свои три месяца от роду. Наложница в ней души не чаяла, хотя в первое время и боялась реакции господина и любимого. Но шехзаде Осман был умным человеком, он, впервые взяв дочь на руки, поцеловал ее в лоб, после чего посмотрел на утомлённую долгими родами Сафиназ и прошептал: «Спасибо, моя душа», прям как восемь лет назад, когда на свет появились Гюльзаде и Армаан. Когда двери в опочивальню распахнулись, Сафиназ, стоящая спиной к ним, сразу поняла, кто пришёл. Она знала, как он дышит, как смотрит, как молчит. Она без труда могла узнать его шаги. В подтверждении этого женщина ощутила, как руки шехзаде легли на ее плечи, а губы коснулись ее правого виска. Он всегда так делал, когда приходил, а она была чем-то занята. — Что с Гюльбахар? — спросил шепотом шехзаде Осман, взглянув из-за плеча наложницы на дочь. — Поднялся жар, — ответила Сафиназ. — Так и знала, что нам следовало остаться в Манисе. Она еще мала для дальней дороги, я должна была предугадать ее болезнь, — ощущая вину за состояние ребёнка, сказала наложница. — Не вини себя, Сафиназ, — мягко попросил шехзаде Осман, заключаяя наложницу в объятья. У Сафиназ не было сил возразить ему. Даже волнение по поводу новой фаворитки, Лин-хатун, отошло на второй план. Страх за ребёнка сводил ее с ума. Шехзаде разделил ложе с фавориткой три раза. Но Лин-хатун не оставалась в его покоях на ночь. Рамиль-ага прислал Сафиназ записку, что ей не о чем волноваться. Господин отсылал рабыню сразу после близости, и она уходила от него в слезах. Сафиназ должна была радоваться этому, но она питала жалость к наложнице, за которую все решили господа. Точнее султан Мехмед Хан, который своим решением не оставил им всем выбора. После хальветов шехзаде Осман посещал хамам, а после приходил в покои Сафиназ и лажился рядом с ней в постель. Сафиназ не могла на него злиться, хотела бы, но не могла. Шехзаде обнимал ее, прижимал к своей каменной груди и шептал ей слова любви, думая, ч то она спит. Днем, если он не был занят тренировками с братьями или беседами с отцом-султаном, шехзаде проводил время с Сафиназ и детьми. Он словно пытался искупить вину, одаривал ее вниманием лаской и роскошными украшениями пуще прежнего. — Быть может, мне остаться с вами? — спросил шехзаде некоторое время спустя, когда Гюльбахар, наконец, уснула. — Дильруба Султан будет недовольна, — покачала головой Сафиназ. — Госпожа впервые устраивает ужин в своём дворце, как полновластная хозяйка. Не следует ее обижать. — Какая мудрая у меня жена, — сказал шехзаде, и Сафиназ без труда поняла, что он улыбается. Она нехотя вывернулась из его объятий и, подойдя к колыбели, уложила в нее дочь. — Моим девочкам очень повезло, что их мать ты. — Уповаю на это, — натянуто улыбнулась Сафиназ. — Я велела привести лекаршу, чтобы она осмотрела Баязида. А вы поезжайте на ужин, вы давно не видели братьев и сестер, проведите время вместе перед разлукой. Одному Аллаху ведомо, когда вы свидетесь вновь. — Ты права, — кивнул шехзаде Осман, после чего подошёл к Сафиназ и бережно взял ее лицо в свои ладони. — Ты же знаешь, что мне никто кроме тебя не нужен? — спросил он, загнлядывая в ее глаза. — Знаю, — кивнула Сафиназ, хотя в груди что-то тоскливо ныло. — Надеюсь, Лин-хатун родит вам здорового сына, который унаследует царство после вас. — Нет, Сафиназ, матерью будущего Повелителя мира будешь ты, — усмехнулся шехзаде Осман, и Сафиназ удивилась его наивности. Почему он так рано списывает со счетов Баязида? — Я чувствую это. Шехзаде накрыл ее губы своими губами и прижал наложницу к себе. — Ни одна женщина в этом мире не заменит мне тебя, — сказал он напоследок, после чего покинул покои жены. Сафиназ-хатун же села на тахту и прикрыла глаза. С последних ее родов прошло три месяца, и эти роды едва ее не убили. Гюльбахар была слишком крупной и едва не застряла плечами, к счастью, лекарша успела предпринять необходимые меры. Сафиназ сквозь пелену боли и дурмана помнила, как слышала крик шехзаде Османа… Он кричал на лекаршу, обещал повесить ее, если Сафиназ не станет. «Спасайте мою жену. Детей мне может родить кто-то другой. Сафиназ же единственная», — говорил он.***
— Какие красивые ткани, — лепетала восторженно Мелек-хатун, одна из наложниц отобранная и подаренная шехзаде Осману султаном Мехмедом лично. Их было пятеро, их привезли из Старого Дворца в Топкапы по воле падишаха, который почему-то сам озаботился гаремом сына. Мелек-хатун перебирала ткани в сундуке, который для Лин-хатун принесли евнухи на следующее утро после первого хальвета. Сундук был заполнен тканями, была там и шкатулка с драгоценностями. Хотелось верить, что эти украшения: браслет, две пары серёжек, серебряные и золотые, и ожерелье шехзаде Осман сделал лично, но увы… Слишком уж простыми они были. Мелек, с которой дружила Лин, была в восторге и жаждала получить такие же дары. Она с нетерпением ждала ночи, когда предстанет перед их господином. Лин-хатун ее оптимизма не разделяла. Ее надежды на счастье умерли в первую ночь. Шехзаде не был ею очарован, не стремился заговорить, целовал сдержано, нежностью не отличался. В последующие встречи он первым делом заставлял ее ублажать его ртом, чтобы он был готов… Лин старалась изо всех сил, хотя ей и было противно и стыдно. После того, как шехзаде Осман был готов, он заставлял ее ложиться в постель животом вниз, или ставил на четвереньки, как собаку или лошадь, а сам пристраивался сзади. Кажется, для того, чтобы не видеть ее лица… Неужели она так ему неприятна? Почему тогда он завет ее к себе несколько дней подряд? Складывалось ощущение, что он поскорее хочет покончить с приказом отца, с долгом. Сразу после близости, хотя происходящее так нельзя назвать, шехзаде откатывался на вторую половину кровати, пытался оказаться подальше от нее. Пока Лин боролась со смущением и страхом, желая придвинуться к нему поближе, шехзаде Осман покидал ложе, накидывал на плечи халат, после чего поднимал с пола платье наложницы и кидал его в сторону Лин, словно пытался поскорее избавиться от мусора в своей постели. «Возвращайся в гарем», — говорил он одну и ту же фразу. Лицо его оставалось холодным и бесстрастным, серые глаза были непроницаемы и равнодушны. Все это заставляло сердце Лин сжиматься от обиды и досады. Она уходила прочь из покоев наследника престола, чувствуя себя униженной и раздавленной. Лишь мысли о беременности радовали ее. Она утешала себя тем, что может стать матерью ребёнка шехзаде, тогда у нее появится смысл жить. — Если хочешь, возьми себе ткань, которая понравилась, — сказала Лин-хатун устало, она расположилась на своей кровати, глядя равнодушным взглядом на радостную и весёлую белокурую Мелек. Вероятность того, что Мелек станет фавориткой Лин ни капли не расстраивала. Свою борьбу за любовь шехзаде она уже проиграла. К тому же Лин вообще сомневалась, что в сердце шехзаде Османа есть место для кого-то кроме Сафиназ-хатун. — Спасибо! — радостно вскрикнула Мелек-хатун, после чего вытащила из сундука бирюзовую ткань, расшитую серебряной нитью. Девушка вскочила на ноги и, подбежав к зеркалу, приложила ткань к себе. Глядя на свое отражение в зеркале, Мелек рассмеялась беззаботно и радостно, отчего Лин сделалось тошно. Она-то никогда не отличалась весёлым нравом. — Скоро обед, пойдем поужинаем в ташлык? — предложила Мелек-хатун. — Как пожелаешь, — ответила Лин-хатун. Спустя некоторое время они спустились в гарем и сели за низкий столик рядом с беременной фавориткой шехзаде Махмуда, имени которой Лин-хатун не знала. — Это, наверное, тяжело? — спросила прямолинейная и лишенная всякого такта Мелек-хатун. Лин не успела на нее шикнуть. Фаворитка шехзаде Махмуда взглянула на наложниц с неким удивлением в зелёных глазах, после чего в защитном жесте накрыла выпирающий живот. — Просите? — спросила фаворитка шехзаде, вскинув брови. На ее щеках виднелись веснушки, губы были пухлыми, но отчего-то лишёнными ярких красок, под глазами залегли серые тени. — Быть беременной, наверное, тяжело? — спросила неугомонная Мелек-хатун. — Нет, — покачала головой наложница. — Как вас зовут? — Меня — Мелек, я будущая фаворитка шехзаде Османа, — хвастливо заметила подруга Лин-хатун. И откуда такая самоуверенность? — А это Лин, она уже была в постели шехзаде, — с тенью гордости в голосе заявила Мелек, и Лин готова была провалиться сквозь землю. — Шехзаде дал мне имя Ульфат, — сказала наложница шехзаде Махмуда с мрачными нотками в голосе, словное новое имя и статус ей ни капли не нравились. — Дай Аллах, родишь сына и станешь султаншей, — с тенью зависти в голосе сказала Мелек-хатун, глядя на выпирающий живот фаворитки шехзаде Махмуда. — Я не хочу сына, — ответила Ульфат-хатун. — Сыновья принадлежат государству, их жизнь — борьба. Я желаю своему ребёнку счастья и мира. Дай Аллах, рожу девочку. — Аминь, — не дав Мелек сказать очередную глупость, ответила Лин-хатун, сжав руку подруги, надеясь, что та наконец угомониться. За соседним столиком тем временем фаворитка шехзадще Ферхата, кудрявая черноволосая красавица, рассказывала всем, кто желал слушать, как ее любит господин. Лин снова ощутила укол зависти. Почему ей так не повезло? Почему шехзаде такой холодный с ней, почему все ее чары не действуют? — Господин называет меня султаншей его души, — говорила тем временем Шахрият-хатун, имя рабыни Лин узнала от вездесущей и всезнающей Мелек. — Поскорее бы я родила сына и стала госпожой. Тогда-то господин забудет Махфирузе и Саадат, первая способна только девчонок рожать, а вторая глупа и слаба.***
Слуги накрывали на стол, и Дильруба Султан следила за их действиями. Это первый ужин, который она устраивала будучи замужней женщиной, и султанша переживала. Давуд же всеми силами пытался ее поддержать. Мужчина стоял в тени колонны и наблюдал за суетой слуг и тем, как ловко Дильруба ими командовала. — Кто принес блюдо с кинзой? — вопрошала султанша звонким голосом. — Ханзаде терпеть не может кинзу и велит выпороть того, кто поставил это блюдо на стол. Заменить немедленно! — Давуд-паша усмехнулся, видя решительное лицо жены. — Какая грозная у меня жена, — усмехнулся он, когда султанша заметила его и подошла ближе. Мужчина не удержался и быстро поцеловал ее в нос, отчего госпожа засмущалась и покраснела, оглядевшись по сторонам. К счастью, слуги ничего не заметили, или сделали вид, что не заметили. — Я так волнуюсь, — сказала Дильруба Султан. — Жаль, что отец и матушка не смогут приехать на ужин, — расстроено промолвила она. Давуд знал, что его жена тоскует по матери. После болезни Халиме Султан вела жизнь затворницы. Сперва беременность проходила тяжело, а затем болезненный и слабый ребёнок начал отнимать все ее время. — В другой раз они обязательно приедут, госпожа, — заверил жену Давуд-паша. — Покои для гостей, хвала Аллаху, готовы, — поделилась Дильруба Султан, и Давуд внимал ее словам, ощущая облегчение. Осталось только убрать слуг этой ночью и позаботиться, чтобы гости спали мёртвым сном, кроме шехзаде Махмуда и Нурбану Султан. Решив немного поработать перед ужином, мужчина удалился в свой кабинет, молясь, чтобы все прошло гладко. Гедиз-ага передал записку от шехзаде Махмуда. Давуд ужаснулся замыслу господина, но не ему его судить. Давуд передал приказ страже, якобы в честь свадьбы они могут оставить посты и охранять дворец снаружи, а не в коридорах. Помимо этого, в кувшины с щербетом в опочивальнях братьев и сестёр Дильрубы Султан был добавлен отвар, который должен был усыпить их. Шехзаде Махмуд желал поговорить с возлюбленного султаншей, и Давуд был удивлён тому, что господин все еще влюблён в эту женщину. Хотя все это походило не на любовь, а на одержимость. В назначенный час, едва солнце скрылось за горизонтом, они с женой встречали гостей. Глядя на кареты, подъезжающие к дворцу из белого камня, Давуд ощущал волнение. — Ты волнуешься побольше моего, — усмехнулась счастливая Дильруба Султан, и Давуд не мог на нее наглядеться. Ей шла улыбка. — Не каждый день ужинаешь с членами династии, избранной Всевышним, — в тон жене ответил Давуд-паша, сжимая ладошку жены. — Бахарназ Султан, рада что вы приняли наше приглашение, — улыбнулась Дильруба Султан первой гостье, которая прежде не покидала своего дворца и была нелюдима. Видимо, Аяз-паша не давал ей жизни. Теперь же госпожа была свободна и вполне довольная жизнью, хотя между бровей ее залегла складка. — Благодарю за приглашение, — улыбнулась Бахарназ Султан, отчего ее карие глаза заблестели. — Дай Аллах вам счастья и процветания, — молвила женщина, скользнув взором по Давуду, который, как и полагалось, отвел взгляд. Следующей была Ханзаде Султан, которая не изменяла своим вкусам и привычкам. Алое платье переливалось золотой вышивкой, а в волосах ее, собранный в высокую причёску из кос, блестела бриллиантами корона. — Ты вся светишься, сестра, — со сдержанной улыбкой на губах промолвила Ханзаде Султан, поравнявшись с хозяевами дворца. — Давуд-паша, я вижу, постарался. — Для меня честь быть вашим зятем, султанша, — ответил Давуд-паша с почтением, хотя ему была непривычно кланяться женщине, но Ханзаде Султан обладала завидным могуществом, о котором в тайне мечтала Дильруба. Следующей прибыли Асхан Султан, облачённая в серебристое наглухо закрытое платье, Нурбану Султан, мрачная и чем-то встревоженная и Хюмашах Султан… Трое сыновей султана Мехмеда прибыли вместе верхом на лошадях. При этом шехзаде Махмуд на скорости нёсся впереди братьев, шехзаде Осман старалось не отставать, в то время как шехзаде Ферхат лениво плёлся позади, словно боялся скорости. — Я победил, брат! — взбудораженным и радостным голосом вскрикнул шехзаде Махмуд, спешившись с чёрного коня. — Теперь ты должен мне лук, Осман. — Ах, Махмуд, ты никак не угомонишься, не так ли?! — со смешком вопросил шехзаде Осман, подходя к брату и слегка пихая его в плечо. — Мне не нравиться их близость, — тихо пробормотала Дильруба Султан, встревоженно наблюдая за братьями. Шехзаде рождаются врагами друг другу, соперниками. Чтобы один жил, остальные должны умереть. Оставалось только уповать, что братская любовь не позволит им поднять против друг друга мечи. Трое наследников тем временем устремились к дворцу, переговариваясь. Шехзаде Осман приобнял братьев за плечи и смеялся, выглядя счастливым и довольным. Ему вторил смех шехзаде Махмуда, только шехзаде Ферхат оставалась каким-то настороженным и мрачным. После приветствия все прошли во дворец, чтобы ужин, наконец, начался. Они решили пренебречь традициями и расселись за одним столом, пользуясь тем, что старшего поколения во дворце не было. От Давуда не укрылось, каким взглядом шехзаде Махмуд сверлит Нурбану Султан, которая старательно его не замечала и даже не смотрела в его сторону. — Фюлаге-паша хочет засватать меня за своего сына Умая, — хвастливо промолвила Хюмашах Султан, дочь великого визиря. Девушка была юна и очаровательна, глаза ее счастливо блестели. — Ты хотя бы видела этого Умая? — спросила Дильруба Султан снисходительным тоном. — Мельком, — покачала русоволосой головой Хюмашах. — Но отец говорит, что он весьма хорош собой и по возрасту не сильно меня старше. Мне повезло больше, чем Нурбану… — В плане? — спросил шехзаде Махмуд, впившись взором в Хюмашах Султан. Нурбану Султан пихнула родственницу в плечо и выразительно на нее посмотрела, но Хюмашах, кажется, намеков не поняла. — К Нурбану сватается Девлет-паша, — рассказала Хюмашах Султан, и возлюбленная шехзаде Махмуда обессиленно прикрыла глаза. На взгляд Давуда она не была красавицей, но что-то в ней определённо было. — Отец благосклонен к этому союзу. — А что ты думаешь, Нурбану? — спросил шехзаде Махмуд у любимой женщины, глядя на нее с неописуемой недеждой. Его, кажется, скопление людей не смущало. Ханзаде Султан пила щербет и усмехалась, Асхан Султан была занята беседой с шехзаде Ферхатом. Шехзаде Осман, как и его старшая сестра, следил за беседой. — Девлет-паша хороший человек, — пожала плечам Нурбану Султан. — Думаю, он будет мне хорошим мужем. — У него гарем и четыре жены, а детей еще больше, — хмыкнул шехзаде Махмуд. — Гарем он распустит, — ответила Нурбану. — Я султанша династии, я буду у своего мужа единственной, не то что наложницы… Шехзаде Махмуд со звоном отставил кубок с щербетом и впился взором в лицо возлюбленной. Дильруба Султан нахмурилась, ничего не понимая. Она-то не знала о чувствах брата. А если бы знала, то как бы поступила? Помогла бы брату или донесла бы матери? — Попробуй плов, ты в детстве готов был душу продать ради него, — улыбнулась Дильруба, указывая на тарелку с пловом. Шехзаде Махмуд устремил на нее взгляд, глубоко вдохнул и выдохнул, словно пытался вернуть самообладание. — Как пожелаешь, сестра, — сказал он, позволив служанке положить в его тарелку блюдо. После ужина все разошлись по покоям. Шехзаде Махумд напоследок спросил у Давуда все ли он сделал, как он велел. Давуд кивнул в ответ на вопрос, давая понять, что беспокоиться не о чем. — Тебе не кажется, что Махмуд ведет себя странно? — спросила Дильруба Султан, когда они, держась за руки, вошли в супружеские покои. Давуд-паша снял с головы тюрбан и пригладил растрепавшиеся волосы. — По-моему он всегда такой, — пожал он плечами, боясь, что их сговор откроется. Мужчина отставил на стол тюрбан. — Нет, что-то определённо не так, — возразила Дильруба, и Давуд, желая выбить из ее головы не нужные мысли, подошёл к жене и наклонился к ее лицу. — У тебя нос грязный, — улыбнулся он. — Сейчас уберу… — сказав это, мужчина поцеловал супругу в нос, а затем коснулся губами ее губ. — Так нечестно, — пробормотала со смешком султанша. — Я могу прекратить, — осыпая лицо жены поцелуями, Давуд теснил ее к постели, желая лишь одного — стать с ней единым целым. Дильруба смущалась его ласок, но не препятствовала. Она просила его потушить свечи, когда дело шло к близости, и Давуд каждый раз повиновался. — Не надо, — прижимаясь к телу мужа, сказала Дильруба, глядя в глаза мужа преданным и восхищенным взглядом. Давуд упивался ее чувствами, было приятно, что его любила дочь повелителя мира.***
В душе горело неистовое пламя, когда он приблизился к заветным дверям. Давуд, хвала Аллаху, сообщил, где находятся покои Нурбану. Махмуд знал, что этой ночью все решиться. Все будет так, как он того желал. Нурбану станет принадлежать ему, войдет в его гарем, станет его женой. Конечно, он не хотел делать ей больно, надеялся, что она подастся на его уговоры. В конце концов он ей не статус любовницы предлагает, а статус жены наследника престола. Она не посмеет ему отказать. Толкнув двери, у которых не было стражи. Махмуд вошел в покои, освещённые тусклым светом свеч. — Айсан, это ты? — спросила сонным голосом Нурбану Султан, она уже находилась в постели, за задвинутым пологом. Махмуд не ответил, не желая ее пугать раньше времени. Он подошел к кровати и резким движением одёрнул полог. Нурбану вскрикнула и поспешила натянуть одеяло до груди. — Что ты здесь делаешь?! — вскрикнула девушка, глядя удивлёнными зелёными глазами на Махмуда. Тот не ответил и молча снял обувь, а затем принялся растеривать золотые пуговицы на зелёном кафтане, подбитом мехом. — Махмуд?! — Я пришёл за тобой, — сказал шехзаде, ощущая сухость во рту. У него позорно дрожали руки, а сердце в груди билось как безумное. — Хочу поговорить… — Ночью?! — вопросила Нурбану. Махмуд сел на край постели и впился взором в лицо султанши, словно пытался запомнить каждую чёрточку ее лица. Нет, Дидар все-таки на нее похожа, излишне смазлива… У Ульфат глаза все же светлее. Нурбану лучше всех женщин, что были в его постели за этот год. Глаза ярко-зелёные, как изумруды, волосы черные и волнистые, лицо вытянутое и с резкими чертами, брови черные-черные, с изломом… — Прошу тебя… стань моей женой, — взмолился шехзаде и ощутил отвращение к себе за эту слабость. Его боялись и ненавидели, он управлял санджаком и не боялся крови, но был слаб перед этой женщиной. Махмуд протянул руку, желая коснуться лица возлюбленной, но та от него отшатнулась так, словно шайтана увидела, отползла к изголовью, одеяло слегка сползло, бретелька темно-зеленой сорочки соскользнула с плеча, обнажив полную грудь с тёмным соском… — Прошу уходи, иначе я закричу, все сбегутся, — попросила Нурбану, она, видимо, хотела говорить твердо и властно, но голос ее дрожал, выдавая волнение и страх. — Если бы ты захотела, то давно бы закричала, — покачал головой Махмуд, ощущая давление в паху. Нурбану, заметив обнажённую грудь, поспешила ее прикрыть одеялом, густо покраснев при этом. — Ты же питаешь ко мне чувства. Я знаю. — Ты излишне самоуверен, Махмуд. Это сведёт тебя в могилу, — ответила султанша и хотела уже кинуться прочь, но ей помешали деревянные бортики по бокам кровати. Махмуд успел ее перехватить поперек талии и придавил своим весом к постели. Он навис над ней, подминая ее под себя. Ощущал тепло ее тела, от которого терял последние п=крупицы здравомыслия. — Отпусти меня, — в губы шехзаде прошептала Нурбану. — А иначе что? — спросил он с насмешкой. Девушка поспешила отвернуться, и Махмуд коснулся губами уха султанши. — Ты все равно будешь моей, по своей воле или нет, но ты станешь моей женой. Ты не оставила мне выбора, султанша… — Я стану женой Девлета-паши, — огрызнулась Нурбану, которая, кажется, не понимала, что он тронулся умом и говорить подобное опасно. — Ты станешь вдовой, если выйдешь за него, — ответил Махмуд. — Я убью всякого, кто посмотрит на тебя, Нурбану, у тебя не останется иного прситанища, кроме меня. — Ты безумец, — заключила девушка, но не почему-то не попыталась сопротивляться, когда шехзаде скользнул рукой под одеяло и, одёрнув лямку сорочки, коснулся шершавыми пальцами груди султанши, он начал потирать ее сосок, и Нурбану зажмурилась, тихо застонав. Махмуд впился поцелуем в губы девушки, и та, слвоно очнувшись ото сна, начала мотать головой, пытаясь разорвать этот поцелуй. Она упёрлась руками в его плечи, сминая шелковую ткань одеяния шехзаде. Махмуд же сдёрнул одеяло с девушки, пытаясь добраться до желанного тела. — Пожалуйста, нет, ты же себя погубишь, — взмолилась Нурбану Султан, когда шехзаде коленом раздвинул ее ноги и устроился между ними, начиная задирать ночную сорочку. Махмуд снова начал целовать любимую женщину, и удивлялся своим чувствам. Целуя и сношая рабынь, которые шептали его имя и клялись в любви, он не ощущал и половину той радости. Что накрыла его сейчас. — Пусть так, но я побуду счастливым хотя бы эту ночь, — ответил шехзаде Махмуд, касаясь пальцами промежности возлюбленной. Та была влажной, видимо, сопротивлялась лишь на словах и из принципов. Он начал ласкать ее пальцами, внимательно глядя в красное лицо девушки, которая начала тихо постанывать. — Ты ласкала себя когда-либо? — спросил он с усмешкой. Нурбану, постанывая, покачала головой и зажмурилась. Махмуд усмехнулся, не веря ей. Ему в последнее время доставляло удовольствие видеть, как наложницы сами себя ласкают. Все они были покорны его воле и делали все, что он желал и велел им. Дидар краснела, раздвигая перед ним ноги и ублажая себя пальцами, он стонала тихо-тихо, закусывала губу, но продолжала ему угождать. Ульфат смотрела со злобой и ненавистью, но ее злость лишь смешили и забавляли Махмуда. Она полностью принадлежала ему и не смела отказать из-за страха. Нурбану кусала губу, развдинув ноги, она сама подавалась ему навстречу, сжимая пальцами шелковые простыни. — Тебе нравится, султанша? — спросил Махмуд, видя состояние девушки, которая всеми силами пыталась гасить стоны. Он рванул в стороны ткань сорочки, обнажая небольшую, но красивую грудь султанши. Соски ее затвердели и отзывались на его прикосновения. Когда шехзаде прекратил ласкать девушку пальцами, она откинула голову на подушки и закусила губу. Махмуд же, понимая, что не может больше терпеть, обнажил мужское достоинство и навис над султаншей. — Не надо, — тихо, пытаясь сохранить здравомыслие, взмолилась Нурбану, жалобно глядя в лицо Махмуда, который уже не мог отступить. Не сейчас, когда обнажённая лежит под ним, полностью готовая к близости. Он подался вперёд, входя в ее лоно. Нурбану вскрикнула и зажмурилась, впившись пальцами в его плечи. — Теперь ты моя, — сказал Махмуд, пытаясь сохранить самообладание. Он старался двигаться плавно и медленно, зная, что ей может быть больно. Наложницам в первые ночи не нравились сильные, глубокие и быстрые толчки, многие из них начинали плакать и молить остановиться, но их чувства, как и удовольствие, его обычно не заботили. Он брал из грубо, не щадя. Но Нурбану — не рабыня, а султанша, которую он любит… Член начал пульсировать, и Махмуд, потеряв терпение, ускорил темп, сильнее наваливаясь на султаншу весом. Нурбану вскрикивала от его толчков да так, что ему пришлось закрыть ее рот ладонью. Наконец, семя шехзаде полилось в лоно султанши, и Махмуд навалился на любовницу всем весом, пытаясь восстановить сбившиеся дыхание. — Завтра пойдем к шейху, и я возьму тебя в жены, — обняв девушку и прижав к себе, сказал шехзаде Махмуд, когда разум его прояснился. Теперь она не посмеет ему отказать. На кону ее честь. — Отцу сообщим, когда брак будет заключен. — Нет, — вдруг сказала Нурбану, отстранившись. Махмуду показлось, что он ослышался. — Нет, — повторила она. — Теперь-то почему упрямишься? — спросил Махмуд, скользнув вдоль тела девушки. Он снова коснулся пальцами промежности султанши, ощутив влагу. — Неужели тебе не понравилось? — он начал ласкать ее пальцами, и Нурбану зажмурилась — В том-то и дело, Махмуд, что твои чувства были взаимны с самого начала, — ответила, сдерживая стон, Нурбану. Махмуд ощутил радость. — Но я предпочту свое бесчестье, чем твою смерть.***
Она не могла сомкнуть глаз, изнывая от тревоги и страха за будущее. Еще и дочь капризничала, как назло. За Алджан смотрела Гюль-хатун, которая не ведала, какие мысли роились в голове у ее госпожи. Махфирузе крутила в руках флакон с маслянистой желтой жидкостью. Яд был куплен Гюль-хатун по ее приказу. Вот только служанка не ведала для кого он. Она думала, что для Нурефсун Султан. Да, соблазн отравить эту падшую женщину был велик, но Нурефсун — часть гарема шехзаде Османа, а семью наследника охраняли, как зеницу ока. У всех членов семьи шехзаде Османа были дегустаторы, их окружали преданные люди, а еду запечатывали сургучом еще на кухне после дегустации… Нет, слишком опасно. Махфирузе не знала, что ей делать, как разрушить эту порочную и опасную связь. Она боялась говорить с шехзаде Ферхатом. Чутье подсказывало, что он ее не послушает. Мехрибан Султан была выслана в Амасью по приказу султана Мехмеда, она не сможет пока повлиять на сына. Да и раскрывать свою причастность к раскрытию тайны шехзаде не очень-то хотелось. Чутьё подсказывало, что Ферхату вмешательство фаворитки не понравится. Но… Если узнала Махфирузе, может правду узнать кто-то еще. Махфирузе под страхом смерти никому ничего не расскажет, ей есть что терять. Ферхат, Алджан, дитя под сердцем. Гюль-хатун доверия не вызывала. Да, она была предана Махфирузе, верно служила ей больше года, но тем не менее знала опасную тайну. Слишком опасную. «Аллах, помилуй и прости меня за то, чтоя хочу сделать и сделаю», — мысленно промолвила Махфирузе, пряча яд в шкатулку с духами. Гюль-хатун знала правду, она могла кому-то проговориться в этом дворце. Значит, нужно от нее избавиться. И ссылка не поможет в этом деле. Только смерть. Махфирузе страшилась и злилась на себя за то, что хотела сделать, когда господа уедут на охоту. Она старательно провоцировала Шахрият, чтобы эта заносчивая и обделена умом женщина возгордилась пуще прежнего и наделала ошибок. Шахрият уже грозилась занять место Махфирузе рядом с шехзаде… Никто не удивиться, если хатун захочет отравить соперницу, а яд случайно вкусит ее служанка, с которой госпожа всегда делит трапезу. — Султанша уснула, моя госпожа, — промолвила Гюль-хатун, войдя в опочивальню из детской. Махфирузе натянуто улыбнулась служанке, которая знала слишком много и не ведала, в какой опасности находиться. — Вы бледны… Голос хатун сочился сочувствием и волнением, глаза взволнованно блестели. — Голова болит, — сказала Махфирузе, садясь на двиан перед камином. Она хотела вышивать, но ее мутило. — Давайте я сделаю вам массаж? — предложила расторопная Гюль-хатун, и Махфирузе кивнула, понимая, что служанка не должна ни о чем подозревать до нужного момента. Она должна ей доверять. Маленькие руки Гюль-хатун начали разминать плечи Махфирузе, которая с трудом сдерживала слезы от того, что должна была сделать ради блага своей семьи.***
— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спросила Назрин-хатун, поднимаясь с кушетки после осмотра в лазарете. Она уже несколько дней по утрам ощущала дурноту и слабость, но старалась в лишний раз не надеяться, опасаясь разочарования. Пожилая лекарша, которая заняла место прошлой, казнённой после отравления Райхан Султан по приказу султана Мехмеда, вымыла руки в тазу и вытерла их о полотенце. — Ты беременна, хатун, — сказала лекарша с тенью улыбки на губах. Назрин накрыла руками плоский живот и смежила веки, ощутив небывалое облегчение. — Благодарю! — широко улыбнулась девушка. Хвала Всевышнему, она, наконец-то понесла. Проклятье Хандан Султан ее миновало. Видимо, отвар, который раздобыл Хасан, брат Назрин, сработал. Оставалось уповать, что в срок она родит здоровую и крепкую дочь, которая в случае чего станет для нее утешительным подарком. Назрин, желая сообщить господину радостную новость, устремилась к султанским покоям, однако недалеко от них случайно встретила процессию. Долунай Султан шла по золотому пути, облачённая в роскошное алое платье, которое подчёркивало цвет ее огненных волос. Но султанша шла не к покоям господина, а от них. — Назрин-хатун, — высокомерно улыбнулась госпожа, которой не так давно посчастливилось родить шехзаде Ибрагима, пухлого и здорового малыша, которого Назрин видела не так уж и часто. Назрин была вынуждена поклониться госпоже, которая была выше нее по статусу, хоть и младше возрастом. — Куда-то торопишься? — Хочу увидеть господина, — ответила возбуждённым голосом Назрин, не в силах сдержать свою неуёмную радость. — Он в покоях у Халиме Султан, — ответила Долунай Султан, усмехнувшись кончиками губ. — Шехзаде Умуту хуже. — Надеюсь шехзаде поправиться, — искренне промолвила Назрин. Ей было жаль и султаншу, и ее бедного ребёнка. Мальчик страдал да так, что почти все слуги и наложницы слышали ночами его мучительные крики. — Аминь, — кивнула Долунай. — Ты вся светишься, Назрин, в чем причина? — Я жду ребенка, — ответила наложница, не думая, что в гареме султана Мехмеда кто-то может ей навредить теперь. Хандан Султан была в ссылке, гнева султана боялись абсолютно все. — Поздравляю, — сказала Долунай Султан, но на ее губах померкла улыбка. — Дай Аллах, родишь сына Повелителю. «У господина достаточно сыновей и без моего ребенка», — подумала Назрин-хатун. — Я надеюсь прижать к груди маленькую султаншу, — ответила светловолосая фаворитка. — Всегда мечтала о дочери. — Надеюсь, Всевышний внемлет твоим желаниям, — произнесла Долунай Султан, которая все еще делила с государем постель, что очень задевало Назрин. Но ей пока удавалось сдерживать упрямый и гордый нрав. Она слишком боялась оттолкнуть возлюбленного ревностью. Пример Хандан Султан все еще стоял перед глазами. Пожелав друг другу доброй ночи, фаворитки разошлись по покоям. Назрин решила, что не сможет явиться в покои Халиме Султан, как бы ей не хотелось. Долунай Султан же вернулась к маленькому сыну.***
Лекарь в который раз осматривал ребёнка, который уже даже плакать не мог, а сдавленно скулил, как побитый щенок. Мехмед смежил веки, чувствуя дурноту. Крики сына, его надрывный плач звенели у него в ушах, и от этих воплей в душе все переворачивалось и болело. Кто бы мог подумать, что он все ещё способен кого-то любить… — Я устала, — тихо, на грани слышимости пробормотала Халиме Султан, и Мехмед даже не успел удивиться тому, насколько жалок ее голос и слаб. Султанша вдруг пошатнулась да так, что он едва успел ее придержать под локоть. — Ты ела? — спросил султан Мехмед у жены. Халиме прикрыла измученные глаза, приоткрыв бескровные губы. Она выглядела скверно, от ее красоты не осталось и следа, лицо серое, щеки впали, в волосах засеребрилась седина. — Это я виновата, — вдруг сказала султанша и всхлипнула. Мехмед, зная, что от него требуется поддержка, обнял жену и прижал к себе. Халиме уткнулась носом в его тёмный кафтан и закрыла глаза, плечи ее затряслись от беззвучного плача. — Когда я забеременела, то злилась на Всевышнего, я должна была быть рядом с Махмудом, а беременность мне только мешала. Умут знал, что я его не хочу… Всевышний покарал меня за то, что я не оценила его дар. — Тише, Халиме, твоей вины в болезни сына нет, — сказал Мехмед, неотрывно глядя на то, как лекарша капает в рот больного младенца какой-то отвар из склянки. Личико Умута покраснело и кривилось от слез, глаза были подёрнуты белесой пеленой. Ребёнок был слепым и глухим. Он не реагировал на слова, не слышал песни, которые для него пела любящая мать. Временами Мехмед с присущей ему жестокостью думал, что лучше дать Умуту умереть, оставить без молока, капнуть яд в обезображенное ухо или носик, накрыть шелковой подушкой. Но султан каждый раз ужасался этим страшным мыслям. К тому же Халиме всеми силами пыталась удержать шехзаде в этом мире. Нет, у Мехмеда не поднималась рука на родную кровь. Умут не виноват, что Аллах не дал ему зрения, слуха, искривил его кости и обрёк на страдания. К счастью для утомлённых родителей, манипуляции лекарши подействовали. Шехзаде Умут уснул, утомленный болью и слезами, Халиме Султан утёрла слезы и взяла на руки сына, в материнской ласке поцеловала его в черноволосую макушку. Глядя на то, как жена осторожно укладывает сына в колыбель, Мехмед не мог не думать о будущем этого ребёнка. Что его ждет? — Ты устала, Халиме, нам нужно отдохнуть, — сказал султан Мехмед, увлекая жену прочь из детской. Он хотел ее поругать за пренебрежение Мустафой и Амаль, которые изнывали без материнской ласки и внимания, но у него язык не повернулся. Халиме раздавлена. — Вы останетесь? — спросила слутанша. Она уже была облачена в сорочку и в халат в пол. Волосы ее были растрёпаны и блестели в пламени свеч. — Да, — кивнул Мехмед, проходя к постели. Он лег и похлопал по второй половине кровати, желая, чтобы жена тоже легла спать. За ребенком посмотрят слуги. Халиме, к счастью, повиновалась. Уснула она почти сразу, Мехмеду осталось только укрыть ее. Через некоторое время, когда слутана начал одолевать сон, он услышал сдавленные рыдания. Открыв глаза, Мехмед огляделся, слвоно не мог понять, что происходит. Халиме Султан металась по постели. Она то сжималась, то разжималась, рыдания рвались из ее груди. — Пожалуйста, Повелитель, нет… пожалуйста, — срывался шепот с губ султанши. Мехмед нахмурился, осознав, что жене снится что-то плохое, связанное с ним. — Только не Махмуд… Прошу… — Халиме, — позвал султан жену, коснувшись ее плеча. Султанша распахнула заплаканные глаза и, вздрогнув, поспешила отползти подальше от него. Да что с ней такое? — Что тебе снилось? — спросил Мехмед, глядя в слезящие глаза матери своих детей. Халиме Султан закрыла рот рукой и задрожала от плача, что было на нее не похоже. Она никогда не плакала у него на глазах. Всегда была стойкой и сильной. Но сильные люди, к сожалению, тоже ломаются. Когда Мехмед хотел обнять жену, она вдруг с ужасом от него отшатнулась. — Пообещайте мне, что никогда не поднимите руку на Махмуда, что бы он не сделал, — вдруг вопросила Халиме Султан, глядя на Мехмеда с лихорадочным блеском в глазах. — Заприте его в кафесе, отправьте в ссылку без гроша, но не отдавайте приказ о казни… обещайте… — О чем ты говоришь? — ужаснулся султан Мехмед, не веря своим ушам. Как отец может казнить своего сына? — Пообещайте мне, пообещайте. — твердила Халиме Султан, глядя в глаза слутана Мехмеда. — Я обещаю, — сказал падишах, протягивая руку к лицу жены. Та смежила веки, отчего по ее щекам покатились крупные слезы. — Тебе снилась казнь? — Да… — кивнула султанша. — Махмуд вошёл в шатер, вы восседали на троне… Вы взмахнули рукой и на шехзаде набросились семь палачей. Он убил шестерых, но седьмой забрал его жизнь. Мехмед притянул к себе жену и уткнулся носом в ее макушку. — Я никогда не трону своих детей, Халиме, я не мой дед или прадед, — сказал Мехмед, хотя страх охватил его душу. Он знал, что становится подозрительным, знал, что жесток и беспощаден. Оставалось уповать, что у него никогда не поднимется рука на родную кровь, что он умрёт раньше, чем станет убийцей родичей. Чем станет сыноубийцей. Аллах его помиловал, забрал всех его братьев, чтобы он смог царствовать. Он не участвовал в братоубийственной войне за жизнь и трон, оставалось уповать, что и крови сыновей на его руках никогда не будет. За свою жизнь Мехмед нагрешил на десять жизней вперёд…
