Перекрестки судеб

Июль 1603 года. Османская Империя. Бурса.

      Небо заволокло тяжёлыми тучами. Утром шел дождь и дул ветер, но к обеду стало тихо и безветренно. Природа словно замерла в ожидании грозы. Рузиля-хатун запахнула светло-коричневый плащ, глядя на дорожку. Уже показались всадники — аканджи, охраняющие султанскую семью верхом на лошадях. Они несли знамена с белыми полумесяцами на зеленом поле, следом за ними верхом ехали янычары, их белые головные уборы виднелись издалека. Султан Мехмед Хан в виду частых покушений на его жизнь не пренебрегал безопасностью.              Рузиля прищурилась и увидела того, кого в глубине души боялась до ужаса, мужа своей младшей сестры, которая скромно стояла рядом с ней, пребывая в своих безрадостных мыслях. Хандан была облачена в серое платье со стоячим воротом, наглухо закрытое, к голове ее был прикреплён чёрный платок. Рузиля поджала губы, взяв сестру за руку. Ладони у Хандан были ледяными, она тяжело и шумно дышала, взгляд бегал туда-сюда. Она волновалась, выглядела больной. Рузиля подумала, что не следовало Хандан показываться на глаза Повелителя. Возможно, его гнев не остыл.              Рузиля после известия о визите Повелителя велела слугам приготовить дворец для султанской семьи. Она была так занята, что вспоминала о сестре, когда та уже спала. Только пару дней назад Рузиля узнала, что Хандан велела сшить для нее пару новых платьев. Она сама выбрала ткани, выбрала узоры для вышивки, выбрала драгоценности… Рузиля с одной стороны радовалась, что Хандан ожила, но в глубине души осознавала, что когда ее надежды рухнут, Хандан будет снова разбита. Стоило ли оно того?              Процессия из всадников и карет, в которых ехали члены семьи государя, остановилась. Рузиля видела, как султан Мехмед спешился и отдал поводья слуге, даже не взглянув на него. Следом спешились и три его старших сына, судя по роскошным нарядам.              Султан Мехмед решительно двинулся в сторону встречающих их людей, Омера-бея и его семьи, Рузили и Хандан и нескольких слуг, стоящих за их спинами. Они склонились в низких поклонах.              — Дворец в вашем распоряжении, мой господин, — промолвил Омер-бей, склонив черноволосую голову в белом тюрбане. Султан Мехмед махнул рукой, давая понять, что они могут выпрямиться с поклонов. Он скользнул ленивым взглядом по встречающим, и Рузиля увидела, как он поджал губы, взглянув на Хандан. Сестра, видимо, заметила это и потупила взгляд, сникнув.              — Надеюсь, хаммам растоплен к моему визиту? — спросил слутан после приветствий. — Я устал с дороги.              — Для вас все сделано в лучшем виде, — сказал хвастливо Омер-бей. — Наложница готова скрасить ваш вечер.              — Наложница? — переспросил падишах с усмешкой на губах. — Жду ее ночью.              Рузиля ощутила тень гнева, услышав ответ государя. Она покосилась на побледневшую сестру, которую повелитель словно нарочно не замечал.       — Рузиля-хатун, надеюсь ты в добром здравии? — спросил султан Мехмед, глядя на женщину, которая натянуто улыбнулась ему.              — Мне грех жаловаться, дочь, внуки и сестра рядом со мной, о чем еще можно мечтать? — вежливо отозвалась женщина, глядя в лицо султана Мехмеда, который скалой над ней возвышался. В груди сердце сжималось от страха.              — Нуртен, моя дорогая племянница, — вниманием дяди не была обделена и дочь Рузили. Хандан он так же не замечал.              — Для меня честь видеть вас, мой султан, — промолвила Нуртен Султан, ясно улыбаясь падишаху. Эсманур Султан, сидящая на руках у матери вдруг рассмеялась и начала тянуть руки к Повелителю, который поспешил взять ребёнка на руки.              — Мустафа, Ибрагим, да сохранит вас Аллах, — сказав это, государь провел рукой, увенчанной перстнями по черноволосым макушкам внуков Рузили.              К повелителю подошли члены его семьи. В рыжеволосой красивой женщине с надменным взглядом голубых глаз Рузиля узнала Ханзаде Султан, она очень была похожа на покойную мать, но тепла в ней не наблюдалось. Скорее леденящий душу холод, который обычно исходил от падишаха.              — Нуртен Султан, — вежливо кивнул кузине шехзаде Осман, с которым они были знакомы. — Как подросли ваши сыновья.       — Благодарю, шехзаде, — отозвалась с улыбкой Нуртен, все еще глядя на дочь, спокойно сидящую на руках у падишаха.              — Позвольте представить вам моих братьев и сестру: Ферхат, — голубоглазый высокий и статный мужчина сосредоточенно кивнул, настороженно оглядываясь по сторонам, словно ожидал нападения. — Махмуд и Дильруба, — Рузиля скользнула взором по тем, кого помнила детьми и изумилась, как они повзрослели и изменились. — И Дамат Давуд-паша, — Давуд-паша надулся от важности и значимости.              — Матушка! — раздался звонкий вскрик, а в следующий миг к Хандан устремился рыжеволосый вихорь, который обнял ее ручонками и прижался к ее груди. Хандан вздрогнула и словно с удивлением взглянула на мальчика, который начал осыпать поцелуями ее руки, глядя на нее слезящимися глазами. — Я так скучал, я так ждал, что вы вернётесь! — тараторил мальчишка. Хандан словно не осознавая происходящее погладила шехзаде по спине.              Рузиля, наблюдая за мальчиком, очевидно, Джихангиром, не сразу заметила тощего ребёнка, который смущённо стоял в стороне, рядом с отцом-султаном.              — Ахмед? — спросила тихо Хандан, протягивая руку к родному ребенку. Шехзаде Ахмед, родной племянник Рузили, покосился на падишаха и только после его кивка приблизился к матери, что очень не понравилось Рузиле.              — Мама, я скучал по тебе, — сказал шехзаде Ахмед, и Хандан наклонилась, чтобы поцеловать сына в лоб. В ее глазах стояли слезы.              — А Назрин не приехала? — спросила робко Нуртен, которая, оказывается, привязалась к служанке и защитнице. К Назрин Рузиля пытала неприязнь, она разрушила счастье Хандан и из сестринских чувств женщина презирала наложницу.              — Она осталась в столице, — ответил султан Мехмед, отдавая Эсманур Султан в руки матери. Девочка начала хныкать, недовольная переменами. — Она в положении и нуждается в покое.              Хандан вздрогнула всем телом, сильнее прижав к себе шехзаде Ахмеда, который тоже ее обнимал. Сбоку к ней, как котёнок, ласкался шехзаде Джихангир. Рузиля поджала губы, видя состояние сестры. Но пока она держала себя в руках.              — Поздравляю с рождением шехзаде Ибрагима и шехзаде Умута, мой султан, — сказала Нуртен из вежливости.              — Благодарю, — кивнул падишах. — Нам нужно отдохнуть, — сказал он, холодно глядя на Хандан и сыновей. Члены султанской семьи поспешили во дворец.              Шехзаде вошли во дворец первые, следом за ним ступала Дильруба Султан с мужем. Ахмеда и Джихангира отвлекала Ханзаде Султан, которая начала им рассказывать историю завоевания Бурсы и построения дворца.              — Надеюсь у тебя хватит ума не попадаться мне на глаза, Хандан-хатун, — когда члены султанской семьи отошли достаточно далеко, промолвил Повелитель, проходя мимо опальной жены. Рузиля опустила взгляд и закусила губу. Она возражениями и упрёками сделает положение Хандан невыносимым.              Хандан Султан вскинула подбородок, глядя в глаза мужа, но тут же сжалась, втянув голову в плечи, сгорбилась, потупив взор.              — Не хочу портить отдых, глядя на тебя, — напоследок ударил словами падишах и устремился во дворец. Нуртен тоже ушла следом за султаном и его семьёй.              Хандан стояла, тяжело дыша и явно борясь со слезами.       — Он никогда меня не простит, — пробормотала она, кусая губы. — Как же мне жить без него?              — Хандан, твои дети рядом с тобой, что может быть лучше? — спросила Рузиля, касаясь плеча сестры. Та покачала головой, глядя вслед султану с невообразимой мукой в глазах. Как бы она не выкинула какую-то глупость.              — Еще и Назрин беременна, — всхлипнула Хандан, по ее щекам начали катиться слезы. — И Долунай родила ему сына… Вот бы их не стало.              — Тебя ждут дети… — вновь попыталась отвлечь сестру Рузиля, но ее уже невозможно было остановить.              — Я устала, — вдруг пискнула Хандан, после чего зашлась плачем. Рузиля, страшась, что происходящее увидит государь, поспешила обнять сестрёнку за плечи, молясь, чтобы у нее не начался припадок. Нужно напоить ее отваром, пусть поспит. Или, быть может, запереть ее в комнате?              — Почему он меня больше не любит? — бормотала Хандан в бреду. — Как все вернуть назад?              Рузиля увлекла Хандан во дворец, молясь, чтобы они не встретили падишаха. Нужно было отослать Хандан в охотничий домик или еще куда-то. Так было бы лучше в первую очередь для нее.              Нуртен уже показала детям Хандан ее покои. Когда Рузиля довела сестру до опочивальни, то ощутила усталость, поняв, что мальчики начнут задавать вопросы.              — Почему вы плачете, мама? — спросил шехзаде Джихангир, который тут же прекратил с Ахмедом какую-то возню.              — Ваша матушка устала за день, — солгала Рузиля, увлекая сестру в сторону кровати с резными столбиками и пологом. Хандан самозабвенно плакала, ее ничто и ничто не волновало больше. Даже дети. — Она приболела, выпьет лекарство и поспит.              Рузиля велела служанке увести шехзаде в детскую. При этом шехзаде Джихангир с волнением поглядывал в их сторону, а Ахмед снова молча повиновался приказу.              — Возьми себя в руки, пожалуйста, Хандан, — произнесла Рузиля шепотом, посадив сестру на кровать. Она взяла ее исхудавшее лицо в руки и заглянула в покрасневшие голубые глаза, из которых без остановки катились слезы.              «Я не должна была отпускать ее в столицу тогда», — вспомнив злополучный визит падишаха одиннадцать двенадцать лет назад, подумала Рузиля. Да, рабыне нельзя перечить султану, но ради сестры она могла бы что-то придумать. Солгать, что Хандан простыла или же помолвлена. Почему она не солгала? Так было бы лучше.              Видеть сестру убитой было невыносимо, но Рузиля старалась мыслить здраво. Она помогла Хандан лечь в постель, а сама распорядилась, чтобы служанка принесла тот самый отвар, без которого Хандан не могла уснуть.              — Все будет хорошо, Хелена, все наладиться, — говорила Рузиля, гладя сестру по вздрагивающему плечу. Какая же она худенькая… Нужно заставить ее поесть вечером.              — Правда? — вдруг с детской непосредственностью спросила султанша, посмотрев на Рузилю слезящимися глазами. Жалость снова охватила душу женщины.              — Да, — солгала Рузиля. — Он не сможет злиться вечно.       Хандан смежила припухшие веки и закусила губу, чтобы сдержать всхлипы. Внезапно раздался хлопок двери, и Рузиля вздрогнула.              — Шехзаде, куда вы? — вскрикнула служанка-нянька мальчиков Хандан, выбегая из детской. — Шехзаде Джихангир, вернитесь, вы потеряетесь, — выбежав в коридор следом за сыном Гюльбахар Султан, вскрикнула служанка.              Рузиля тяжело вздохнула. Похоже, рыжеволосый шехзаде достаточно упрям и своенравен. Куда он мог побежать и почему?       

***

      — Никогда не любил Бурсу, — заключил султан Мехмед Хан, пройдясь по главным покоям, самым роскошным и просторным во дворце.              Шехзаде Осман кивнул, давая понять, что внемлет словам падишаха. Повелитель захотел, чтобы он был подле него, а не с братьями, которые решили выйти в сад и осмотреться.              — Помнишь, почему? — спросил султан Мехмед, сев на тахту. Он упёрся взором серых глаз в шехзаде Османа, который спокойно выдержал его взгляд. Прошли те времена, когда он не мог глядеть отцу в глаза и смущался.              — Султан Сулейман велел вас забрать от матери и перевезти в Бурсу, — проговорил Осман. — Вас едва не казнили. Шехзаде Селим расчищал себе путь к трону.              — Да, — кивнул султан Мехмед. — Поразительно, как бывают сильны призраки прошлого. Я до сих пор не был в тех покоях, где едва не отошёл к Всевышнему… Сорок лет прошло.              — Хвала Всевышнему, что он вас помиловал, — нашел, что сказать шехзаде Осман, ощутив, как в груди начинает жечь холодом. Кем надо быть, чтобы убить трёхлетнего, невинного ребенка, маленького мальчика, который даже игрушечный меч в руках не мог держать правильно. Его сыну, Баязиду, два года, он всего на год младше, султана Мехмеда, когда по его душу явились палачи.              Как наяву, Осман увидел своего единственного сына, который дрожал в руках немого палача, пока шелковая верёвка обивалась вокруг его тонкой шеи… Аллах, помилуй.              — Меня помиловал не Всевышний, — покачал головой султан Мехмед, после чего снял белый тюрбан, украшенный самоцветами. — Тетушка Михримах успела выкупить жизнь моего отца у шаха Тахмаспа. Отец успел вовремя. Если бы он задержался хоть на мгновение… — смешок сорвался с губ султана Мехмеда, и он резко замолчал, впившись взором в лицо сына.              Осман чувствовал, что отец что-то жаждет узнать у него, что-то спросить. Обычно он не особо церемонился и подбирал слова. Взять хотя бы подаренных рабынь и туманных угроз в сторону Сафиназ…              — Пропусти меня, ага! — из-за двери раздался звонкий мальчишеский голос, и Осман напрягся всем телом. Он узнал его. Джихангир, его младший брат, который должен был наслаждаться обществом любимой им матери, почему-то явился к отцу.              — Этот ребёнок сведёт меня с ума, — промолвил султан Мехмед, после чего велел Осману впустить брата. Тот повиновался, отворив дверь. Стоило ему это сделать, как Джихангир вихрем лветел в покои, даже не взглянув на старшего брата. Осман поджал губы, думая, что еще может сделать Джихангир.              — Какая честь видеть тебя, — с усмешкой произнес султан Мехмед, глядя на младшего сына, который подошел к нему и, встав напротив, поклонился. Осман вздохнул, хвала Аллаху, Джихангир помнил о приличиях и вежливости. Видимо, наставления Ханзаде не пропали зря. — Ты так скучал по матери, почему ты не с ней?              — Мама плачет, — сказал Джихангир мрачным тоном, глядя на отца исподлобья. — Ей грустно от того, что вы ее больше не любите.              Осман смежил веки. Джихангир оставался Джихангиром. Прямолинейный, упрямый, искренний.              Султан Мехмед тяжело вздохнул и рукой приманил к себе шехзаде. Джихангир не шелохнулся, и Осман уже хотел вмешаться, боясь гнева отца.              — Почему вы так несправедливы к ней? — спросил вдруг Джихангир. Осман напрягся и покосился на отца, в глубине души восхищаясь стойкостью брата. В восемь лет он был достаточно смел, чтобы задать такой вопрос отцу. У Османа никогда не хватало духа что-то подобное спросить у родителя. Да и Гюльбахар Султан не повзляла ему вмешиваться.              — Хандан Султан нарушила закон, — промолвил султан Мехмед негромко, глядя в глаза младшего сына. — За то, что она сделала, полагается казнь, однако из любви к вам с Ахмедом я ее отослал, а не казнил.              — Но она же наша мама! — ужаснулся мальчик, которому рано было знать такое. Впрочем, видимо за минувшие месяца, пока Хандан Султан была в ссылке, падишах устал объяснять сыну ситуацию, подбирать слова.       — Она прежде всего рабыня, которая принадлежит и служит мне, — вдруг сказал султан Махмед то, что не предназначалась для детских ушей. — Она совершила преступление, а я, как султан, должен был внести наказание, иначе не будет порядка.              Джихангир молчал. Он стоял, расправив плечи и вздёрнув упрямо подбородок, сжимая руки в кулаки, словно хотел кого-то ударить. Осман уповал, что не отца. За такое отец его накажет. Ни Осман, ни Ферхат, ни Махмуд не позволяли гвоорить с султаном таким тоном. Они не виделись с ним шесть лет, видимо, это научило их благоразумию и осторожности. Или между ними и отцом всегда была пропасть.              — Позвольте маме вернуться вместе с нами в столицу, там ей будет лучше, — вновь попросил младший шехзаде. Падишах поднял руку, и его сын тут же замолк.              — Нет, Джихангир, я не отменю приговор, — покачал головой Повелитель.              — Но… — заговорил было мальчик.              — Довольно! — рявкнул султан Мехмед Хан, вскочив с тахты так, что его головной убор упал и прокатился по полу. Осман вздрогнул и отпрянул, давя желание закрыть собой брата. Он же еще совсем ребёнок. Джихангир весь сжался от испуга. — Кем ты себя возомнил, мальчишка, раз смеешь мне перечить?!              — П-простите, — запинаясь, пробормотал шехзаде Джихангир, втянув голову в плечи.              — Я достаточно долго терпел твои выходки, — подойдя вплотную к сыну, сказал султан, склонившись над мальчиком коршуном. — Твое неуважение и непочтение. Ты забыл свое место, забыл, что шехзаде должны подчиняться султану, должны его уважать.              — Вы говорили, что уважение нужно заслужить, — нашёл в себе силы возразить Джихангир, и Осман в который раз поразился его безрассудной смелости. У него бы духа не хватило спорить с разозленным отцом. Даже сейчас Осман испытывал сильную тревогу, страх потерять особое положение в сердце государя, от которого зависело не только его будущее, но и будущее его детей.              Султан Мехмед усмехнулся на выпад сына и положил руку, увенчанную кольцами на щеку сына, на которой полыхал румянец.              — Даже сейчас ты дерзишь, — сказал падишах. — Шехзаде гибли и за меньшее.              У Османа похолодело в груди от ужаса. Он сделал шаг вперед, желая защитить брата, вывести его с линии огня.              — Повелитель, прошу простить мое вмешательство, — заговорил наследник престола, встав рядом с братом, который тут же прижался к его боку, ища защиты и поддержки. — Джихангир поступил глупо, но он всего лишь ребёнок, который не ведает, что творит… Уверен, он не хотел проявить неуважение к вам.              — Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать простые вещи и последствия сказанных слов совершенных им поступков, Осман, — не сводя взора с младшего сына, которого потряхивало от волнения, сказал падишах. — В прежние времена в восемь лет шехзаде становились наместниками санджаков. Они уезжали туда зачастую без матерей.              — Джихангир сожалеет, им двигала любовь к матери, — облизав губы, промолвил Осман. — Он извинится, — произнёс шехзаде, покровительственно сжав плечо брата, молясь про себя, что Джихангир извинился, и они покинули покоя отца относительно мирно. Но мальчик, ощутив поддержку, воспрял духом, не иначе. Он молчал, глядя в глаза родителя.              — Видимо у Джихангира иное мнение на сей счет, — сказал султан Мехмед Хан. — В таком случае до конца охоты ты будешь заперт в одних из покоев во дворце без сладкого.              — Пожалуйста, нет, — вдруг взмолился ребенок, шагнув к отцу. — Пожалуйста, - сказал он, глядя широко распахнутыми голубыми глазами в лицо родителя, который отмахнулся от него, как от мухи.              — Поздно молить, сын мой, — хмыкнул падишах раздражённо. — У тебя был шанс попросить прощения, но ты им пренебрёг. Я не стану терпеть подобное отношение от мальчишки. Ты будешь заперт без игрушек и книг, без возможности видеть Ахмеда и Хандан. Идите прочь.              Дважды повторять не пришлось. Шехзаде Осман схватил брата за локоть и поволок к выходу, молясь, чтобы тот не начал вырываться. И не зря... Когда они вышли в коридор, Джихангир с силой вырвал руку из хватки брата, развернулся и уставился на него злобным взором голубых глаз. Лицо его перекосило от эмоций.              — Почему ты молчал?! — вскрикнул шехзаде, толкнув брата в живот, и Осман вздрогнул, с непониманием глядя на рыжеволосого мальчика, так похожего на их мать. — Почему не поддержал меня?! — взвизгнул он. - Я пытаюсь защитить маму, если бы твою маму он обижал, ты бы тоже молчал? - спрашивал младший шехзаде, продолжая осыпать страшего брата слабыми ударами. У нас одна мать.... Осман хотел это сказать, но решил не ранить ребенка сильнее. Он слишком сильно любит Хандан Султан. Неудивительно, Хандан - единственная матушка, которую Джихангир знает.              — Джихангир, пожалуйста, тише, — взмолился Осман, не понимая, что ему делать. Ребёнок плакал, его лицо кривилось от рыданий, он всхлипывал и рычал от злости. Стража начала коситься в их сторону, и Осман утробно зарычал. Этого еще не хватало. Пойдут нелестные слухи.              — Почему, почему все так?! — вопрошал Джихангир. — Почему он не любит меня?! Я хочу, чтобы все было, как раньше…              — Что ты тут устроил?! — двери в опочивальню султана резко распахнулись, с грохотом ударившись о стены, стража чудом успела отскочить. В коридор вышел падишах, которого иначе, как разъяренным не назовёшь.              Осман обнял брата и прижал к себе. Ханзаде после смерти матери часто плакала и теряла связь с настоящим, только крепкие объятья ее усмиряли. Однако Джихангир был, видимо, больше зол, чем подавлен. Он вывернулся из хватки брата и шагнул к отцу, глядя на него дикими глазами, из которых текли крупные слезы.              — Ненавижу, — процедил он, и заставил султана замереть, а Османа напрячься. — Ненавижу, — повторил он.              В следующий миг раздался шлепок. Джихангир сдавленно всхлипнул и свалился на колени прежде, чем Осман успел его подхватить. В груди у Османа все замерло от ужаса. Отец дал младшему сыну пощечину. Султан Мехмед был сильным и здоровым мужчиной, закаленным в сражениях, он много тренировался, а Джихангир лишь ребёнок только-только взявший сталь в руки.              Джихангир замолк, даже плакать перестал, приложил руку к щеке, на которую пришелся удар. Султан Мехмед тяжело вздохнул, но не стал помогать сыну встать или извиняться.              — Отведи брата в отдельные покои, Осман, — велел падишах.              Шехзаде Осман повиновался. Он без всякого труда поднял обмякшего брата с пола и понёс прочь. Джихангир подавленно молчал, он уже не плакал, напоминал марионетку с подрезанными нитями.              Через несколько часов, которые Осман провёл в заброшенных покоях вместе с Джихангиром. желая его подбодрить и поддержать, Джихангир наконец уснул. Осман закрыл книгу с легендами, которые читал брату, чтобы его усыпить, и тяжело вздохнул. Поправив сползшее одеяло, Осман встал и размял затёкшие ноги. Ему как никогда не хватало рядом Сафиназ, которая осталась в столице из-за болезни младшей дочери.              «О, матушка, прости, что я не смог его защитить. Прости, что я вырос трусом и подвел тебя», — подумал шехзаде Осман, ощущая тошноту.              — Господин, я велел принести вам ужин, — сказал вошедший в покои Рамиль-ага.              — Проклятье, я пропустил ужин, — выругался шехзаде, глядя на заснувшего брата. — Отец, должно быть, недоволен.              — Омер-бей, шехзаде Махмуд и шехзаде Ферхат скрасили вечер государя, шехзаде, — ответил Рамиль-ага, желая подбодрить его. Осман был благодарен другу.              — Ты принёс, что я просил? — спросил Осман у друга и соратника.              — Да, — кивнул Рамиль и протянул ему небольшую стеклянную баночку. — Мазь должна помочь от синяков по словам лекарши.              — Надеюсь, поможет, — вздохнул шехзаде Осман, подходя к кровати, на которой спал Джихангир. Откупорив баночку, он зачерпнул пальцем немного желтоватой мази и бережно нанес на орасцветающий синяк на правой щеке брата. У отца была тяжёлая рука, но прежде никто из братьев или сестёр Османа не получали от него подобного наказания.              Осман смазал синяк и передал баночку Рамилю-аге.              — Надеюсь, ему станет лучше, — вздохнул шехзаде Осман, испытывая усталость. — Где Хандан Султан, почему она за столько часов не поинтересовалась, где Джихангир? — строго спросил он у соратника.              Рамиль-ага замялся, а в серо-зеленых глазах его отразилось смущение вперемешку с тревогой. Осман смирил его внимательным взором серых глаз.              — Дело в том, что я поспрашивал слуг, евнухов и поваров об обитателях дворца, — начал говорить Рамиль. Он всюду видел опасность и старался узнать о людях, окружающих шехзаде, все. — Хандан Султан слаба и больна, шехзаде. Она о себе позаботиться не может, не говоря уже о детях. Говорят, султанша разговаривает сама с собой, много спит, плохо ест и постоянно плачет.              Осман потер рукой глаза и зашипел. Мазь попала ему в глаз. Он совсем о ней забыл.              — Принеси воду, я умоюсь, — велел наследник. Рамиль-ага повиновался.              Утром следующего дня султан Мехмед Хан, очевидно, из чувства вины отменил наказание для шехзаде Джихангира и разрешил ему отправиться с ними на охоту, что мальчик воспринял слишком спокойно. Он словно был оглушён произошедшим накануне, что сильно тревожило Османа.              Почти всю дорогу до охотничьих угодий падишаха, Джихангир подавлено молчал, сжимая поводья лошади, плелся позади. Султан Мехмед ехал впереди верхом на коне, рядом с ним место занял великий визирь Осман-паша и новый зять Давуд-паша.              — Забудь о ней, Махмуд, — сказал Осман негромко шехзаде Махмуду, который ехал рядом с ним. Ферхат отвлёкся на беседу с Ибрагимом-пашой, и Осман решил дать брату совет.              — О чем ты? — спросил шехзаде Махмуд, правдоподобно сыграв удивление.              — Забудь о той, что излучает свет, — сказал Осман, вспомнив, как младший брат глядел на родственницу. Так на чужих женщин, на сестер, не смотрят. Махмуд влюблен в Нурбану. Осман видел это, как и Ханзаде.              Осман не был кровожаден, как его сестра. Он любил Ханзаде. Но не любил ее излишнюю жестокость, как и жестокость отца-султана, которая накануне позволила государю ударить слабого сына за дерзость. Осман верил, что Махмуд ему не враг, верил, что они с братьями смогут сломать колесо власти, которое уже три сотни лет делало братьев злейшими врагами. Но Ханзаде могла воспользоваться ситуацией и донести отцу-султану на Махмуда, если почувствует угрозу с его стороны. Или, что еще хуже, какие-то враги воспользуются этими сведениями.              — Не лезь не в свое дело, — процедил Махмуд раздражённо. — Я не Джихангир, чтобы ты опекал меня и учил жизни.       В последние дни, после того самого ужина, Махмуд был злее обычного. Он был раздражён и злобен, сильнее лупил стражников во время тренировок, одного даже покалечил, почти отрубив ему кисть руки. Крики бедняги до сих пор звенели в ушах Османа, который и сам не был святым и был убийцей и воином. Но одно дело убивать в бою врага, другое — калечить слугу, который верен тебе.              Махмуд пришпорил коня и нагнал отца-султана.              — В чем дело?              — Он очарован, — тихо сказал Осман старшей сестре, которая поравнялась с ним, оставив Дильрубу позади.              — Скорее… разочарован, — хмыкнула Ханзаде Султан, хищно сощурив голубые глаза. — Между ними что-то произошло. Понять бы что… Думаю, Касим прольёт на это свет.              Осман поморщился. Он уважал Касима-пашу, как воина и политика, но вместе с Ханзаде они были ужасающе сильны. Наверное, это хорошо. Касим-паша по приказу султана остался в столице, охранять престол и столицу.              Осман хотел сказать сестре, что ей не следует копаться во всем этом, но не успел. Все произошло слишком быстро: едва слышный свист, заржали лошади, конь, на котором во главе процессии ехал султан Мехмед вдруг встал на дыбы и сбросил с себя всадника.              — Отец! — не своим голосом закричала Ханзаде, устремляясь к отцу, лежащему без движения на пыльной дороге. — Отец! — кричала она, спешившись и кидаясь к родителю, лицо которого было бледным. Осман последовал за сестрой, как и шехзаде Махмуд и бледная Дильруба. Они упали на колени перед отцом, который был все равно, что мертв, а из его груди торчала стрела.              Начался переполох. Янчары и акынджи обнажили мечи, смокнув вокруг них ряды на случай нового нападения на падишаха. Осман огляделся диким взглядом и заметил, как один только Ферхат сидит верхом на лошади, глядя на них равнодушным и пустым взглядом голубых глаз. Почему он на лошади, а не подле отца? Ферхат выглядел так, словно хотел ускакать прочь, бросить их в этом лесу.              Встретившись взором с братом, Осман напрягся. Ферхат вдруг оттянул поводья и унёсся вперёд, следом за янычарами и аканджи, которые бросились в погоню. В суматохе Осман не заметил, что исчез его младший брат, Джихангир.              — Отец в доспехах, стрела просто застряла в одежде, — с облегчением сказал Махмуд, вынимая стрелу, которая помяла нагрудник на падишахе.              — Почему он без сознания? — в панике спросила Ханзаде и прильнула ухом к груди родителя. — Пожалуйста, пожалуйста… — бормотала она. Дильруба закрыла рот рукой и всхлипнула, Давуд-паша обнял ее за плечи и поцеловал в висок.              — Сердце бьется… Живой, отец жив, — с облегчением сказала Ханзаде Султан, смахнув с глаз слезы. Осман-паша поднес к носу султана какую-то баночку, очевидно, с нюхательной солью. Обычно ее брали во время визитов в город, где имелись проблемы с отходами. Повелитель зашевелился и открыл глаза. Стон вырвался с его губ.              — Отец, вам лучше лежать, — вскрикнул Осман, когда падишах хотел сесть. Султан Мехмед отмахнулся от сына и поморщился, коснувшись затылка. С его головы во время падения с лошади слетел тюрбан, теперь русые волосы были в пыли и в крови… Он сильно ударился головой.              Ханзаде и Дильруба, как более эмоциональные, со всхлипами вдруг кинулись на шею отцу.              — Хвала Аллаху, папа, — пробормотала Дильруба Султан, смахивая слезы с глаз.              — Полно реветь, султанши, — сказал Повелитель и сплюнул кровью. Кажется, он прикусил язык во время падения или повредил зубы. — Этого нечестивца поймали?              — Не совсем, — раздался взволнованный голос шехзаде Ферхата, возвращения которого никто и не заметил. Шехзаде Осман посмотрел на брата, следом за которым шел Джихангир, слишком уж довольный и улыбчивый.              — Ты убил его, Ферхат? — спросил султан Мехмед неверящим голосом, но в нем звучала надежда. Ферхат с детства был самым мягким среди них, его воротило от вида крови, он начинал плакать, когда глядел на казни, после которых вдобавок его мучили кошмары. Так неужели именно он убил предателя?              — Предатель убит. Но убит не мной, — ответил Ферхат и положил руку на плечо вставшего рядом с ним Джихангира, который надулся от гордости. Осман скользнул взором по брату и заметил в его руке окровавленную стрелу. — Предатель хотел сбежать в лес, но Джихангир настиг его и убил метким выстрелом из лука.              — Вот как… — удивлённо протянул султан Мехмед. — Поздравляю, Джихангир. Теперь ты стал мужчиной. Проси все, что пожелаешь…              Джихангир просиял, сжимая в руке окровавленную стрелу, которой он сразил врага. Осман улыбнулся брату и кивнул, тот ответил ему тем же.              — Позвольте матушке, Хандан Султан, вернуться с нами во дворец, в столицу, — чеканя слова, проговорил Джихангир, глядя прямо в глаза падишаха, который поджал губы.              — Будет по-твоему, — согласился султан Мехмед, уступил, но только из-за поступка сына. Джихангир вдруг в голос рассмеялся.              — Ахмед так обрадуется, жаль что его здесь нет! — вскрикнул рыжеволосый мальчик.              «Хвала Аллаху Ахмед здесь нет, он бы умер от страха», — подумал шехзаде Осман и переглянулся Ханзаде, которая ему усмехнулась.       

Османская Империя. Стамбул.

      — Что ни день, то напасть, — вздохнула устало Валиде Дефне Султан, возвращаясь из лазарета. Этой ночью Нефизе-калфе, сестре султанши стало плохо, появилась боль в груди, отдышка. Дефне Султан о случившемся сообщили утром, и она тут же поспешила навестить сестру.              Нефизе была бледна, как смерть и тяжело дышала. Ее длинные седые волосы, которые когда-то были золотисто-русыми, облаком лежали на подушке, она была укрыта тёплыми одеялами и дрожала, словно никак не могла согреться.              — Скоро я увижу отца и мать, Дефне, — сказала Нефизе, когда султанша склонилась над ней.              — Ты еще поживёшь, — сказала Валиде Султан, сжимая руку сестры, которую поклялась защищать еще в детстве. Немало испытаний они преодолели вместе, и оттого было страшно… Страшно, что скоро они расстанутся навсегда. Дефне гнала от себя эту мысль.              — Я достаточно пожила, — ответила Нефизе и закашляла. Дефне с ужасом смотрела на то, как на губах сестры выступила пена, которую лекарша поспешила вытереть. — Я устала, сестра, я так устала… Мне снится мой Осман и наши дети, они меня зовут к себе.              Дефне Султан тяжело вздохнула, сжимая руку сестры, которая начала бредить. Лекарша напоила калфу отваром, и та уснула под песню султанши.              «Когда мы успели постареть, сестра?» — хотела спросить Дефне Султан, ног решила не тревожить хрупкий сон Нефизе. Она покинула лазарет в подавленном состоянии. Больше всего насвете Луиза Леон боялась пережить тех, кого любит. Но судьба словно в насмешку забирала всех раньше нее. Отец, мать, ее мальчик, драгоценный Сулейман, затем ушли с разницей в несколько месяцев Ферхат, султан Бяазид, Хюррем Султан и шехзаде Джихангир. В лучший мир отправился внуки Селим, Баязид, нерожденные внуки от Хандан Султан, любимая невестка Гюльбахар, которую Дефне любила, как дочь. Сколько еще потерь она перенесёт, прежде, чем Азраил оборвёт ее дыхание, скольких она переживёт?              «Только не Мехмед, прошу только не Мехмед», — взмолилась султанша, возвращаясь в свои покои. Слуги ступали за ее спиной, пока госпожа неспешно шла по коридорам. Хотелось передвигаться быстрее, но силы оставляли немощное тело. Она постоянно чувствовала усталость, быстро ослабевала. Даже в любимый ею сад выйти надолго не удавалась.              Дефне Султан поднялась по лестнице и дошла до своих покоев, находящихся над гаремом. Стража, черные евнухи, распахнули перед ней двери, но султанша не успела войти, как услышала какой-то спор в гареме. Подойлдя к перилам, госпожа нахмурилась, сщурив взор. Зрение и слух подводили все чаще и чаще, но наложницы устроили сколку и ссорились достаточно громко.              — Напрасно надеешься на сына, Махфирузе, — надменно говорила черноволосая девица с вьющимися волосами, слишком уверенная в себе и своих силах. Невестка, наложница внука Дефне, молча ее слушала, словно не хотела провоцировать. — Потеряешь этого ребёнка, и шехзаде вышлет тебя, а я займу твое место.              — Бойся своих желаний, Шахрият, — сказала спокойно Махфирузе-хатун, а в следующий миг подняла голову и увидела Дефне. Хатун тут же поклонилась, чего нельзя сказать о Шахрият, которая лишь кивнула.              «Нурбану» — вдруг подумала Дефне. Те же темные волосы, та же прямая спина, те же горделиво расправленные плечи… Только вот Нурбану в могиле лежит уже двадцать лет.              — Выясни, что произошло, — велела Дефне Султан Дениз-калфе, которая прислуживала ей уже почти год. После отъезда Альмас Султан в санджак с мужем, Дениз хотела вернуться в Старый Дворец, но Дефне слишком ценила ее ум и умение управлять слугами, чтобы та прозябала где-то далеко. Она предложила ей должность, и Дениз согласилась.              — Как прикажете, султанша, — склонила черноволосую голову Дениз-хатун.              Через некоторое время, когда Дефне Султан сидела в покоях и пила лечебный отвар, вернулась Дениз-хатун с донесениями.              — Гюль-хатун, служанка Махфирузе, обронила за обедом, что Махфирузе считает Шахрият ничтожеством, — рассказала Дениз-хатун, — Шахрият известная резким и вспыльчивым нравом, разозлилась и затеяла ссору с Махфирузе.              — Аллах, помилуй… — вздохнула Дефне, начиная перебирать гранатовые четки. Она всегда так делала, когда волновалась. — Вовремя мой лев выслал Мехрибан, она должна следить за гаремом сына. — Отправь Шахрият работать в прачечную, — велела Дефне, понимая, что наложницу нужно наказать за дерзость в адрес беременной фаворитки шехзаде. — Что до Махфирузе… нужно донести до ее ума, что даже у стен в этом дворце есть уши.              — Как вам угодно, госпожа, — склонила голову Дениз.              — Альмас не писала? — спросила Дефне у калфы. Та поникла и покачала головой.              — Она все еще зла и обижена, — вздохнула женщина. — Ее упрямство непобедимо, этим она пошла в отца. Махмуд был таким же, если вбивал что-то в голову, то все…              — Она остынет, Дениз, — сказала Дефне. — Простит тебя. В конце концов ты растила ее с младенчество, не то что я…              — Вы о Михрумах Султан? — догадалась калфа.              — Да, — вздохнула Дефне. — Она так и не простила мне брак с Атмаджой. Не простила и не забыла.              Дефне Султан слишком устала за день и решила прилечь отдохнуть. Она часто дремала днем, восстанавливала таким образом силы. Когда солнце скрылось за горизонтом, а обитатели гарема начали ужинать, Дефне Султан была разбужена Дениз-хатун, глаза которой взволнованно блестели, а лицо было бледным.              — Беда, султанша, — промолвила калфа, сердце Дефне рухнуло вниз.              «Нефизе», — промелькнула в голове мысль и тут же угасла.              — На Махирузе-хатун было совершено покушение, султанша. К счастью, первой отравленный плов попробовала Гюль-хатун, подруга госпожи…              — Как состояние хатун? — спросила Дефне, у которой ныла голова ото сна и новостей. В гареме покоя никогда не было. Бдуто бы мало ей гарема сына, так теперь еще с женщинами внука разбираться.              — Мертва, — сказала Дениз и отвела взгляд. — Махфирузе считает, что в отравлении виновна Шахрият.              — Аллах, дай мне сил, — пробормотала Дефне, понимая, что ночь будет долгой.       

***

      — Твоего сына ждет великое будущее, — разложив карты, на которых были изображены странный символы, на поверхность деревянного стола, промолвила Афсун-хатун, гадалка и ведьма, которая жила на окраине города. — Я вижу престол и коленопреклонных рабов у его ног.              Эмине-хатун, терзаемая грядущей судьбой единственного сына, тяжело вздохнула. Любая другая мать на ее месте радовалась бы, но не она. Слова ведьмы жгли душу не хуже калённого железа. Власть — это тяжкое бремя. Она погубила больше людей, чем эпидемии.       — Как это произойдёт? — спросила Эмине дрожащим голосом. Если Сулейман бросит вызов султану Мехмеду или его потомкам, будет война. Погибнет много людей. Так неужели они стоят на пороге этой бойни?              — Когда чёрный орел расправит крылья и накроет ими Империю, когда вспыхнет война всех против всех, — сообщила Афсун-хатун, но ответов не прибавилось, скорее уж наоборот.              — Значит, мой сын победит в этой войне? — спросила Эмине, она хваталась за эту мысль, как утопающий за спасительную соломинку. Если хатун видела Сулеймана на троне, значит он выйдет победителем в борьбе, в которой сгорят все потомки султана Мехмеда.              — Он будет царствовать, пока за ним не придет ангел смерти, — криво усмехнулась. — Смерть твоего сына носит голубые глаза.              Эмине ужаснулась. Страшно узнать, что ее ребенок может умереть. Очень страшко.              — Чего еще жаждешь узнать, госпожа? — спросила ведьма. Эмине поспешила отдать ей мешочек с золотом и убратьяс прочь из дома, насквозь пропахшего травами.              Выйдя на крыльцо, женщина тяжело опёрлась о деревянные перила и начала хватать ртом воздух. Голова шла кругом. Кое-как добравшись до кареты, Эмине забралась в нее. Хотелось покоя и забвения, а не тревог и волнений.       Не так давно ее слуга перехватил письмо адресованное Сулейману. Письмо от девушки, из далёкого Алеппо, подписанное именем «Айшенур». Эмине хотела потребовать объяснений от сына, но отмела эту идею. Сулейман отдалялся от неё все дальше и дальше, он уже как-то застукал ее за тем, что она рылась в его вещах. Этого сын ей так и не простил, хотя и оставался вежливым.              Что хуже всего, он много времени проводил в городе, убегал от стражи, возвращался поздно вечером. Еще хуже стало, когда Ясемин обнаружила пропажу первого меча шехзаде Абдуллы. Эмине нашла его у сына, тот отмахнулся от ее расспросов. Сказал, что каждый мужчина должен уметь постоять за себя. Эмине понимала, что Сулейман прав, но беспокойство точило ее изнутри. Еще и Михрумах Султан изводила ее.              — Что-то не так? — раздался звонкий девичий голосок, когда Эмине забралась в карету и села на сидение, одёрнув подол простого синего платья без излишеств в виде вышивки и кружева. Женщина вздрогнула и уставилась на Нафисет-хатун, в прошлом Анну, которая прислуживала ей уже несколько месяцев. Девочка, уже почти девушка быстро училась, была шустрой и бойкой, Эмине потихоньку начинала ей доверять. Нафисет отъелась и не походила на тощий тщедушный скелет, как в первые недели после прибытия в особняк. Лицо ее округлилось и стало вполне миловидным, на щеках играл румянец, иссиня-черные волосы были прямыми и блестящими, а голубые глаза напоминали небосвод…              Глаза… Голубые глаза. Эмине замерла, во все глаза уставившись на служанку. Сердце начало бешено биться в груди. Слова ведьмы набатом звенели в ушах.              «Не только у Нафисет глаза голубые… У Ясемин тоже. И у меня», — успокоила себя Эмине-хатун.              — На вас лица нет, госпожа, — осторожно промолвила Нафисет, в глазах которой отразилась тревога.              — Все в порядке, — солгала Эмине ровным тоном. — Просто голова разболелась.              — Я могу сделать вам массаж, — тут же услужливо предложила Нафисет-хатун, и Эмине кивнула, не желая с ней делиться подробностями.              Карета тем временем тронулась и через некоторое время они обе вошли в особняк, куда вернулась Бахарназ Султан после казни мужа и изъятия всего его имущества в казну. К несчастью, Михрумах Султан тоже обосновалась в особняке, и выжить ее пока не получалось.              — Мне нужно увидеть Сулеймана, — сказала Эмине-хатун Гюльфем-хатун, которая была управляющей слугами в особняке. Женщина замялась, склонив черноволосую голову. — Что не так?              — Он вместе с Бахарназ Султан покинул особняк сразу после вашего отъезда, вероятно, отправился на конную прогулку вместе с сестрой, — сказала Гюльфем-хатун, и Эмине судорожно вдохнула и выдохнула. Аллах, помоги… Ей всю жизнь Сулеймана, с самого воцарения султана Мехмеда, мерещились тени, охотящиеся за шехзаде… Страх заставлял Эмине контролировать во всем сына.              — Сообщи мне, когда он вернётся, нам нужно поговорить, — велела Эмине-хатун Гюльфем, а сама направилась в свои покои, но не тут-то было.              — Эмине, я уже начинала волноваться, где ты… Не случилось ли чего-то дурного, — проговорила с отчётливой ехидной насмешкой в голосе Михрумах Султан, которая спускалась вниз по лестнице.              — К счастью, ваши надежды не оправдались, — устало сказала Эмине, снимая с головы синий платок и отдавая его идущей позади Нафисет.              — Напрасно ты пытаешься контролировать Сулеймана, — произнесла султанша династии. — Синица никогда не удержит в клетке льва. Сулейман жаждет свободы и свершений.              — Потому что это вы льёте яд в его уши, — ответила на выпад госпожи Эмине-хатун. — Еще раз прошу вас… прекратите. Вы своих детей погубили ради непомерных амбиций, теперь взялись за моего ребёнка?              — Следи за словами, Эмине, — разозлилась Михрумах Султан. — Иначе языка лишишся.              — А вы — жизни, — потеряла терпение Эмине-хатун, а в следующий миг ее щеку обожгла пощечина. Она сжала зубы, поморщившись. Позади раздался вскрик — Нафисет испугалась, но Эмине даже не взглянула на нее. — И вам всего доброго, султанша.              Женщина обошла госпожу, которая отравляла жизнь всех обитателей дворца. Бахарназ Султан ее шарахалась, как и Сулейман. Наверное, поэтому они предпочитали проводить время в городе. Ясемин ссылалась на слабое здоровье и не покидала покоев. Вот и изводила Михрумах преимущественно Эмине. Вот как ее отправить в санджак к мужу? Хоть султану жалуйся…              Войдя в покои, Эмине села на тахту и вцепилась пальцами в волосы, пытаясь унять волнение. Губу ссадило от боли, руки у Михрумах слабые, но кольцо все же разодрало кожу на губах. Приятного мало, а еще очень и очень унизительно. Как некстати вспомнился человек, который когда-то ударил ее по лицу… Снова как наяву Эмине вспомнила злобные карие глаза, полыхающие огнями ада, сильную хватку на волосах, когда он тащил ее к ложу, руки срывающие с нее платье и бесстыдно сжимающие ее девственное тело. Столько лет прошло, а Эмине до сих пор помнила ночь, когда был зачат ее сын.              — Госпожа, — ее плеча коснулась Нафисет-хатун, лицо которой лучилось волнением и тревогой. — Нужно к губе приложить что-то, иначе будет синяк…              — Пустяки, — отмахнулась Эмине, вздохнув. — Принеси мне щербет.       Через несколько часов, уже к вечеру, Эмине вышивала узор на рубахе сына, слушая пение Нафисет-хатун, которая сидела подле нее и шила, то и дело бросая на Эмине взволнованные взгляды. Нафисет временами забывалась и называла Эмине «матушка», впрочем, женщина не возражала. Она всегда хотела дочь, но Аллах даровал ей сына. Двери распахнулись, и Нафисет поспешила встать на ноги и поклониться. В покои вошел Сулейман, облаченный в пыльные одежды. Что хуже всего в ножнах у него был меч, на рукояти которого юноша держал правую руку.       — Матушка, — улыбнулся Сулейман той самой улыбкой, за которую она могла простить ему все. Эмине, не поднимаясь на ноги, протянула сыну руку, которую он с почтением поцеловал.              — Где ты был, сынок? — спросила с волнением женщина, вглядываясь в тёмные глаза сына. От частого пребывания на улице кожа его обветрилась и загорела, а волосы были всколочены и покрыты пылью.              — Мы с Бахарназ прогулялись по окрестностям города верхом, — сообщил Сулейман, глядя на мать.              — Вам нужно быть осторожными, не покидать город надолго, мало ли вдруг люди султана что-то не так поймут, — шёпотом сказала Эмине, словно боялась, что ее слова кто-то услышит.              — Не волнуйтесь, я осторожен, — отмахнулся Сулейман, а в следующий миг вдруг помрачнел, сощурив глаза. — Что у вас с губой? — пальцы сына бережно коснулись ее щеки, а в глазах зажглось волнение.              — Михрумах Султан посмела поднять руку на госпожу, — прежде, чем Эмине придумала ответ, сказала Нафисет-хатун, которая должна была помалкивать, глядя в пол или покинуть покои. Но девочка слишком много на себя брала.              — Это правда? — спросил Сулейман таким тоном, от которого в душе у Эмине что-то оборвалось и резко похолодело. Лицо у сына стало бесстрастным и пугающим, как у его покойного отца в ту ночь…              — Сынок, — только и сказала Эмине, она встала на ноги, шагнула вперёд, чтобы взять отпрыска за руку, но тот отмахнулся от нее и ринулся прочь из покоев. — Сулейман!              Эмине побежала за сыном, но за его размашистым шагом не могла поспеть, еще и подол платья мешал, она в нем путалась. Сулейман без стука вломился в гостевые покои Михрумах Султан.              — Да как вы посмели поднять руку на мою мать?! — услышала Эмине злобный и яростный голос сына.              — Она меня оскорбила! — возразила Михрумах Султан. Эмине не рискнула входить в покои во время ссоры, струсила. — Я султанша династии.       — А она — мать шехзаде! — возразил Сулейман гневно.              — Мать шехзаде? — спросила султанша. — Она добровольно отказалась от власти и титула, и лишила тебя будущего.              — Она моя мать, — процедил Сулейман злобно. — Никто не смеет ее обижать, никто. Если посмеете ослушаться меня, отправитесь в санджак к мужу. Вы загостились в столице, тетушка.              Ответом ему служила ругань Михрумах Султан, но юноша покинул ее покои и столкнулся лицом к лицу с матерью. Эмине во все глаза глядела на сына. Она протянула руку, чтобы коснуться его покрасневшего от гнева лица, но тот отшатнулся.              — Я хочу прийти в себя, мама, — сказал Сулейман. — Пусть Гюльшах придет ко мне, — распорядился он отправить наложницу, которую полгода назад нашла для сына Эмине. Дильбар-хатун, прошлом Лукреция, пришлась Сулейману по вкусу, и он спустя месяц даровал ей новое имя.              — Как пожелаешь, — согласилась Эмине, чувствуя, что что-то случилось у сына. Он злился и злился очень сильно. Но почему? Может, Гюльшах узнает.              

***

      Крики сына рвали душу и ломали ее все сильнее и сильнее. Он жил всего три месяца и всю жизнь страдал. Впрочем, это не жизнь, а сплошная мука. Лекарь султана разводил руками, он не знал, как облегчить страдания ребёнка, унять его боль. В последние дни Умуту было совсем плохо, он от боли не хотел сосать грудь, и от того только сильнее слабел.              Вот и сейчас он плакал, точнее надрывно кричал из последних сил. Бывало он кричал всю ночь, срывая голос, и Халиме горела в аду, ей было больно и страшно, она никак не могла помочь ребёнку. От усталости Умут засыпал, но на несколько часов, а после снова становился беспокойным. Обычно боли усиливались после захода солнца. Вот и теперь он извивался на кровати, пока лекарша осматривала его искривлённое тело.              Халиме смежила веки и тяжело вздохнула. Она устала да так сильно, что почти не соображала. Надежды у нее оставалось все меньше и меньше. Ее сын болел и болел тяжело. Он был еще более немощным, чем Ахмед, который хотя бы постоянно не кричал от боли и муки. Да, сын Хандан часто болел, но он не был глухим и слепым, его уши и нос были обычными, а не дефектными.              — Шехзаде должно стать лучше, — сказала лекарша, накапав в рот младенца отвар, содержащий опиум, слишком опасное лекарство для такого крошечного ребёнка, который почти не рос. Но выбора не было, только опиум мог унять боль Умута.              — Спасибо, — сказала Халиме Султан.              — Что вы, госпожа, это моя работа, — склонилась в поклоне лекарша после того, как запеленала ребёнка. Умут продолжал плакать, и Халиме поспешила взять сына на руки, прижала к груди, вглядываясь в перекошенное личико с маленькими мутными глазками, которые должны были быть серыми, как у падишаха.              — Мой бедный львенок, — прошептала слутанша, когда лекарша ушала прочь, забрав сумку. — Мое хрупкое сокровище.              Халиме отослала слуг к Мустафе и Амаль, еще несколько отправились во дворец Дильрубы и в услужение к Дидар, таким образом, султанша осталась в покоях одна.              Умут прикрыл глаза с удивительно длинными ресницами чёрного цвета. Если бы не лихорадка, которой переболела султанша во время беременности, Умут был бы крепким и красивым младенцем.              Она назвала его Умутом, что означало надежда. Но надежда на что? Какая жизнь его ждёт, если он выживет? Жизнь калеки, полная страданий и боли. Но более вероятно, что мальчик не доживёт даже до года. Ему больно, он мало ест, плохо спит, не растёт. В гареме особенно смелые рабыни гадали, когда шехзаде испустит дух… Султан уже казнил парочку, но сплетни множились. В городе шептались, что падишах проклят, кто-то даже говорил, что Халиме ведьма и что у нее родился шайтан.              Аллах учит нас милосердию. Но что есть милосердие, когда дитя так мучается? Шехзаде уснул на руках у матери, которая села на кровать и прижала его к груди, любуясь его личиком, которое сейчас мало отличалось от лиц обычных, здоровых детей.              «Нет греха сильнее, чем убийство родича», — вспомнились слова отца, абхазского князя, сказанные юной Амре, которая не ведала, какая судьба ждет ее в будущем.              — Прости меня, — прошептала Халиме Султан, уже не ужасаясь мысли, что давно крутилась в ее голове. Так будет правильно, так бдует лучше для мальчика. Он так страдает. Опиума приходится давать все больше и больше, и длительность действия лекарства уменьшается. — Прости меня, — повторила султанша, взяв маленькую подушку со своей постели.              Умут спал, но даже во сне от скулил, как щенок. Даже во сне ему было плохо. Халиме прошептала молитву себе под нос и накрыла крошечное лицо сына подушкой.              Умут не сопротивлялся. Он спал, утомленный болью и страданиями. Халиме прижимала сына рукой к груди, а второй давила подушкой на его лицо. Через тонкую ткань пелёнки султанша чувствовала тепло тела сына и биение его сердечка. Слезы катились из глаз Халиме, она ужасалась тому что делает, ненавидела себя, но заставляла себя держать подушку, прислонённую к лицу сына.              Вскоре дрожь прошла по крошечному тельцу, и сердце шехзаде затихло навсегда. Халиме, ничего не видя от слез перед глазами, откинула на пол подушку, которой удавила сына, как котёнка. Она положила мальчика на кровать, а сама рухнула рядом с ним, не смея касаться руками того, кого сама же и убила.              — Прости меня, прости, — рыдала султанша, чувствуя, как внутри нее что-то ломается и падает в пропасть.