Перекрестки судеб

Османская империя. Стамбул.

      Злоба тлела в душе и просила выхода. Подавшись ей, Сулейман резко блокировал удар Мехмеда, а после перешёл в наступление. Он тренировался с мечом только год под руководством братьев Гиреев и их людей, но уже делал успехи. Шахин не уставал повторять, что он стал бы великим воином, если бы взял меч в руки в раннем детстве… Но тогда матушка и ее страх не позволял этого сделать. Мать всегда держала Сулеймана подальше от военного дела.              Сулейман сбил с ног Мехмеда и приставил к его шее затупленный край меча. Раздался ошеломлённый вздох — это Бахарназ волновалась за человека, которого любила. Сулейман знал о чувствах сестры, а еще он знал, что эти чувства взаимны.              Раздались аплодисменты. Шахин Гирей широко улыбался ему.       — Ты делаешь значительные успехи, — сказал он звонко.       — У меня просто учитель хороший, — отдал должное мастерству братьев Гиреев Сулейман. Именно они были его учителями. Конечно, ради тренировок нужно было изощряться, запутывать следы, пускать псов падишаха по ложному следу, но они приспособились. К счастью, в страже братьев служил юноша, который был очень похож внешне на Сулеймана. Они встречались в укромном месте, менялись одеждой. Сулейман переодевался неприметные одежды простого человека, а его двойник облачался в одежду из добротной ткани, с вышивкой и брошью в виде тюльпана, которая выдавала его принадлежность к османской династии. Двойник слонялся по городу, сидел в тавернах на виду у всех, а Сулейман это время проводил в копании Гиреев, общество которых ему весьма нравилось.       С недавних пор компанию им составляла и Бахарназ, которая, наконец, освободилась от оков ненавистного брака и теперь расцветала от любви и свободы. Вот и теперь сестра сидела на поваленном дереве и нежилась в лучах летнего солнца.              — Ты стал более быстрым и яростным, — заметил Мехмед Гирей, когда Сулейман убрал меч от его шеи и помог другу подняться.              — Рад слышать, — без особой радости ответил Сулейман.              — Все ли в порядке? — спросил Мехмед с волнением в карих глазах.              — Да, — солгал Сулейман, хотя на душе было паршиво и тяжело. Причина в письме, что пришло из Алеппо. Альмас сообщила ему о беременности от мужа. От этого Сулейман чувствовал себя скверно. Одна только мысль, что другой мужчина касался ее и делил с ней постель приводила его в ярость, а то, что она вот-вот подарит мужу ребёнка, сына или дочь, сводило его с ума. Сулейман давил желание отправиться в Алеппо, все еще помня, что над его головой занесён меч падишаха. Он не имел права покидать столицу под страхом смерти. Страх делал его покорным, как раба, и Сулейман испытывал небывалое отвращение к себе. Он слишком жалок, чтобы Альмас его любила, слишком слаб.              — Ты выглядишь нездорово, Сулейман, — сказала подошедшая к брату Бахарназ Султан, которая в противовес брату цвела и пахла. Глаза ее счастливо блестели, улыбка не сходила с губ, а на щеках пылал румянец. Бахарназ выглядела прекрасно, с годами она только расцвела. Удивительные вещи с женщинами делает любовь.              — Слегка утомился, — ответил Сулейман, не желая с кем-либо делиться тревогами и страхами. Да, Бахарназ и Гирею знал о его чувствах к жене наместника Алеппо, они его поддерживали и скрывали эту тайну, но рассказывать кому-либо подробности Сулейман не хотел. — Давайте прогуляемся верхом, — предложил он, взглянув на Гиреев, которые переглянулись между собой. Сулеймана всегда тревожили их переглядывания, словно братья могли безмолвно на расстоянии обмениваться мыслями и сговариваться между собой. У самого же Сулеймана не было такой связи ни с кем.              — Предлагаю соревнование, — тут же оживился Шахин, обожающий состязания. — Кто первый до ручья, тот победил, кто последний — тот платит за вино в таверне.              — Согласен, — кивнул Сулейман, и они вчетвером отправились к лошадям, которые стояли на привязи на поляне. Оставалось уповать, что скорость, ветер и дух соперничества выбьют из его головы все ненужные мысли, выжгут тревоги с его сердца, сжимающегося от ревности и злости.              Оседлав коней, они помчались в сторону ручья, и Сулейман думал уже не об Альмас, а о том, что победить такого соперника, как Шахин, — дело принципа.       

***

— Во имя Рима, — тихо шепнул Лоренцо, когда он переступил порог исповедальни и прикрыл за собой дверцу. В прорези деревянной решётки Дмирий увидел лицо друга и названного брата, который нес свет истиной веры в этой варварской империи.              — Во имя Рима, — шепнул на родном, венгенском языке Дмитрий, который в глазах многих был верным подданным султана Мехмеда III, его зятем, Ибрагимом-пашой. — Есть вести? — с надеждой спросил Дмитрий, уповая, что их замысел удался. Приказ папы Климента исполнен, и их брат Джованни отправил тирана и деспота Мехмеда в преисподнюю.              — Да, — ответил Лоренцо. — Мехмед выжил, а Джованни убит восьмилетним мальчишкой.              — Да спасёт нас Господь, — прошептал Дмитрий, сердце которого сжалось от тревоги и страха.              — Аминь, — отозвался Лоренцо. — У султана, похоже, девять жизней…              — Рано или поздно они иссякнут, — заметил Дмитрий, надеясь, что везение Мехмеда иссякнет прежде, чем он раскроет их заговор и уничтожит орден и монахов, которые в нем служили. — Мехмед усилит меры безопасности. Нам нужно затаиться, мы должны ударить, когда он расслабиться.              — Его святейшество не может ждать, — вздохнул Лоренцо.              — Он ждал почти двадцать лет, подождёт еще пару, — заверил друга Дмитрий. — У нас нет выбора. Ставки в этой игре слишком высоки. Или Цезарь, или ничто, — ответом ему послужило тягостное молчание. Дмитрий ощущал, как пот течёт по спине, а сердце гулко стучит в груди. Он находился на чужой земле, где даже воздух был враждебным и опасным. Дмитрий уже не помнил, когда мог забыться спокойным сном, когда испытывал настоящую радость и умиротворение. Каждый раз, глядя в глаза султана Мехмеда, он малодушно радовался, что падишах не умеет читать мысли и тайные замыслы подданных. Каждый раз, глядя в глаза падишаха Дмитрий видел в них свою смерть. Какой она будет? И будет ли? Оставалось уповать, что падишах не раскроет его, и в этой борьбе свет истинной веры победит ересь. А коли нет… На нет и суда нет.              — Мартин давно не присылал вестей, — посетовал Лоренцо.              — У него, должно быть, связаны руки. Султан Мехмед слишком близко к нему, если тиран что-то заподозрит, или кто-то из его псов перехватит послание… — покачал головой Дмитрий, и ответом ему служил вздох отчаянья. Мехмеду служили палачи и ублюдки, сведущие в пытках. Дмитрий до сих помнил участь своих слуг, многие из которых были преданы истинной вере. К счастью, слуг удалось избавить от страданий прежде, чем они заговорили. Осознавать, насколько близко был их орден к краху на этих землях, было страшно. Дмитрий потом около двух месяцев видел кошмары и пытки, и во всех этих снах фигурировал человек, кому он по шутке судьбы являлся зятем.              — Как идут дела в совете? — спросил Лоренцо, ожидая новых сведений, которые можно было передать тем, кому они оба служили.              — Падишах отправил посольство в Венецию, хочет договориться с дожем, купить жизнь Ахмада Мирзы, — рассказал Дмитрий. Сына покойного шаха Исмаила он тоже не особо любил, тот тоже был в его глазах варваром и иноверцем, но пока Ахмад их союзник. Они на одной стороне. Сначала нужно победить Мехмеда и его псов, а затем можно будет принести свет истинной веры и на земли Сефевидов.              — Султан все еще жаждет похода? — спросил Лоренцо. Падишах хотел отправиться в поход весной, но почему-то отложил кампанию. Совет замер в напряжении. Никто ничего не понимал, одному дьяволу известно, какие планы рождались в голове этого безумного человека.              — На советах это не обсуждалось, — сказал Дмитрий. — Я не смогу приходить на встречи часто. За мной следит зять султана, Касим-паша. Он что-то подозревает, идет по следу…              — Жаль, что наше покушение не увенчалось успехом, — посетовал Лоренцо. — Будь осторожен.              — Я постараюсь посеять раздор в Совете, — решил Дмитрий. На том они и разошлись. Переступив порог церкви, выйдя на улицу, скрывая лицо от чужих глаз, Дмитрий снова стал Ибрагимом-пашой. Оседлав коня, он отправился во дворец, который называл домом, но который никогда таковым не являлся.              Войдя под своды дворца, паша увидел сидящую в холле жену, Асхан Султан, которая вышивала очередной замысловатый узор на голубой ткани. Подле нее на ковре играла деревянными игрушками Бейхан Султан, дочь Ибрагима, к которой он не питал особой привязанности, помня, что в ее жилах течет кровь вражеской династии, которах когда-то разрушила его жизнь, погубила его родных и лишила его всего.              — Ты сегодня рано, — сказала Асхан Султан, не отрываясь от вышивки. Она после возвращения из Амасьи вела себя мягко говоря странновато, отчужденно и холодно, хотя ночи под пологом кровати по-прежнему были незабываемыми, все-таки Асхан Султан весьма красивая молодая женщина. Только бесполезная и бесплодная. — Слуги не успели приготовить ужин.              — Я решил провести время с семьёй, со своими любимыми девочками, — с улыбкой сказал Ибрагим, подходя к жене, которая отложила вышивку на тахту и встала, одёрнув подол светло-голубого платья. Он взял в руки лицо жены и поцеловал ее в розовые губы, Асхан залилась краской смущения.       — Я рада этому, — сказала она, обняв Ибрагима, тот ответил ей тем же, уткнувшись носом в светловолосую макушку. Асхан наслаждалась объятьями, а Ибрагим, точнее Дмитрий мысленно твердил: «Во имя Рима».              

***

      — Она отказывается от еды, — пожаловалась служанка, держа в руках поднос. Атике тяжело вздохнула и поднялась с тахты, отложив в сторону книгу. Пока они не придумали, где спрятать заложников, приходилось держать их в своём дворце.              — Дай поднос, — велела султанша и служанка передала ей в руки ужин, от которого отказалась Инас-хатун, наложница Дервиша Мехмеда-бея.              Атике Султан, поджав губы, отправилась в дальнее крыло дворца, к комнате, в которой временно разместилась Инас-хатун. Стражник, евнух, открыл дверь, и женщина пересекла порог пустой комнаты, в которой имелась только кровать, на которой сидела черноволосая женщина в сером платье. В таком виде она находилась уже несколько дней вынужденного плена. Волосы ее были растрёпаны и неопрятны, а глаза горели яростью.              — Что тебе надо? — без всякого уважения в голосе вопросила Инас-хатун, ее серые глаза сверкнули яростью, подавшись ей, хатун вскочила на ноги, но тут же пошатнулась от недоедания.              — Ты должна поесть, — с улыбкой промолвила Атике Султан, не особо волнуясь, что она видит ее лицо. Даже если захочет, никому не расскажет правды. В их руках сын Инас. Атике, будучи матерью, знала, что самое слабое звено матери — это ребенок. Ради ребенка мать сделает абсолютно все. Оставалось уповать, что ради ребёнка и отец сделать все…              — Катись к черту, — вскрикнула Инас-хатун дерзко и яростно.              — Как грубо, — усмехнулась Атике. — Ты в гостях. Я могу и обидеться, отправить тебя в темницу, или твоего сына… Как думаешь, ему понравится?              — Пожалуста, нет, — взмолилась Инас, с которой слетела спесь. Все-таки сына она любила сильнее, чем свою гордость. Это хорошо. — Зачем вы похитили нас?              — Похитили? — притворно удивилась Атике, проходя вглубь комнаты. Она поставила поднос на низкий столик и снисходительно улыбнулась Инас-хатун, которая была напугана, но усилием воли давила страх. Девушка, точнее уже женщина, стояла прямо, расправив плечи и вскинув подбородок. — Считайте, что вы в гостях.              — Ваши люди оврвались в мой дом, отняли у меня сына, закрыли в этой комнате, разве так с гостями поступают? — спросила Инас-хатун с тенью сомнения в голосе. Она не верила Атике, правильно делала. Видимо, умом хатун не обделена. — Мой муж узнает об этом…              — Мне это и нужно, чтобы ваш муж знал… — улыбнулась Атике. Инас замерла, открыла и закрыла рот, как выброшенная на берег рыба, а затем нахмурилась. В серых глазах ее отразился мыслительный процесс.       — Вам что-то нужно от Мехмеда-бея, — заключила Инас. — Но что?              — Верности, — улыбнулась Атике. Ее сын, Умай, уже отправился в Алеппо для переговоров с Дервишем Мехмедом-беем, пора напомнить ему о том, что долг платежом красен.              Инасс вдруг рассмеялась и покачала головой.              — Дервиш верен только себе, — ответила она. — Поверьте, вы похитили не тех. Ни я, ни мой сын не так любимы им, как вам хочется, — рассказала Инас, подходя к Атике. В улыбке ее скользило отчаянье и боль, боль отвергнутой и брошенной женщины.              — Что ты хочешь этим сказать, Инас? — спросила Атике заинтересованно. Собеседница болезненно усмехнулась, после чего призадумалась.              — Позволите мне видеть сына, и я расскажу правду, — улыбнулась Инас, Атике подметила в очередной раз ум женщины.              — Я позволю, Инас, обещаю, — обратившись к заложнице по имени, заверила ее Атике. У Инас не оставалось выбора, как верить ей на слово.              — Дервиш влюблён в женщину по имени Хандан, — рассказала Инас. — Он хранит ее платок в шкатулке на своём столе, не расстаётся с этим белым платком и даже целует его на ночь, — рассказала хатун и горько рассмеялась. — Он даже меня ее именем называл. Я так и не смогла узнать, кто эта женщина, но если она попадёт в ваши руки, то Дервиш станет покорным, как котёнок.              Атике усмехнулась. Да, похоже, в Инас говорило разбитое сердце и обида, а так же жажда видеть сына.              — Благодарю за сведения, — сказала Атике Султан благосклонно. — Ты поступила правильно, — глядя на сникшую женщину, заверила ее госпожа. — Я велю привести к тебе сына. Отдыхай.              Слово Атике Султан сдержала. К Инас-хатун отвели маленького Мурада, черноволосого и темноглазого мальчика четырёх лет, который, кажется, ничего и никого не боялся.              «Кто же эта Хандан?» — думала Атике Султан, отправившись в Топкапы, в стенах которого Мехмед-ага проводил много времени. Быть может, служанка, которая находилась подле какой-то госпожи? Будь это простая рабыня, то Дервиш, должно быть, заполучил бы ее давным давно. Или служанка, которая не могла покинуть госпожу, или свободная женщина из города, свободная и очень знатная.              — Бедный шехзаде Умут, — вздыхала Райхан Султан, когда они вдвоем гуляли по дворцовому саду. — Он толком не жил.              — Разве это жизнь? — спросила Атике. — Мальчик мучился днями напролёт и мать изводил страданиями.              — Халиме разбита, — молвила Райхан, которая очень часто злила Атике глупостью, слабостью и трусостью. Или, быть может, Атике просто не хотела к ней привязываться, помня планы о восстании, Райхан, как жена Мехмеда, обречена, как и ее дети… Атике посмотрела на Ягмур Султан, которая на поляне учила брата страелять из рука. Девочку, пожалуй, можно пощадить, выдать ее замуж за санджак-бея, верного им, а вот Орхан опасен. Само его существование будет ставить под сомнение власть Селима, а Селим этого не потерпит.              — Надеюсь, она не сломается, как Хандан, — вздохнула Райхан Султан, и Атике словно по голове ударили. Женщина вздрогнула и воззрилась на собеседницу и подругу. — Что-то не так?              — Прости, я задумалась, о чем ты? — солгала Атике Султан, глядя в карие глаза жены падишаха.              — Боюсь, что Халиме сломается, как Хандан. Она совсем рассудком тронулась после всего, что с ней случилось. Повелитель разгневался на нее, ребенка она потеряла, я видела, в каком состоянии Хандан покидала гарем, — рассказала Райхан Султан.              «Аллах, неужели Хандан, в которую влюблён Дервиш — это Хандан Султан… быть не может такого, ага вроде умный человек, а чувства к жене падишаха — самоубийство, я была о нем иного мнения». — размышляла султанша. Фюлаге-паша будет доволен этой информацией.              «Чужие тайны — это неоспоримое оружие, особенно, если это грязные тайны», — любил повторять супруг Атике Султан, и она не сомневалась в его словах.       

***

      Ужин, как и всегда, проходил в напряжённой обстановке. Тишина нарушалась только стуком столовых приборов, и Дервиш давно привык к подобной атмосфере. Так было намного лучше, чем если бы Альмас Султан говорила.       Жена сидела за столом и молча орудовала приборами, не смея поднимать голову. Она боялась его достаточно сильно, чтобы донимать разговорами.              — Мехмед-бей, — в столовую вошел слуга и поклонился. Дервиш отложил приборы и нахмурился, недовольный вторжением. Всем было известно, что он не любил поздние визиты. — К вам прибыл гонец из столицы.              — Гонец? — напрягся Дервиш. Из столицы обычно приходили приказы от султана Мехмеда, которого в глубине души он ненавидел и презирал. Особенно после того, как Повелитель поступил с Хандан. — Пусть войдет.              — Я, пожалуй, пойду в свою комнату, — пробормотала Альмас Султан, вставая из-за стола. Она придерживала округлившийся живот, в котором рос ребенок Дервиша, которого бей не желал. Альмас ушла, он не стал ее задерживать.              Едва Альмас Султан покинула столовую, как под своды дворца вошёл высокий, худощавый мужчина, почти мальчик. Но то, как он себя держал, как смотрел, говорило о его высоком положении в обществе и неком самомнении.              — Дервиш Мехмед-бей, — произнёс гонец, но не поклонился, как обычно делали гонцы, слуги империи. Дервиш нахмурился, увидев брошь в виде тюльпана на черном тюрбане гонца. Похоже, гонец был потомком османской династии. — Мир вашему дому, бей, — с тенью насмешки в голосе сказал гонец.              — Добро пожаловать, — не подымаясь на ноги, промолвил хозяин дворца.              — Я несу волю султана Мехмеда III, владыки трех континентов, наместника Аллаха на грешной земле, — произнес гонец. — Мое имя — Умай-бей, я сын Фюлаге-паши, бейлербея Румелии.              Умай-бей вытащил из-за пазухи футляр из серебра, покрытый узорами в виде тюркских орнаментов, поцеловал его и только после этого передал футляр в руки Дервиша. Мужчина сжал холодный метал в ладони, и подумал, что письмо султана не к добру. Вздохнув, мужчина поцеловал футляр и приложил ко лбу, только после этого вытащил письмо.              «Мы — султан Мехмед-хан, призываем вас в столицу, чтобы исполнить свой долг на должности куббе-визиря», — прочитал Дервиш и ощутил тень смятения. С одной стороны он радовался, что его ссылка закончена, что он сможет что-то сделать, чтобы защитить свою госпожу. А с другой — государственные деятели при дворе султана долго не жили. Падишах с каждым годом становился все подозрительнее и подозрительнее, росла его паранойя и вспыльчивость. А гнев султана Мехмеда был беспощаден, как адское пламя, не ведал преград и жалости. После гнева падишаха, как правило, оставались одни руины.              — Как велит могущественный султан, — склонил голову Дервиш.              — Есть еще одна весть, — сказал Умай-бей, когда Дервиш пригласил гостя к столу. Юноша сел и, сняв тюрбан и плащ, отдал их слугам.              — И какая же? — без особого интереса спросил Дервиш. Умай-бей вдруг растянул губы в улыбке и произнёс, глядя в глаза Девриша:              — Афифе Нурбану Султан передаёт вам привет, — кровь отхлынула от лица наместника Алеппо. — И говорит, что долг платежом красен.              — Не понимаю о чем вы, — вернул себе самообладание Дервиш, все еще не веря, что прошлое его всё-таки настигло. Столько лет прошло с того дня, как он по приказу Нурбану Султан начал служить шехзаде Мехмеду, начал втираться ему в доверие. Как наяву Дервиш видел улицу города Стамбула, шехзаде Мехмеда и его людей, которые яростно отбивались от атаки наёмников, наёмников, которыми пожертвовала Нурбану Султан ради высшей цели… Он тогда якобы бесстрашно вступил в бой, вклинился между предателем и шехзаде Мехмедом и беспощадно убил врага, чем заслужил доверие наследника.              — Все вы понимаете, бей, — улыбнулся Умай-бей, но улыбка его так и не дошла до карих, почти чёрных глаз. — А если не понимаете, то посмотрите на это… — Умай-бей кинул на стол перед Дервишем чёрный бархатный мешочек. Мужчина тяжело вздохнул и взял его в руки. Наощупь там было что-то маленькое. Развязав верёвочку, Дервиш вынул содержимое мешочка, и кровь схлынула с его лица. В руке мужчина держал скорпиона из серебра, украшенного самоцветами. Эту брошь он перед отъездом подарил сыну…              Слова были излишни. Походе, его сын попал в руки тех, кто знал Нурбану Султан. Но кто это? И зачем они объявились? Сам Девриш не знал причин, по которым покойная госпожа жаждала смерти шехзаде Мехмеда. Скорее всего, причина крылась в мести, в жажде причинить боль султану Баязиду и Дефне Султан. Но госпожа умерла, так и не поулчив желаемого.              — Что я должен делать? — обречённо спросил Дервиш, поняв, что не может ничего сделать. Если он сообщит султану, падишах его казнит за измену, если ослушается тех, кто стоял за Умаем-беем, Мурад умрёт.              — То же, что и всегда… служить, — улыбнулся Умай-бея, и от улыбки этого мальчишки, которому Дервиш в отцы годился, его передёрнуло.       

***

      — Меня беспокоит Джихангир, — поделилась Ханзаде Султан, опираясь на руку шехзаде Османа. Они вдвоём, под руку, гуляли по саду, прилегающему к дворцу Бурсы.              — Меня тоже, — согласился шехзаде Осман, хмурясь. После покушения султан Мехмед и его свита вернулась во дворец Бурсы, отложив охоту до лучших времён. Повелитель упал с лошади и ударился головой, что беспокоило Ханзаде. Она видела кровь на волосах отца, видела его без сознания, и те мгновения, когда она пыталась привести родителя в чувства были самыми худшими в ее жизни. — Он никак не может понять, что отец в первую очередь султан и наш повелитель.              — Похоже, Хандан Султан совсем не занималась его воспитанием, — заключила Ханзаде Султан. — Джихангир слишком сильно к ней привязан, все эти месяцы он ставил отцу ультиматумы, капризничал и проявлял непочтение. Я пыталась его образумить, но он совсем разум потерял.              — Я не знаю, что делать с ним, — вздохнул Осман. — Джихангир заявил отцу, что тот плохо относится к Хандан.              — Не к добру это, — покачала рыжеволосой головой Ханзаде. Следом за ними, держа руку на эфесе меча, ступал Рамиль-ага, как всегда молчаливый и тихий. Ханзаде с трудом держалась, чтобы не посмотреть на него. Она была замужем восемь лет. Касим-паша был неплохим мужем, заботливым, внимательным, верным, умным и хитрым, но он просто был не тем…              — Помимо этого, я узнал, что Хандан Султан не в себе, она говорит сама с собой, постоянно плачет, ничего не ест, разве она сможет позаботиться о наших братьях? — спросил Осман зачем-то. Он был озадачен и мрачен. Покушение на отца не прибавляло радости.              — Повелитель уже не изменит решения относительно этой глупой женщины. Она отправиться в столицу, как хотел Джихангир, — посетовала Ханзаде. Хандан раздражала ее глупостью и слабостью, неспособностью мыслить рационально.              — Ты права, — поджал губы Осман. — Но нужно окружить Джихангира верными нам людьми, и в первую очередь полностью заменить ему учителей. От прежних, видит Аллах, нет никакого толка.              Осман, кажется, хотел еще что-то сказать, но не успел, поскольку заметил Хандан Султан, которая шла в сопровождении сестры, Рузили-хатун, полной женщины невысокого роста с безобразным круглым лицом и сальными волосами. За руку Хандан Султан вела шехзаде Ахмеда, с другой стороны от нее скакал Джихангир, румяный и улыбчивый. Ханзаде была рада видеть брата в прежнем расположении духа, всё-таки все эти месяцы мальчик был печален и злобен, но осознание, что он считает матерью глупую и слабую женщину, которая им совсем не занимается, больно ранило Ханзаде.              «Матушка лучше бы его воспитала, чем Хандан», — подумала с горечью Ханздае Султан.       — Султанша, — поклонилась Хандан Султан, увидев брата и сестру на своём пути. — Шехзаде Хазретлери.              — Хандан Султан, — презрительно произнесла Ханзаде, Джихангир нахмурился, недовольный, похоже, ее тоном. Поразительно, как мальчик любил Хандан и как ее защищал. Он не упускал возможности сказать что-то неприятное Долунай Султан и Назрин-хатун. — Уже услышали благую весть?              — Да, султанша, — сказала Хандан тихим голосом, но в глазах ее не было радости, она была бледная, точнее серая. Глаза ее ввалились и покраснели, губы шелушились. Некогда красивая женщина напоминала безобразную старуху. Поразительно, до чего может довести любовь.              — Повелитель милостив, — вдруг сказала Рузиля-хатун, и Ханзаде снисходительно на нее посмотрела.              — Не повелитель милостив, а Джихангир смел и храбр, если бы не он, то Хандан Султан осталась бы в Бурсе навсегда, — сказала Ханзаде. — Береги Джихангира, Хандан, без него ты обречена.              Вечером того же дня Ханзаде Султан сидела в беседке и пила щербет, наблюдая за тренировкой братьев. Осман в очередной раз сбил с ног Ферхата и приложил затупленный край меча к его шее.              — Убит! — радостно вскрикнул Осман, убирая меч в сторону. Он протянул руку брату и тот ухватился за него, но вместо того, чтобы встать, резко потянул Османа на себя да так, что старший шехзаде не устоял на ногах и упал рядом с Ферхатом. Махмуд начал смеяться, но Ханзаде хмурилась, недовольная увиденным.              Она любила братьев, но они вызывали в ней тревогу и страх. Махмуд был вспыльчив и неуправляем. Резня, что он устроил в Конье ужасна, но действенна. Преступность снизилась, но какой ценой… Еще и его жестокость. Если Махмуд возжелает трона, он не побоится использовать грязные методы и будет очень жесток в борьбе.              Ферхат на первый взгляд был улыбчивым, добрым человеком, неспособным на жестокость. Его мутило даже от вида крови, но даже в шуточных баталиях с братьями он мог использовать грязные приёмы и методы.              — Не беспокойтесь, султанша, я не свожу глаз с нашего шехзаде. — вырвал из размышлений госпожу голос Рамиля-аги, который приблизился к беседке, пользуясь случаем. Ханзаде напряглась и вздрогнула, глядя на него. Рамиль на нее не смотрел, поглощённый действом на поляне. Ханзаде помимо воли им залюбовалась. Ага был красив, или в ее глазах он красив?              — Верю в это, — согласилась Ханзаде. Рамиль повернул голову так, что султанша увидела его глаза, ясные, серо-зеленые. — Я рада, что ты остался подле моего брата, несмотря ини на что.              — Это мой долг, — ответил Рамиль-ага. — Все могло быть иначе, — вдруг сказал он.              Уточнять, что именно не нужно было. Оба понимали. Если бы Гюльбахар Султан осталась жива, Ханзаде, вероятно, стала бы женой Рамиля-аги.              — Могло быть, но реальность — это все, что у нас есть, — сдержанно ответила Ханзаде, начиная крутить кольцо с сапфиром на своём пальце. Когда она волновалась, то всегда так делала. Кольцо матери даровало ей покой.              — Вы правы, — согласился Рамиль-ага, глядя на Ханзаде, которая ощутила смущение от его пристального взгляда. — Но реальность создаём мы сами.              — Я это учту, — поняв, что не может рядом с ним находиться, сказала максимально холодно Ханзаде и поднялась на ноги, одёрнув подол красного платья. Она пошла в сторону дворца, чувствуя, как Рамиль смотрит ей вслед.              "Я все сделала правильно, защищать братьев — мой долг", — твердила себе султанша, которая в глазах многих была воплощением холодности и беспощадности, но почему не так больно в груди, почему хочется плакать?