Перекрестки судеб

Османская Империя. Лето 1603 года.

      Грохот разбудил Хандан Султан. Она вздрогнула всем телом, распахнула глаза и в панике огляделась по сторонам. Но в шатре, поглощённом полумраком, никого не было. Они находились на пути в столицу Империи. Повелитель сдержал слово, данное Джихангиру, который сейчас спал с ней в одной постели, как и его младший брат. Султанша откинула голову на подушку, отводя волосы от лица.       «Это просто гром, пришла гроза», — успокоила себя она. Ахмед заворочался во сне, причмокивая губами. Он всегда так делал. Этим мальчик пошёл в отца. Мысль о падишахе, промелькнувшая в голове Хандан, заставила её сердце сжаться.       — Уже утро, мама? — сонно спросил Ахмед, подняв голову от её плеча. Мальчик, измученный разлукой, не отходил от Хандан, как, впрочем, и Джихангир. Хандан не могла надышаться на своего ребёнка. Джихангир по-прежнему не вызывал в ней тех чувств, что Ахмед. Хандан из-за этого чувствовала себя ужасно, но она не любила этого ребёнка. Не нашла в себе силы полюбить сироту, который любил её всем сердцем, как всякий хороший сын.       — Нет, — ответила Хандан хриплым ото сна голосом. — Спи, сынок, — султанша коснулась губами лба шехзаде и нахмурилась: ей показалось, что лоб сына горячий. — Тебе холодно? — спросила она заботливо. Ахмед что-то нечленораздельно пробормотал и снова положил темноволосую голову ей на плечо, забывшись сном. Джихангир по другую сторону от брата спал как убитый. Его сон всегда был крепок. Его не могли разбудить ни гроза, ни шум в коридорах дворца, ни слёзы и истерики Хандан, когда она сходила с ума от ревности и равнодушия султана Мехмеда. Мехмед.       Хандан зажмурилась, покачала головой, пытаясь выкинуть навязчивый образ из головы, но не могла этого сделать. Как и всегда, сердце ее болезненно заныло и сжалось, душа начала болеть.       — Отец ждет тебя в главных покоях, хатун, — процедила Ханзаде Султан, войдя под своды беседки, в которой находилась Хандан в компании Рузили и сына. Джихангир убежал упражняться на мечах с шехзаде Османом, который всегда уделял ему много времени, когда бывал в столице. К счастью, наследный шехзаде редко бывал в столице. Дети Гюльбахар, как и то, как к покойной султанше относился господин, не вызывали у Хандан теплых чувств. Ее точили зависть и ревность. Ханзаде Султан и вовсе была малоприятной личностью и вызывала у Хандан чувство волнения и беспокойства. Тревога сжимала сердце, когда она глядела на рыжеволосую госпожу, так похожую нравом на Повелителя.       — Поторопись, если не хочешь его разозлить, хатун, — напоследок сказала дочь падишаха.       — Не составите нам компанию, госпожа? — вежливо спросила Рузиля у Ханзаде Султан. Ответом ей послужил надменный взгляд.       — Откажусь, пожалуй, меня ждут братья, — ответила Ханзаде и ушла прочь. Хандан же встала из-за стола, за которым сидела, обнимая рисующего на пергаменте Ахмеда.       — Быть может, возьмешь шехзаде? — спросила Рузиля с тревогой. Хандан сама думала об этом, но решила не прибегать к подобной уловке на сей раз. Султан Мехмед ненавидел, когда наложницы пытались спрятаться за детьми и смягчить его нрав этим. Конечно, при ребенке он не делал ничего дурного, но зато потом могло стать только хуже.       Сердце Хандан билось в груди, как безумное. Повелитель не хотел ее ни видеть, ни знать; он все еще был зол на нее за Назрин и Долунай, но у Хандан просто не было выбора. Каково это — видеть, как тот, кого ты так любишь, становится холодным и отстраненным? Каково делить любимого с кем-то? Кто угодно на ее месте поступил бы так же, как она, но, вероятно, не попался бы так глупо.       — Нет, Повелителю это не понравится, — покачала головой Хандан, после чего в сопровождении служанки направилась во дворец. Руки подрагивали от волнения, ноги подкашивались. Что ему нужно? Быть может, он соскучился по ее вниманию и ласке? Все-таки другие жены с ним в Бурсу почему-то не приехали. Видимо, Долунай не пожелала оставлять грудного сына, Назрин, будь она проклята, беременна, Райхан Султан, очевидно, тоже сослалась на какие-то дела — не было ни ее, ни ее детей. Халиме Султан ухаживала за больным сыном.       Надежда озарила душу госпожи, когда она шла в покои господина: быть может, она все-таки ему дорога. Хандан цеплялась за эту мысль, как утопающий за спасительную соломинку. Однако стоило ей войти в опочивальню, как сердце ее снова разлетелось на осколки, а душу опалила жуткая боль.       Повелитель сидел на постели, облаченный в сорочку, завязки которой были развязаны; таким образом, в вырез была видна его шея со вспухшей веной да грудь, усеянная жесткими темными волосами. Что хуже всего — султан был не один. За его плечами, сидя на кровати, расположилась молодая девушка-наложница, подаренная султану Омер-беем. Хатун услужливо разминала плечи падишаха, а он сидел, прикрыв глаза.       — Явилась наконец-то, — открыв глаза, сказал султан недовольным тоном. — Почему так долго? — спросил он, впившись взором в Хандан, которая так и замерла у дверей, чувствуя, как в груди начинает все болеть.       — П-простите, — пролепетала султанша, не выдержав взгляд господина и мужа.       — Ты кроме этого «простите» другие слова знаешь? — хмыкнул падишах. Видимо, настроение у него было не просто плохим, а отвратительным. Покушение вывело его из себя, а Хандан изнывала от волнения и беспокойства за любимого мужчину.       — Я была с сыном, с нашим Ахмедом, — сказала Хандан, оправдываясь.       — Тебе напомнить, что у тебя два сына, и ты скверно справилась с воспитанием первого шехзаде, которого, как ранее утверждала, любишь всем сердцем, — сказал падишах. Черноволосая девица за его спиной продолжала разминать ему плечи, дерзко улыбаясь Хандан, которая ощущала горькую обиду от происходящего. Ее распекали на глазах у рабыни, не имевшей ни титула, ни статуса, а лишь однажды разделившей постель с падишахом.       — Я…       — Довольно, Наз, — сказал султан Мехмед, прервав лепет Хандан. — Возвращайся к себе, — велел он. Наз-хатун, так звали эту рабыню, покинула султанское ложе и, одёрнув красное платье, пошла прочь из покоев, напоследок поклонившись падишаху. Только ему; Хандан ее поклона не удостоилась. С тех пор как Повелитель узнал о вине Хандан в покушении на Назрин, она потеряла уважение почти всех. Господин презирал ее и ненавидел, а слуги и рабыни в гареме брали с него пример и тоже насмехались над ее горем и бедами.       Они остались одни, и Хандан зябко поёжилась, не смея поднять взгляд на мужа. Тот покинул ложе и подошел к ней, отчего султанша сжалась и втянула голову в плечи. Она очень хотела, чтобы он ее просто обнял и прижал к себе, мечтала услышать, что дорога ему. Но страх был сильнее. Рука у него тяжелая; Хандан все еще помнила те пощечины, которыми одарил ее Повелитель в султанских покоях в ту самую ночь.       — Как тебе спится ночами, детоубийца? — спросил вдруг Повелитель, остановившись напротив Хандан. Та вскинула на него затравленный взгляд. Она тысячи раз успела пожалеть о содеянном. Быть может, если бы она не покусилась на Долунай в первый раз, он бы не отвернулся от нее? Или роковую роль сыграло покушение на Назрин? Но Хандан не хотела, чтобы она потеряла ребенка; она не знала о том, что наложница беременна. Но незнание, увы, не освобождало от ответственности.       — Я не хотела никого убивать, — пробормотала Хандан в оправдание, но ответом ей послужил смешок.       — Не хотела? — переспросил с насмешкой господин. — Ты пролила кровь династии, кровь моего сына или дочери, покушалась на шехзаде Ибрагима в чреве Долунай.       — Я не делала этого дважды, — оправдываясь, сказала Хандан, испуганно глядя в глаза мужа, который возвышался над ней. — Но я сожалею, я понесла наказание.       — За то, что ты сделала, тебя следовало казнить, — хмыкнул Мехмед. Хандан подумала, что лучше бы он действительно казнил ее, чем так мучить день за днем. Та ночь до сих пор преследовала ее в кошмарах, а потери детей сломали ее раз и навсегда. Она уже расплатилась за содеянное. Но не в глазах Повелителя. Не в его глазах.       Хандан владела собой скверно: она быстро могла расстроиться и расплакаться, а жизнь в кошмарах сводила ее с ума. Временами она путала фантазии с реальностью, а после приема отвара вообще не соображала, что делала. Но под действием отвара ей хотя бы не было так больно. Можно было представить, что все хорошо, что плохое случилось не с ней.       Хандан сдавленно всхлипнула и упала на колени перед падишахом.       — Прошу вас, простите меня, — взмолилась она в который раз. — Я так вас люблю… Люблю! Вы же любили меня когда-то… — Голос ее срывался и дрожал, но господин смотрел на нее равнодушно и холодно, ни черточки не дрогнуло на его лице.       — Сказал один раз, скажу второй, раз до тебя так и не дошло, — молвил султан Мехмед с раздражением. — Я тебя никогда не любил.       Боль сдавила сердце Хандан. Ее чувства невзаимны и никогда таковыми не были, но почему? Когда-то он был ею очарован, писал ей стихи, одаривал золотом и вниманием. Даже некоторое время, около полутора лет, она одна посещала его покои, и у него не было иных женщин. Как же хорошо было в те времена!       — Моей любви хватит на двоих, позвольте мне быть с вами, я сделаю что угодно для вас, все, что пожелаете, — вновь заговорила Хандан и, потеряв голову от чувств, несколько раз поцеловала ноги мужа. Тот поморщился, глядя на нее с отвращением и презрением.       — Тебе самой от себя не противно? — спросил он.       — Я люблю вас, разве это может быть противным? — проговорила Хандан, глядя на повелителя снизу вверх. Тот усмехнулся.       — Говоришь, что сделаешь все, что хочу? — спросил он вдруг, положив руку на затылок Хандан. Та закивала, помимо воли ощутив прилив надежды. — В таком случае ты помнишь, как я пытался получить удовольствие иного рода с тобой… Вот только тебе стало больно, и мы больше не возвращались к этому. Я выбирал рабынь из гарема для подобных вещей.       Хандан напряглась, не понимая, о чем он говорит, а затем кивнула, думая, что сможет справиться с поставленной задачей, что бы это ни было. В конце концов, она будет с ним, а остальное не важно.       — Пойдем к постели, хатун, — велел Повелитель.       Воспоминания о прошлом не приносили удовольствия, но Хандан надеялась, что Повелитель остался доволен. Сперва она ублажала его ртом, а потом султан велел ей лечь животом вниз на постель и задрал подол платья. О том, что было потом, Хандан не хотела думать: комок страха и смущения сжимал ее нутро. Он взял ее сзади. Хандан помнила распирающее чувство боли внутри, когда Повелитель ввел в нее свое достоинство. Ранее они действительно пытались подобным образом получить удовольствие, но ей всякий раз было больно, и Повелитель сбавлял напор, возвращаясь к традиционной близости. Но не в этот раз. Сперва Хандан терпела, а потом начала тихо скулить и плакать, не в силах выдержать эту боль, но не решалась попросить прекратить. Если он будет с ней подобным образом, значит, так тому и быть. Хоть какая-то близость, хоть какая-то возможность быть с ним.       Повелитель не остановился, когда осознал, что ей больно и что она плачет, он продолжал брать ее сзади, грубо вколачивая в постель. Хандан же казалось, что ее режут. Когда он излил себя и навалился на нее всем телом, Хандан рыдала в голос, уткнувшись носом в шелковые наволочки подушек.       — Тебе же должно было понравиться, — сказал он с насмешкой. — Впрочем, теперь это единственный вид близости, возможный для тебя. Ты хотя бы не понесешь…       Потом он сообщил ей, что она вернется в столицу, поскольку так пожелал Джихангир, но если Хандан совершит хоть одну ошибку, то ссылкой она не отделается.       Вспомнив все свои несчастья, Хандан закрыла глаза, понимая, что должна отдохнуть. При детях она пыталась держаться, особенно при слабом здоровьем Ахмеде. Султанша обняла сына и уснула, убеждая себя, что все обязательно наладится.       Утром Хандан собирала реальность по осколкам. Она с трудом поднялась с походной постели, чувствуя слабость во всем теле, которое хранило последствия последней встречи с падишахом. Султанша с трудом могла сидеть, ей было больно, но, как назло, весь путь до столицы она проводила сидя в карете вместе с детьми.       Мальчики шумели, переговаривались, смеялись, а у Хандан то и дело болела голова, и тошнота подкатывала к горлу — сказывалось пренебрежение едой в минувшие месяцы. Хандан Султан пыталась быть терпеливой, но ей было до того плохо, что даже общество сыновей ее злило. Особенно шумный Джихангир, который не понимал, что такое тишина, и постоянно говорил ни о чем и одновременно обо всем на свете. Мальчишка, что хуже всего, то и дело обращался с вопросами к Хандан, которая выжимала из себя улыбки, хотя ей было больно и тошно. Вот почему шехзаде не поехал верхом вместе с отцом и старшими братьями? Джихангир, кажется, боялся, что она исчезнет или отец его передумает, поэтому не оставлял Хандан ни на минуту.       Завтрак состоялся на рассвете, после утреннего намаза. Хандан покинула шатёр, слишком маленький для трёх человек. Она узнала от сыновей, что на пути в Бурсу они жили с Ханзаде Султан, которая и заботилась о них в пути. Сама Хандан справедливо опасалась госпожу, но у нее не было выбора. Завтрак она разделила в тени навеса вместе с двумя дочерьми падишаха, Ханзаде и Дильрубой. Мальчики ушли под второй навес, в котором завтракали мужчины. Хандан видела только спину Повелителя, закованную в доспехи; он опасался нового покушения и не зря. Скорее всего, даже спал в полном боевом облачении.       Подле государя разместились Осман-паша, пять сыновей султана и Давуд-паша, бывший хранитель покоев, который пытал Лалезар-хатун, подругу и служанку Хандан. Султанша не винила Лалезар в том, что она призналась даже в том, чего Хандан не делала, а именно во втором покушении на Долунай. Под пытками, от боли, в жажде прекратить истязания, кто угодно мог расколоться и признаться во всем, даже в том, чего не было. Но неужели никого ничего не смутило? Султан Мехмед думал, что докопался до истины, он ее даже слушать не желал и смотрел с ненавистью в глазах. А вместе с тем тот, кто во второй раз покусился на Долунай, продолжал жить во дворце.       — Лучше бы так внимательно за моим братом смотрела, как наблюдаешь за Повелителем, — из размышлений Хандан выдернул холодный и надменный голос Ханзаде Султан. Фаворитка султана стушевалась, вскинув на нее испуганный взгляд.       — Полагаю, в этом все равно нет никакого смысла, — с ехидной улыбкой промолвила Дильруба Султан, поедая похлебку из тарелки. Сестры переглянулись, и в этот момент они были похожи, как никогда.       Хандан смогла съесть пару ложек риса, после чего они продолжили путь. К счастью, до столицы они добрались еще до захода солнца.       Дворец встретил их леденящей душу тишиной. Повелитель и его сыновья ушли на мужскую половину дворца, где находились покои падишаха. Хандан вместе с сыновьями отправилась в гарем, и обстановка ее тревожила. Слуги сновали в черных траурных одеждах. Было странно тихо.       — Что-то произошло? — спросила Хандан у Юсуфа-аги, седовласого главного евнуха гарема.       — Шехзаде Умут предстал перед Всевышним, похороны состоялись неделю назад, — сообщил слуга, поджав губы.       Хандан не ощутила ничего от этой новости. Какое ей дело до детей соперницы, когда у нее есть собственные потери?       — Надеюсь, Халиме справится с этой болью, — сказала она из вежливости. — Я займу свои старые покои.       — Вы поселитесь в другие покои, султанша, — возразил евнух, заставив Хандан напрячься. Это что еще такое?       — Это почему еще? — осведомилась Хандан, сжимая руку шехзаде Ахмеда, который молча стоял рядом. Джихангир сверлил евнуха враждебным взором исподлобья.       — В них вот уже полгода живет Халиме Султан, — сообщил Юсуф-ага. — Так распорядился Повелитель.       Хандан ощутила горечь. Прежние покои подчеркивали ее особый статус, ее место в жизни падишаха, они были лучшими во дворце. Быстро же он забыл все, что их связывало, вычеркнул ее из своей жизни.       — Я поняла, — подавленно отозвалась султанша. Почему-то крепла мысль, что как прежде ничего никогда уже не будет, но Хандан всеми силами гнала ее прочь.       — Ты?! — вдруг услышала султанша звонкий женский голос, полный гнева. Она обернулась и увидела, как ей навстречу идет та, которая разрушила ее жизнь. Назрин-хатун. — Что ты здесь делаешь?! — спросила Назрин, лицо которой покраснело от ярости, а глаза метали молнии. Хатун была в платье из черной ткани, в цвете траура.       Прежде чем Хандан ответила, Джихангир встал перед ней и младшим братом, скрестив руки на груди.       — Следи за словами, хатун, перед тобой султанша и мать шехзаде, — сказал мальчик, и Хандан сжала его плечо, призывая к молчанию. — Отец позволил маме вернуться, — ответил Джихангир. — Удивлена? — копируя интонации Ханзаде Султан, вопросил он.       Назрин побледнела и, как рыба, выброшенная на берег, открыла, но тут же закрыла рот. Лицо ее перекосило от негодования.

1603 год. Османская Империя. Топкапы.

      Переступив порог главных покоев, он ощутил волнение. Его, как и всегда, встречали родственницы, дети и жены, вот только все они были одеты в черные одежды. Черный — цвет скорби и траура. Аллах, помилуй, неужели снова… Сердце сдавила тревога.       — Приветствую тебя, Мехмед, — проговорила седовласая Дефне Султан, поднимаясь с резного стула, который больше напоминал трон. Но матери он позволял иметь подобие трона. Только она могла давать ему советы, только ее он слушал. Временами.       — Валиде, доброго вам дня, — промолвил султан Мехмед, вглядываясь в лицо матери. Следующей в ряду султанш стояла Асхан, чьи светлые волосы были стянуты в узел на затылке, а платье ее было чернее ночи, что тоже показалось неправильным. Асхан всегда любила светлые цвета: светло-розовый, голубой, белый, светло-зеленый. Помимо этого, на Асхан отсутствовали украшения. Райхан Султан тоже была одета в черное, волосы ее скрывал в тон платью платок, рядом с ней стояли их дети, при этом Ягмур почему-то не улыбалась ему в своей излюбленной диковатой манере, а была тиха и мрачна. Она держала за руки поникших Амаль и Мустафу. Неужели…       — Наш бедный Умут отправился в сады Всевышнего, — произнесла Дефне Султан то, чего султан Мехмед ожидал услышать в глубине души, хотя и гнал эти ожидания прочь. Его ребенок родился прежде срока, искалеченным и слабым. Он каждый день страдал, его крик до сих пор звенел в ушах султана, а бессилие сводило с ума. Мехмед, тень Всевышнего на грешной земле, в его руках сосредоточена колоссальная власть, но против рока судьбы он оказался слаб и бессилен, как и перед смертью.       — Я отправила в Бурсу письмо, но оно, очевидно, не дошло, — продолжила говорить Валиде Султан, глядя на султана с откровенной жалостью, что очень ему не понравилось. — Похороны состоялись неделю назад.       Султан Мехмед оглядел собравшихся женщин, стоявших, склонив головы. Только шехзаде Ибрагим с интересом рассматривал окружающих, пуская слюни на платье матери. Султан малодушно порадовался, что его сыновья удалились приветствовать свои семьи: Ханзаде решила провести время с Османом, Дильруба с мужем сразу отправились в свой дворец, видимо, никак не могли насладиться своим счастьем. Хандан после последней их ночи вела себя тихо и не мозолила глаза. Они не станут свидетелями его слабости.       — Соболезную вашей утрате, мой господин, — тихо произнесла Долунай Султан, нарушив гробовую тишину, охватившую покои. Те, кто знал его достаточно давно, предпочитали не привлекать внимание, зная, что ему тяжело морально, а от внутренней боли он мог стать резким и жестоким. Долунай его совсем не знала и глядела на него широко распахнутыми золотисто-карими глазами.       — Благодарю, — сдержанно ответил Мехмед, после чего поцеловал Асхан в лоб и позволил Бахарназ поцеловать его руку. Затем он распахнул объятья для детей. Амаль, Ягмур и Мустафа смело в них шагнули, но на этот раз не начали рассказывать, как прошли их дни в разлуке, перебивая друг друга. Они были молчаливы, тихи и покорны, что показалось Мехмеду неправильным.       Только Орхан стоял рядом с матерью и не сдвинулся с места, дожидаясь своей очереди. Заметив взгляд Мехмеда, Райхан подтолкнула шехзаде в его сторону.       — Мне жаль, что братик ушёл, — сказал мальчик, глядя на отца чёрными глазами своей матери.       — Такова воля Всевышнего, — сказал султан Мехмед, вздохнув. Он поцеловал сына в лоб, шехзаде Орхан робко улыбнулся ему, отчего на его щеках появились ямочки. После того как Орхан подавился в саду, он долгое время не мог прийти в себя. Лекарша сказала, что виной тому испуг. Мальчик не захотел отправляться в Бурсу, Райхан осталась с сыном. Как бы Мехмед её ни ненавидел и ни презирал, ему приходилось признавать, что Райхан — хорошая мать, по крайней мере, для Орхана. Да и отношения с Ягмур у неё тоже в последние месяцы вроде бы наладились. Султанша, к удивлению падишаха, отказалась от охоты, решила остаться с матерью, хотя раньше Ягмур всеми силами избегала компании Райхан и Орхана.       — Какая-то она неправильная, — вдруг сказала Ягмур Султан, и Мехмед увидел, как побледнела Райхан и с тревогой посмотрела на дочь. Мехмед был согласен с дочерью, хотя как правоверный мусульманин должен был пресечь богохульство.       — Бедный Умут так страдал, — вдруг всхлипнула Амаль Султан. Мехмед сильнее прижал дочь к себе, словно пытался защитить своего ребёнка. — Мама плачет постоянно, она даже не ест, — слезы скользнули по бледным щекам султанши. Она начала их утирать, тихо всхлипывая. Ей вторил плач Мустафы, отчего Мехмеду стало совсем тошно. Халиме нужна была Мехмеду живая и здоровая, кто ещё позаботится об Амаль и Мустафе?       Встреча с родными не задалась сразу. Смерть снова явилась в резиденцию правящей семьи. А еще хуже стало, когда все приветствующие султана люди удалились, и Дефне Султан напоследок сообщила о тяжёлой болезни Нефизе-калфы, тётушки Мехмеда, которую он в глубине души уважал и ценил.       Ощущая, что на плечи вновь рухнул непосильный груз, султан глухо зарычал, оставшись один. Собравшись с мыслями, он направился в покои Халиме Султан. Гарем встретил его безмолвием, хотя обычно там было шумно: наложницы или работали, или отдыхали. Теперь же они прятались по углам, облачённые в траурные одежды, и боялись поднять на него взгляды.       Мехмед поднялся по лестнице, прошёл по коридорам и остановился у дверей, украшенных резьбой. Черные евнухи, стражники, склонились в поклонах, увидев его, но Мехмед даже не удостоил их взгляда. Они услужливо распахнули перед ним двери, и султан вошёл в опочивальню жены. Обычно светлая, залитая солнцем или пламенем факелов, теперь она была охвачена сумраком. Стоял удушающий запах отваров и прочих лекарств, так обычно всегда пахло в покоях Хандан: Ахмед часто и подолгу болел.       Хозяйку покоев, склонившуюся в поклоне, он сперва не узнал, приняв её за служанку. Но это была Халиме, его фаворитка, мать его детей. Она стояла, опустив голову; её растрепавшиеся и спутанные волосы покоились на плечах и струились до самой талии. Халиме была облачена в траурное, простое платье, слишком широкое и не обрисовывающее фигуру госпожи.       — Повелитель, — тихо промолвила Халиме. Её голос, обычно звонкий и бодрый, был сдавленным и надломленным, в нём сквозила усталость всего мира.       — Халиме, — кивнул султан Мехмед, подходя к жене, которая продолжала стоять, склонившись в поклоне. Плечи её были опущены, как и голова, руки дрожали; Мехмед видел это. Он коснулся пальцами её подбородка, султанша подняла взгляд, но тут же со сдавленным всхлипом опустила голову.       — Простите меня, прошу, — вдруг сказала она, падая перед ним на колени. Мехмед нахмурился, ничего не понимая. Халиме всегда вела себя достойно, не совершала ничего предосудительного или опасного, по крайней мере, он о таких случаях не ведал. За что она просит прощения?       Султанша дрожащей рукой взяла край его кафтана и несколько раз поцеловала, дрожа от рыданий. Султан Мехмед не выдержал и, склонившись, взял жену за локти и рывком поставил на ноги.       — Тише, моя госпожа, — молвил падишах и заключил жену в объятья, пытаясь успокоить. Он всегда терялся, когда его женщины начинали плакать при нём. Не всегда понимал, какого поведения от него ждут, каких слов.       — Я убила его, — содрогаясь от рыданий, прошептала Халиме. Мехмед подумал, что она винит себя в болезни сына. Если бы она тогда не заболела лихорадкой, то всё могло быть иначе. Но разве они были над этим властны? Когда стало известно о болезни в городе, Мехмед приказал перекрыть все входы и выходы из дворца, страшась эпидемии. Но Мустафа всё равно заболел; его заразил, скорее всего, учитель. От Мустафы заразилась и Халиме.       — Ты ни в чём не виновата, Халиме, — говорил Мехмед, обнимая султаншу. Та расплакалась пуще прежнего.       — Он так плакал, так страдал, лекарша давала ему отвар с опиумом, — рассказывала Халиме. — Он постоянно кричал, не ел и не спал… Я не смогла смотреть на его страдания.       У Мехмеда в груди всё похолодело от ужаса. Он догадался, что именно она сделала. То, что Умут не проживёт долго, Мехмед знал, едва взял этого хрупкого ребёнка на руки. По словам лекарши, он при рождении даже не плакал и дышал так тихо, что все подумали, что Халиме Султан вновь родила мёртвого ребёнка прежде срока. Но Умут всё-таки задышал, но заплакать у него, похоже, не было сил. Когда Мехмед воочию увидел увечья сына, у него промелькнула предательская мысль: найти сильный яд и закапать ребёнку в ухо или в нос, чтобы не страдал зря. Но он не смог отдать этот роковой приказ, видя состояние Халиме и то, как она заботится о ребёнке. Своим бездействием он вынудил мать убить сына. Уж лучше бы он, султан и Повелитель, отдал роковой приказ, омыл руки в крови сына, чем его султанша. В конце концов на душе у Мехмеда бесчисленное количество грехов, он совершил слишком много ужасных деяний, за которые его ждут не сады Всевышнего, а пламя преисподней. Смерть Умута от его руки не усугубила бы наказание для него — в этом Мехмед был уверен. На Халиме же не было иных грехов, ее душу можно было спасти, но не теперь…       — Послушай меня, Халиме, — заговорил султан Мехмед. — Ты ни в чём не виновата. Ты поступила милосердно, — но жена продолжала рыдать, судорожно вцепившись руками в его кафтан. Она никогда при нём не плакала, тем более так. Трагедия, похоже, её сломала.       Мехмед, вздохнув, увлёк жену к тахте. Он сел и потянул её следом, посадил себе на колени. Халиме сильно похудела за эти месяцы тревоги, страха и ожидания, стала хрупкой и худощавой. Она уже никогда не станет прежней.       — Я задушила его подушкой, когда он уснул, — тихо произнесла султанша. — Я чувствовала, как бьётся его маленькое сердце, а потом оно затихло…       — Ты даровала ему покой, Халиме, — сказал Мехмед, подумав о том, что лучше бы этот ребёнок умер во время родов или произошёл выкидыш. Халиме бы к нему так сильно не привязалась, не вложила бы в него столько сил в жажде спасти его.       Через некоторое время султанша успокоилась. Слезы её иссякли, и Мехмед, поддавшись жалости, отнёс жену к постели, думая, что ей нужно отдохнуть после истерики. Едва он уложил Халиме в постель и укрыл одеялом, как двери в покои распахнулись, и в них вошёл бледный и мрачный Махмуд, следом за ним семенила Амаль.       —Как она? — спросил шепотом сын у Мехмеда.       Махмуд был мрачен во время охоты. Он упрямо и жестоко загонял дичь, дико сражался на матраках с Османом и даже едва не покалечил Ферхата. Случайно, разумеется. Мехмед списал все это на тревогу и страх перед грядущим. Кто-то плел интриги за спинами старших сыновей Мехмеда и стремился столкнуть Османа и Махмуда лбами. К счастью, его шехзаде оказались достаточно умны и уверены друг в друге, что, поговорив, решили все рассказать ему.       — Ей больно, — заключил Мехмед. — Но она оправится ради вас, — взглянув на Махмуда, державшего за руку бледную и напряженную Амаль, сказал султан.       — Мне нужно отбыть в Конью, там снова зреет что-то недоброе, — покачал головой Махмуд, хмуря темные брови. Зеленые глаза его горели тревогой и страхом за мать. — Кот из дома — мыши в пляс, чтоб их шайтан побрал! — в сердцах выругался он, и Мехмед был в таком состоянии, что не сделал замечание уже взрослому сыну.       — Долг зовет, — сказал султан Мехмед. — Плох тот правитель, что всегда следует за сердцем.       — Я отбуду в Конью через пару дней, — решил Махмуд, и Амаль удрученно вздохнула. Девочка была привязана к старшему брату, что неудивительно. Махмуд заботился о ней с детства и всегда был рядом, он нещадно ее баловал, одаривал подарками и вниманием. Сам Мехимед так же любил Хюррем Султан.       Султан Мехмед задумался о своих сестрах. Хюррем мертва уже двадцать лет, и это он ее не защитил и не уберег. С Михримах Султан он никогда не был близок и никогда ее не понимал. Она всегда злила его и раздражала, в первую очередь отношением к матушке Мехмеда, к Дефне Султан. Айше… Айше уехала в санджак вместе с сыном Мурадом.       — Побудьте с матерью, — велел султан Мехмед. — Почему Мустафа не с вами?       — Он остался с Дидар и моим сыном, — рассказал Махмуд. — Думаю, мама бы не хотела, чтобы он увидел ее такой.       Да, решение верное. Халиме сама отселила Мустафу и Амаль после рождения Умута, боялась, что покой младенца кто-то потревожит.       Султан Мехмед вернулся в свои покои, решив написать письмо сестре Айше Султан, справиться о ее здоровье. Айше всегда была хрупкой и слабой, единственная беременность и роды едва ее не погубили, но она выжила вопреки всему, но, к счастью или к сожалению, потеряла возможность иметь детей.       Мехмед уже почти дописал письмо, как новый хранитель покоев, Хасан-ага, сообщил о приходе Назрин, его сестры. Султан позволил девушке войти, не отрываясь от письма.       — Какое счастье снова видеть твой лик, — промолвил падишах, продолжая выводить строчки аккуратным каллиграфическим почерком. — Можешь присесть рядом, я сейчас допишу письмо сестре, и мы сможем поужинать.       Почему-то Назрин не подошла и не села рядом с ним. Мехмед поднял взгляд на девушку, которая стояла, скрестив руки на груди, и глядела на него с гневом в глазах. О, как интересно…       — В чем дело, Назрин? — спросил он. — Чем ты недовольна?       — Почему та женщина вернулась?! — спросила звонко наложница, сморщив нос. — Она убила нашего ребенка, вы говорили, что она никогда не вернется во дворец, что я ее больше не увижу… — голос Назрин дрогнул и сорвался.       — Хандан вернулась, потому что я пообещал вернуть ее сыну, — ответил Мехмед, снова возвращаясь к написанию письма.       — Она убила нашего ребенка, за такое она должна была умереть, а вы позволили ей вернуться и быть рядом со мной, — продолжала злопыхать девушка, обычно спокойная, вежливая и покорная.       — Я не хуже тебя знаю, что она сделала, Назрин, — промолвил Мехмед, начав испытывать раздражение. — Но Хандан не в том состоянии, чтобы кому-то вредить. Она раздавлена и слаба, как никогда.       — Но она жива, — возразила Назрин, перебив султана. Мехмед отложил перо и встал, подошел к наложнице, заложив руки за спину.       — За подобный тон многие лишались языка, — напомнил он. — Возвращайся в гарем и не смей оспаривать моих решений, Назрин. Ты всего лишь фаворитка, пусть и беременная.       Назрин покраснела не то от смущения, не то от гнева. После чего все-таки поклонилась и удалилась с гордо поднятой головой. Мехмед смежил веки и потёр переносицу. Он снова ощутил усталость и слабость. Однако у него было слишком много дел, чтобы предаваться мрчаным мыслям. Усилием воли заглушив тоску, Повелитель дописал письмо и передал его Хасану-аге, брату Назрин, чтобы он отправил посалание Айше Султан.       Вернувшись за стол, султан Мехмед открыл папку с документами, в ней были отчёты всех заседаний Императорского Совета, проводимого от его имени Даматом Касимом-пашой. На всех документах были подписи зятя Мехмеда, еще он обнаружил в папке заметки Касима-паша по тем или иным вопросом. Паша всегда был щепетилен и дотошен, если брался за что-то, то всегда доводил начатое до конца.       Мехмеду нравился его зять, он уповал, что и Ханзаде Касим по нраву. По крайней мере, она не жаловалась и, по словам слуг, которых отправил султан Мехмед во дворец дочери, паша уважал жену, заботился о ней и об их детях.       Касим верно служил государству уже много лет, возможно, однажды его ждет пост Великого Визиря.       Спустя несколько часов работы и расчётов, всё-таки казнь Аяза-аги отбросила планы по военному походу далеко назад, покой падишаха был нарушен Хасаном-агой.       — Говори, — велел Мехмед, не отрываясь от записей Касима-паши.       — Валиде Дефне Султан велела передать, что Нефизе Султан скончалась, — скорбно опустив голову, сказал хранитель покоев. Мехмед тяжело вздохнул, он снова ничем не смог помочь близкому человеку. Даже дворцовый лекарь, которого он велел матери отправить к Нефизе не помог. Организм женщины был сильно источен временем, потерями и невзгодами. Ему оставалось только отдать тётушке дань уважения и похоронить ее, как султаншу и свободную женщину, супругу шехзаде Османа, мать троих его детей.

Вечер того же дня. Топкапы. Покои Дидар Султан.

      Шехзаде Махмуд пришел в ее покои поздним вечером, когда шехзаде Мустафу увела служанка. Дидар Султан поцеловала напоследок уснувшего на ее руках сына и передала его кормилице. Женщина удалилась в детскую. После этого Махмуд подошел к ней, и Дидар с почтением поцеловала его руку.       — Как ваша матушка? — спросила девушка участливо. Ей было жалко Халиме Султан, которая всегда была к ней добра и относилась как к родной дочери, что не очень-то нравилось второй фаворитке шехзаде Махмуда, Махпейкер Султан.       Дидар Султан, как и просила Халиме Султан, стала ее глазами и ушами в Конье, писала госпоже письма, в которых сообщала обо всех действиях шехзаде и его мыслях. Дидар, разумеется, не лезла в политику и в управление провинцией, но старалась стать для Махмуда хорошей женой и опорой в делах.       После смерти шехзаде Умута девушка несколько раз пыталась навестить госпожу, принести ей внука, но Халиме Султан каждый раз отсылала ее. Она никого не хотела видеть. Маленький Амирхан своим плачем причинял ей боль, Амаль Султан и шехзаде Мустафа тоже не приносили ей радости.       — Она оправится не скоро, — вздохнул Махмуд устало. Он снял с головы темно-зеленый тюрбан и положил его на тахту, после чего сел и, протянув к Дидар руку, схватил ее за запястье и рывком усадил на свои колени.       — Соболезную вашей утрате, шехзаде, — сказала Дидар тихо, проведя рукой по щеке господина, которого называла мужем, хотя он не являлся таковым из-за того, что никях не был заключен. Но Дидар, как и всякая влюблённая девушка, мечтала о свадьбе. В конце концов, она была знатной девушкой, и в ее прежней вере связь вне брака — грех.       — Благодарю, Дидар, — сказал шехзаде Махмуд негромко. — Я рад, что ты есть у меня, — молвил он, и Дидар ощутила, как у нее потеплело в душе. Девушка, осмелев, коснулась губами губ господина. Он скользнул руками по ее спине вниз, сжал ягодицы, ставшие округлыми и пышными после родов. Дидар подумала, что она вполне может понести снова. После рождения Амирхана, в котором шехзаде души не чаял, прошло уже полгода. Дидар хотела родить много детей, сыновей и дочерей, но ее тревожило грядущее. Разумеется, она знала о кровавом братоубийственном законе, что властвовал в этой империи. Шехзаде Махмуд — третий сын султана Мехмеда III, которого за глаза называли кровавым. Шехзаде Амирхан — первенец и наследник шехзаде Махмуда, у которого есть еще один сын от гречанки Махпейкер Султан, Халиль. Ульфат-хатун была в положении и должна родить через три луны. Кого она родит, мальчика или девочку?       Шехзаде Махмуд был уверен, что шехзаде Осман, его старший брат, которого все жаждали видеть на троне, не тронет ни его, ни его детей. Сам Махмуд престола не желал. Он слишком был уверен в своем старшем брате.       Дидар, желая развеять тревоги, подружилась с Сафиназ-хатун, любимицей шехзаде Османа, которая очень ей понравилась воспитанностью, благоразумием и умом. В отличие от вспыльчивой и надменной Нурефсун Султан, разумеется. То, как Сафиназ любила и заботилась о шехзаде Баязиде, сыне соперницы, восхищало и было достойно уважения.       Шехзаде Махмуд рывком поднял ее на руки, и Дидар тихо пискнула. Ей безумно нравилось, когда он так делал. Муж отнес ее к ложу, где они вновь стали единым целым. Уже глубокой ночью Дидар Султан нежилась в объятьях мужа и слушала его сердцебиение. Шехзаде вел себя как-то странно. Он был вроде бы с ней, но одновременно с этим где-то очень далеко.       Дидар рассказывала о том, как их сын перевернулся и встал на четвереньки, но шехзаде не реагировал, глядя в расписной потолок.       — Шехзаде, давайте завтра устроим пикник в саду, позовем Амаль Султан и шехзаде Мустафу, — предложила Дидар. Но ответа не последовало. Девушка приподнялась на локтях и коснулась рукой шеи мужчины. Тот вздрогнул и напрягся.       — Прости, я задумался, — сказал он. — Ты что-то рассказывала?       Дидар поникла. Что с ним происходило? Вероятно, смерть брата и состояние матери изводили его, тревожили, а шехзаде, как мужчина, предпочитал все держать в себе.       — Я хочу устроить пикник в саду, — сказала султанша, откинув от лица черные волосы.       — Хорошая мысль, — согласился шехзаде Махмуд. — Давай спать, уже поздно. И вели завтра слугам собирать вещи в сундуки, мы через пару дней отбудем в Конью.       — Какая великолепная новость! — восторженно сказала Дидар. Она уже обжилась во дворце Коньи и считала его своим домом. В конце концов, там она родила своего драгоценного Амирхана.

Покои шехзаде Ферхата. Топкапы.

      Мрак ночи рассеивал огонь, исходящий от зажжённых свеч. Шехзаде Ферхат сидел за письменным столом и перечитывал письмо из Амасьи от Ильгиза-аги, который теперь служил ему верой и правдой. В целях безопасности Ильгиза-аги Ферхат не взял его в столицу в качестве стражника. В конце концов, султан Мехмед приговорил его к смерти, вырвав язык и оставив в лесу умирать. Ферхат пошёл против воли падишаха, что могло ему не понравиться очень сильно. У султана была хорошая память на лица, он без труда мог вспомнить болтливого янычара.       Ферхат смял послание и тихо зарычал, чувствуя нарастающую тревогу.       — Что-то стряслось? — раздался сонный голос Махфирузе со стороны кровати. Фаворитка проснулась и приподнялась в постели, прижимая к нагому телу покрывало. Её тёмные волосы были всклокочены, а глаза щурились от света.       — Пришло письмо из Амасьи, — промолвил Ферхат, собравшись с мыслями. — Моя матушка заболела. Он знал, что Мехрибан Султан не любит Махфирузе по какой-то неведомой Ферхату причине, знал, что сама Махфирузе не питает тёплых чувств к его матери. Но почему нельзя жить в мире? Только одна Саадат не участвовала в этом глупом противостоянии и занималась исключительно ребёнком, что весьма радовало. Видимо, методы султана Мехмеда работали со всеми. Для порядка нужен страх.       — Да пошлёт Всевышний исцеление Мехрибан Султан, — неискренне сказала Махфирузе, и Ферхат поджал губы. Он устал от лжи, что его окружала, но из этой паутины уже нельзя выбраться.       — Аминь, — буркнул он.       — Какое наказание ждет Шахрият-хатун? — спросила Махфирузе-хатун. Ферхат потер переносицу. На Махфирузе было совершено покушение. Большая удача, что отравленную еду первой вкусила ее служанка, а не сама фаворитка. Яд, если бы не убил ее, то наверняка навредил бы ребенку, который креп под сердцем Махфирузе.       — Покушение на члена династии карается смертью, — сказал Ферхат негромко. Он не любил напрасно лить кровь, но понимал, что законы должны быть соблюдены. Как жаль, Шахрият-хатун нравилась ему достаточно сильно. Она очень походила нравом на Нурефсун Султан, которой Ферхату по-прежнему было мало.       Махфирузе промолчала, видимо, приговор ее удовлетворил. Ферхат встал из-за стола и решил выйти на террасу.       — Составить вам компанию? — участливо и покорно спросила Махфирузе, глядя на него с собачьей преданностью.       — Нет, — резковато сказал Ферхат, но тут же одернул себя. Он снова чувствовал себя виноватым: его любили всем сердцем, а он не мог ответить тем же… — Хочу побыть один.       — Как вам угодно, — склонила голову наложница.       Выйдя на террасу, Ферхат подошел к каменным перилам и положил на них руки, силясь привести мысли в порядок. Он думал о Нурефсун, о том, что им никогда не суждено быть вместе. Если только… Нет! Осман — его старший брат, который всегда был добр и заботлив по отношению к нему.       Скользнув взглядом вокруг, шехзаде увидел, что не он один решил насладиться вечерней прохладой, сменившей дневной зной. На террасе, прилегающей к покоям справа, расположился его брат Осман в компании Сафиназ-хатун, которая, вопреки всему, была им любима. Пыл Османа не угас даже после рождения трёх дочерей; он даже Баязида отнял у матери и вверил Сафиназ. Нурефсун плакала, говорила, что Осман несправедлив к ней. Разве можно разлучать мать и дитя?       Шехзаде Осман сидел на диване, вытянув ноги, а справа к нему ласкалась Сафиназ-хатун, эта обычно сдержанная и спокойная девушка. Осман что-то вдохновенно рассказывал, а Сафиназ улыбалась и комментировала так, что на губах брата расцветала редкая улыбка, но, в отличие от улыбок Ферхата, которыми тот щедро делился с окружающими, улыбка Османа была настоящей и ценилась окружающими, как золото.       И снова в груди вспыхнуло противное и тягостное чувство — зависть. Он завидовал старшему брату: его силе воли, его уму, тому, как Османа любил народ империи и отец-султан. Осман был воплощением лучших качеств, которые могли быть в людях. Удивительно, что эти качества сошлись в одном человеке. Кажется, Всевышний создал Османа по Своему образу и подобию, наделив его самыми лучшими чертами. Ещё Осман владел Нурефсун, самой прекрасной женщиной в подлунном мире.       Иногда, когда он смотрел в серые глаза старшего брата, у Ферхата мелькала предательская мысль: что будет, если Осман внезапно уйдёт? Тогда он, Ферхат, станет старшим сыном султана Мехмеда, скорее всего, именно он будет назначен в Манису и, чтобы укрепить связи с Сефевидскими землями, отец велит ему жениться на Нурефсун. Мечты были сладкими, но Ферхат сопротивлялся этим грёзам, цеплялся за совесть и честь. Впрочем, были ли они у него?       Ферхат уже не знал. Он вспомнил покушение на жизнь отца-султана. Ханзаде, Дильруба, Осман и Махмуд кинулись к упавшему с лошади родителю. Джихангир, восьмилетний ребёнок, у которого даже молоко на губах не высохло, пустился в погоню за лучником вместе с аканджи и янычарами, а он… Он остался в седле, натянул поводья и подумал о том, что у него есть шанс взойти на трон. Если он тут же устремится к столице, то успеет впереди братьев, примет присягу корпуса янычар и совета дивана. Но даже эти мысли были продиктованы не жаждой выжить любой ценой ради себя и своих детей. Нет, как султан он смог бы расторгнуть брак Османа и Нурефсун и забрать её себе. Осман, кажется, что-то заподозрил. Ферхат помнил, как брат поднял голову от груди потерявшего сознание отца и посмотрел прямо на него. В глазах брата отразилось разочарование и гнев. Именно это привело Ферхата в чувства, и он умчался следом за воинами падишаха.       «Это я должен был убить предателя, я, а не восьмилетний мальчишка», — корил себя Ферхат, хотя и поздравил Джихангира. Поступок которого пришелся султану Мехмеду по душе. Видимо, дети Гюльбахар Султан всегда будут следовать впереди прочих отпрысков государя в его глазах.       Осман снова рассмеялся и потёр переносицу. Видимо, рассказ Сафиназ был очень весёлым. Но их уединение было нарушено, когда на террасу вышел черноволосый маленький мальчик в белой сорочке в пол, в котором Ферхат узнал Баязида, своего первого сына.       Маленький шехзаде потирал глаза и что-то лепетал, отчего Сафиназ-хатун тут же встала с дивана, подошла к столику, на котором стояли всевозможные яства и кувшин. Она наполнила кубок, наверное, лимонной водой, которую так любил Осман, и протянула его Баязиду, опустившись перед ним на колени, чтобы их глаза были на одном уровне.       Утолив жажду, Баязид отдал кубок Сафиназ, которая встала и отнесла посуду к столу. Осман тоже подошёл к ребёнку и что-то у него спросил. Шехзаде усмехнулся, поднял его на руки, прижал к себе, поцеловав в пухлую щеку. У Ферхата от этой картины в груди всё сжалось от ревности. Баязид — его сын, его! Он должен его воспитывать. Осман и Сафиназ ушли с террасы, наверное, отправились укладывать в постель ребёнка, сына Ферхата, к которому он даже не мог подойти без подозрений.       Почему-то шехзаде Ферхат не питал подобных родительских чувств к законному сыну, Селиму, рождённому Саадат Султан.