Перекрестки судеб

Октябрь 1602 года. Османская империя. Маниса.

      В гареме царило веселье: туда-сюда сновали слуги с подносами, на которых стояли вазочки со сладостями. Евнухи раздавали золотые монеты рабыням. Нурефсун нахмурилась, поражённая догадкой. Она вошла в гарем с гордо поднятой головой, только подол платья из изумрудной парчи стелился по каменной плитке.       — В чём дело, Фатьма-калфа? — окинув высокомерным взглядом наложниц, склонившихся в поклонах, спросила Нурефсун у главной калфы, которая теперь лебезила перед Сафиназ-хатун.       — Наложница шехзаде Османа, Исхан-хатун, беременна, — кивнув в сторону темноволосой красивой девушки с искрящимися золотом глазами, сказала Фатьма-калфа.       Нурефсун сперва ощутила раздражение. Сначала понесла Лин-хатун, теперь беременна Исхан-хатун. Кто-то из них мог родить мальчика и стать соперником её Баязида. Она подняла взгляд и увидела стоящую на втором этаже Сафиназ-хатун, которая наблюдала за тем, как раздают сладости в честь будущего ребёнка её соперницы. Лицо Сафиназ было непроницаемым. А Нурефсун ощутила злорадное удовольствие. Сафиназ неудачлива и бесполезна. Скоро шехзаде Осман поймёт это. Ему нужны были сыновья, чтобы пресечь слухи о мужском бессилии, а Сафиназ рожала только девочек.       Шехзаде Осман познал прелести других женщин. Сперва Лин-хатун, которая теперь была в тягости и не покидала комнаты на этаже для фавориток, одарённая золотом и тканями в честь своей беременности. Теперь Исхан… Кто-то из них да станет концом для Сафиназ.       — Поздравляю, Исхан-хатун, — сказала Нурефсун, улыбнувшись наложнице, которая подняла взгляд и улыбнулась ей. Улыбка эта не понравилась султанше, слишком дерзкая и самодовольная. — Береги дитя под сердцем, иншалла, сына родишь.       — Благодарю, госпожа, — наклонив черноволосую голову вправо, сказала наложница звонким голосом. — Я только об этом и мечтаю.       Нурефсун не сомневалась в этом. Все рабыни в гаремах мечтали подарить господину сына и наследника, того, кто продолжит род. Удивительно, что Лин-хатун и Исхан-хатун понесли от шехзаде Османа так быстро. Нурефсун не могла забеременеть три года, шехзаде слишком редко звал её в свои покои, вспоминал о долге, предпочитая общество Сафиназ. Она не могла забеременеть от мужа три года, а понесла от одной ночи с шехзаде Ферхатом. Видимо, шехзаде Ферхат был Всевышним одарён лучше старшего брата.       — Сафиназ-хатун распорядилась устроить праздник в гареме, — сообщила Фатьма-хатун. — Он состоится вечером.       — Я обязательно приду, — улыбнулась широко Нурефсун-султан, сердце которой полнилось жёлчным злорадством. Да, она придёт, чтобы позлорадствовать над Сафиназ, которую обошли две рабыни. Каково ей на месте Нурефсун, довольствоваться холодным ложем, зная, что муж проводит ночи с другой?       Вечером того же дня, облачившись в роскошное платье из тяжелого бордового бархата, поверх которого султанша надела золотой кафтан и золотой пояс, Нурефсун Султан пришла в ташлык, где вовсю играла музыка и танцевали наложницы в откровенных нарядах. Во главе накрытого стола, на возвышении, предназначенном для матери наследника престола, сидела Сафиназ-хатун, облачённая в скромное и простое платье кофейного цвета, соответствующее её происхождению и положению.       Нурефсун подошла к столу, за которым, помимо управляющей, сидели её старшие дочери, семилетние Армаан и Гюльзаде, и две беременные фаворитки наследника престола, которые при её приближении встали и поклонились, как и подобало. Но Сафиназ, как и её дочери, осталась неподвижной. Нурефсун вспыхнула от гнева.       — Присаживайся, Нурефсун, — спокойным и вежливым голосом сказала Сафиназ, улыбаясь кончиками губ. Нурефсун села справа от Сафиназ и огляделась по сторонам. Заметив сына среди рабынь, да ещё и танцующим, как девица, она вспыхнула.       — Считаешь нормальным, что будущий падишах танцует? — спросила Нурефсун с ехидством.       — Ему два с половиной года, он всего лишь ребёнок, — спокойно ответила Сафиназ.       — Что шехзаде на это скажет? — спросила Нурефсун, пытаясь задеть соперницу.       — Он, поверь мне, знает, — так же спокойно сказала Сафиназ-хатун. — Девочки, если хотите, тоже можете потанцевать, — молвила она, взглянув на своих дочерей. Гюльзаде Султан покорно встала и вышла к рабыням, начиная пританцовывать в такт музыке. Армаан Султан же осталась сидеть рядом с матерью и смотрела на Нурефсун с враждебностью. Из-за острого языка этой девчонки Нурефсун лишилась не только власти над гаремом, но и сына, который называл матерью другую женщину.       — Армаан, — сказала Сафиназ, взглянув на дочь. Девочка, посмотрев в глаза матери, так же покорно встала и ушла к сестре, хотя и косилась в их сторону.       — Какого устраивать праздники в честь детей соперниц? — едко спросила Нурефсун, даже не пытаясь говорить тихо. Лин-хатун, облачённая в лёгкое зелёное платье, и Исхан-хатун в белых одеяниях, должно быть, слышали беседу первых двух женщин шехзаде.       — Они мне не соперницы, — так же спокойно ответила Сафиназ-хатун. Эта женщина злила вспыльчивую Нурефсун неизменным спокойствием, способностью держать лицо и быть благоразумной. Сафиназ, если и переживала, никогда не делала свои чувства достоянием окружающих. — Шехзаде был с ними из-за долга, со мной — из-за любви.       — В самом деле? — спросила с насмешкой Нурефсун, хотя в глубине души понимала, что Сафиназ всё-таки права. — Этим ты утешаешь себя, пока шехзаде близок с другими женщинами?       В глазах Сафиназ отразилась тоска, но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась, отпив из кубка.       — Ты бы о своём положении больше переживала, а не о моём, — сказала Сафиназ. — Очень скоро на свет, дай Аллах, появится здоровый шехзаде, быть может, Всевышний благословит господина двумя сыновьями. Как бы положение Баязида не пошатнулось.       — Мой сын — наследник шехзаде Осман, — вспыхнула Нурефсун.       — Твой сын? — спросила Сафиназ. — Странно, что он меня называет мамой.       Похоже, Нурефсун всё же задела Сафиназ, раз та решила уколоть её в самое больное место. Нурефсун поникла. Что значит её титул сефевидской принцессы, когда в глазах шехзаде Османа она никто? С ней, Нурефсун, шехзаде тоже был из-за долга, звал её в ночь четверга тоже из-за долга. Ещё до рождения Баязида он перестал к ней прикасаться как к женщине. Нурефсун пыталась соблазнить его: танцевала, пела, пыталась быть участливой, заботливой и нежной, но натыкалась на стену равнодушия. Да что там… Когда она понесла от Ферхата и появилась необходимость скрыть свой позор ото всех, чтобы спасти свою жизнь и жизнь ребёнка, Нурефсун так и не смогла соблазнить шехзаде. Ей пришлось найти в городе знахарку и заплатить ей за снотворное, которое она на свой страх и риск подлила во время ужина в ночь четверга на пятницу мужу. Чудо, но она не отравила Османа: он почувствовал недомогание, она отвела его к постели, где он благополучно уснул. Немалых сил Нурефсун стоило раздеть шехзаде, а после забраться вместе с ним в постель, чтобы утром поведать восхищённым тоном о том, каким нежным и ласковым с ней в постели был муж.       Шехзаде Осман не помнил ни об ужине, ни о том, как ему стало плохо после щербета, поданного Нурефсун. Он слушал жену и, казалось, мучился то ли от головной, то ли от душевной боли.       После той ночи он лишь навещал её в покоях. Нурефсун была с ним ласкова и нежна, пыталась играть роль покорной и влюблённой жены, лишь бы Осман ничего не заподозрил. Он навещал её только из-за ребёнка. Теперь, когда Сафиназ занималась воспитанием Баязида, необходимость лгать и притворяться пропала. Шехзаде Осман совсем позабыл, что у него есть ещё одна жена, помимо Сафиназ. Да он даже после близости с рабынями сперва посещал хаммам, а после приходил в покои Сафиназ, о чём шептался весь гарем.       Видя столь сильные и открытые чувства мужа к другой женщине, Нурефсун Султан полнилась злобой и завистью. Она была ещё молодой, красивой, страстной женщиной, желающей любви и восхищения. Но шехзаде Осман не глядел в её сторону. Ни титул, ни никях, ни наличие общего сына ничего не значили в его глазах. Значение имела лишь рабыня, рожающая одних бесполезных девчонок.       «Шехзаде Осман сам толкнул меня в объятья Ферхата», — думала Нурефсун, оправдывая себя. Она мечтала о любви, о взаимности, о счастье, а получила лишь холодную вежливость, равнодушие. Ферхат же ею восхищался, писал стихи и осыпал комплиментами, которыми Нурефсун, жаждущая всеобщего поклонения и обожания, упивалась. Но ей было мало редких встреч с Ферхатом, и вот уже почти год, с той самой поры, как на шехзаде Османа было совершено покушение, она не могла не думать о том, что Осман им мешает.       Если бы шехзаде Осман умер, им с Ферхатом стало бы только лучше. Они смогли бы быть вместе.       Нурефсун велела служанке, Лале-хатун, наполнить кубок щербетом, после чего пригубила его и поморщилась от кислого вкуса. Сафиназ-хатун любила все с кислинкой, как и шехзаде Осман. Даже в этой мелочи они были похожи.       Баязид со смехом убегал от сестер, которые пытались его поймать. Мальчик подбежал к Сафиназ и спрятался за неё.       — Меня нельзя атаковать, я под защитой мамы! — закричал он, смеясь.       — Ты не сможешь долго прятаться, братик, — усмехнулась Армаан Султан, и сын Нурефсун поспешил забраться Сафиназ на колени, а она поцеловала его в черноволосую кудрявую макушку, сделав то, о чем так мечтала Нурефсун.       Нет, так нельзя. Она не могла больше терпеть. Женщина встала с подушки и ушла прочь из гарема, от этого праздника жизни под измученными взорами рабынь. Султанша решительно направилась по Золотому пути к покоям шехзаде Османа. Да, она уже неоднократно говорила с ним, просила, умоляла, становилась перед ним на колени, но шехзаде не уступал. Вот же упрямый!       По мере приближения к главным покоям Нурефсун сбавила шаг, ощутив неуверенность. Но она так хотела вернуть себе сына. Подойдя к дверям, у которых стояла стража, султанша хотела приказать отворить двери, но из своего кабинета, смежного с покоями наследника, вышел вездесущий Рамиль-ага, облаченный в серые одежды. Тюрбан он не надевал в помещении, и его рыжевато-русые волосы завивались и спадали до плеч.       — Султанша, — поклонился главный сокольничий, но в его зеленовато-серых глазах не было ни капли покорности.       — Сообщите шехзаде, что я пришла, — надменно велела Нурефсун.       — Шехзаде занят и просил его не беспокоить, — сказал Рамиль-ага, но Нурефсун понимала, что если сейчас отступит, то не скоро решится на разговор.       — Мне нужно с ним поговорить, ага! — вспылив, звонко вскрикнула Нурефсун. Рамиль-ага едва уловимо закатил глаза и скрылся за дверью в покои наследника, после чего вернулся.       — Шехзаде вас ждет, — сказал он, и стража распахнула перед Нурефсун двери в главные покои дворца Сарухана. Она вошла, расправив плечи и вздернув подбородок, хотя внутри все бурлило от напряжения.       — Шехзаде, — Нурефсун поклонилась, опустив голову, но Осман, сидящий за столом, не шелохнулся. Он продолжал держать в руках какие-то бумаги, и его взор скользил по ним. Прошло несколько мгновений, шехзаде отложил бумагу и взял следующую. — Шехзаде, я пришла с вами поговорить, — сказала Нурефсун Султан, уязвленная подобным пренебрежением со стороны мужа.       — Так говори, — велел Осман спокойно, но взора от бумаг так и не оторвал.       — Я так тебе неприятна, что ты даже смотреть на меня не хочешь?! — вспылила Нурефсун Султан, подходя к столу, за которым сидел наследник престола. Шехзаде Осман нехотя оторвал взор от бумаг и посмотрел прямо на нее холодным взглядом серых глаз.       — Заметь, не я это сказал, — промолвил он равнодушно. — Я не замечу твоего тона, если ты, наконец, перейдешь к сути. Зачем пожаловала? — вопросил шехзаде. Нурефсун обошла стол и снова опустилась на колени перед мужем, сминая юбки роскошного платья. Она взяла в свою руку ладонь шехзаде и сжала ее.       — Прошу вас, верните мне сына, — взмолилась она в очередной раз, заглядывая в глаза мужа.       — Нет, — сказал Осман, вырывая руку из ее ладони. — Баязид привязался к Сафиназ, ему с ней хорошо, он окружен вниманием и заботой.       — Но я его мать! — сказала Нурефсун Султан, чувствуя разочарование и гнев, которые всегда ослепляли ее.       — То, что ты его родила, не делает тебя его матерью, — сухо промолвил шехзаде Осман, глядя на преклонившую колени жену, которая смотрела на него с болью и обидой. Губы у Нурефсун задрожали, а глаза увлажнились.       — Значит, и Гюльбахар Султан вам не мать, — сказала она, глядя в глаза мужа, который нахмурился. — Фатьма-калфа проговорилась, что султан Мехмед сразу после вашего рождения отослал Гюльбахар Султан. Она вернулась только через год, когда вашим воспитанием и воспитанием вашей сестры занималась Амрийе Султан. Но султан Мехмед был милосерден, он вернул детей матери, — проговорила Нурефсун, вглядываясь в лицо мужа, который совсем не растерялся, остался спокойным. Проклятье, а Сафиназ-то подходила ему. Такая же спокойная.       — Видимо, моя мать занималась детьми, а не сплетнями с каждым встречным, — сказал шехзаде Осман. — Убирайся прочь, Нурефсун, не зли меня… Или хочешь узнать границы моего терпения?       Последнюю фразу он бросил с до того пугающим выражением на лице, что у Нурефсун недобро засосало под ложечкой, и она, опасаясь последствий дальнейшей перепалки, повиновалась.       Уже покинув покои, она услышала, как шехзаде Осман велит Рамилю-аге передать записку Сафиназ-хатун, чтобы она готовилась к ночи.       «Да чтоб тебя шайтан к рукам прибрал вместе с твоей Сафиназ!» — в гневе и в обиде подумала Нурефсун, которую трясло от несправедливости. В глазах людей у нее было всё, а на деле она ничем не владела. Даже собственной жизнью. Интересно, Райхан Ханум ощущает то же самое под сводами дворца Топкапы?       Османская Империя. Стамбул. 1603 год.              — Поздравляю вас с рождением сына, Дервиш Мехмед-паша, — произнесла негромко Хандан Султан, глядя на него печальным взглядом серо-голубых глаз. Он помимо воли залюбовался ее лицом, бледным, осунувшемся от пережитых потрясений и горя, что она хлебнула, но все еще красивом.              К сожалению, они виделись редко после возвращения Дервиша в столицу империи. Повелитель призвал его в Стамбул и ввел в Совет Дивана в качестве визиря. Казнь Аяза-паши сделала его пашой императорского совета падишаха, и Девриш не верил своему счастью, хотя и боялся ответственности. Паши и беи жили не долго. Их господин с каждым годом становился все подозрительнее и подозрительнее, головы летели часто. Дервиш знал: одна ошибка и его голова будет отделена от тела и выставлена на позорные камни у фонтана палача.              Девриш стал четвёртым визирем императорского совета. Великим визирем вот уже четыре месяца служил империи и падишаху Султанзаде Осман-паша, двоюродный брат Повелителя и его ближайший друг и соратник. Должности второго и третьего визирей занимали дамат Касим-паша и дамат Ибрагим-паша соответственно. Девриш был четвёртым столичным пашой, пятый паша — дамат Давуд-паша, муж Дильрубы Султан. Помимо визирей в императорский совет входили, бейлербей Румелии — Догаджибаши Фюлаге-паша и бейлербей Анатолии — Девлет-паша, главным казначеем был назначен Муса-паша вместо казненного предателя, которого падишах казнил за казнокрадство два года назад. Летописцем служил Исаак-ага и последним членом совета являлся Эмир-ага, глава корпуса янычар.              — Благодарю, моя госпожа, — склонил голову Девриш, понимая, что слишком долго он смотрит на султаншу. Если кто-то заметит их обоих казнят. Что хуже всего, пострадает шехзаде Ахмед, которого мужчина любил, как сына.              — Как вы назвали сына, паша? — спросила Хандан Султан все таким же слабым голосом, словно она делала над собой усилие, чтобы говорить. Султанша и прежде говорила спокойно и негромко, теперь же ее голос больше напоминал шелест листьев.              — Искандер, султанша, — ответил Дервиш. Рождение второго ребёнка, султанзаде по крови, вопреки ожиданиям не принесло ему особой радости. Мальчик был еще слишком хрупок и мал, чтобы он интересовался им. Но Дервиш нашел кормилицу и слуг для сына. Они им и занимались. Альмас Султан наотрез отказалась даже брать сына на руки, впрочем, неудивительно. Султанша, его жена, была импульсивной и истеричной особой, чей разум часто застилали чувства. Альмас не любила Дервиша, а Дервиш не любил Альмас, свои чувства они перенесли и на новорожденного сына.              Старший сын Дервиша все еще находился в «гостях» у Фюлаге-паши вместе с Инас-хатун. Мурада Дервиш любил, все-таки мальчику было же четыре года. И ради его жизни мужчина терпел чью-то власть над собой. Ранее он даже не мог подумать, что призраки прошлого однажды восстанут из пепла и мечом нависнут над его головой. Фюлаге-паша хотел, чтобы Дервиш служил ему, он угрожал жизни Мурада и Инас, а еще мог рассказать «правду» падишаху о том самом нападении, случившемся двадцать лет назад на тогда еще шехзаде Мехмеда и о задании, что дала Нурбану Султан ему.              «Шехзаде Мехмеду, сыну предательницы Дефне пора встретиться с Всевышнем. Ты, Дервиш-ага, должен втереться к нему в доверие и отравить мальчишку. Пусть Дефне сполна хлебнет той боли, что познала благодаря ей я..», — как наяву слушал Дервиш голос Афифе Нурбану Султан под сводами Старого Дворца, куда его привез покойный Соколлу Мехмед-бей, муж Эсмехан Султан в стенах дворца которой он и нашёл пристанище благодаря Нурбану Султан.              Тогда Дервиш готов был без колебаний исполнить приказ покровительницы в знак благодарности и уважения к спасительнице. Именно Нурбану Султан много лет назад, прогуливаясь по городу в тайне от султанской семьи, увидела его, голодного и избитого сверстниками, такими же оборванцами, как и он, лежащим в грязи. Султанша сжалилась над ним, велела слугам подобрать его и привезла в Старый дворец, где его помыли, обогрели и накормили. После этого Нурбану Султан отправила Девриша в санджак Соколлу Мехмеда-бея, где он начал свой путь к власти.              Мехмед-бей был хорошим, умным человеком. Кто знает, взойди на трон шехзаде Селим, а не султан Баязид, возможно его бы ждал пост Великого визиря. На момент смерти султана Сулеймана I Соколлу Мехмед был членом Императорского Совета. Но он выказывал поддержку Нурбану Султан и шехзаде Селиму, а после и вовсе втайне от султана Баязида женился на Эсмехан Султан, за что султан Баязид снял его с должности визиря и отправил управлять маленьким санджаком на границе империи.              Девриш уважал человека, заменившего ему отца и учителя. Настолько уважал, что, приняв ислам, взял его имя, став Мехмедом. Восхищение и уважение, которые он питал к бею едва не сменились разочарованием, когда он узнал, что один из сыновей Соколлу рождён не его женой, а наложницей, Сафийе-хатун. Впрочем, Селим, так звали мальчишку, называл матерью Эсмехан Султан, которая великодушно приняла и полюбила незаконорожденного ребенка. Когда Дервиш уехал из санджака Селиму было шестнадцать лет, что с ним стал потом он не знал, но предполагал, что после смерти Эсмехан Султан от сердечного приступа незадолго до воцарения султана Мехмеда III и смерти Нурбану Султан Соколлу Мехмед-бей позаботился о внебрачном ребёнке и устроил его при дворе какого-нибудь бея.              Тогда, в хаосе, устроенном шахом Исмаилом, Дервиш потерял связь с Соколлу-беем, умерла Эсмехан Султан, погибла и Нурбану Султан, жаждущая мести за смерть мужа и сына, но и султан Баязид, казнивший шехзаде Мурада — мятежника был мертв. Дервиш оставил прошлое и решил служить при дворе нового падишаха, благо должность хранителя покоев давала ему уважение в обществе.              Но вот прошлое внезапно настигло его. Но почему именно сейчас? Фюлаге-паша, знакомый и с Нурбану Султан и с Соколлу Мехмедом-беем вдруг о нем вспомнил. Наверное, решил собрать всех должников для того, чтобы однажды стать великим визирем, не иначе.       Желая отвлечься, Дервиш окинул взглядом шехзаде Ахмеда, стоящего подле матери и держащего ее за руку. Мальчик с интересом оглядывался по сторонам, то и дело бросая взгляды на конюшню, где крылась причина их сегодняшней встречи. К счастью, шехзаде Джихангир был со старшей сестрой. Ханзаде Султан нанесла визит в Топкапы и решила провести время с младшим братом.       — Девриш, а пони меня не лягнет? — спросил шехзаде Ахмед настороженно, когда они втроём направились в конюшню. К сожалению, будучи пашой совета Девриш не мог часто видеть объект обожания, поэтому пришлось придумывать предлог. Повелитель был озабочен состоянием шехзаде Ахмеда, его слабым здоровьем и слабостью его духа. Девриш подарил младшим сыновьям падишаха красивых жеребят, все-таки дарить что-то только шехзаде Ахмеду было бы подозрительно. Ахмед был в восторге от подарка Девриша, своего чёрного пони он назвал Тенью. Повелитель, к счастью, назначил Дервиша наставником шехзаде Ахмеда, и теперь он мог проводить свободное от службы султану время с маленьким Ахмедом, а значит чаще видеть его мать.              Но Хандан Султан редко сама приводила сына на их уроки. Обычно это делала Хаджи-ага или Хасибе-хатун, новая служанка госпожи, верная падишаху. Султанша после ссылки и наказания за убийство ребёнка господина была разбита и сломлена. Выкидыш и равнодушие Повелителя ее только добивали. По словам Хаджи-аги, Хандан Султан редко покидала покои, постоянно плакала, мало ела и почти не занималась детьми. Изредка, примерно раз в две недели, ее в свои покои приглашал Повелитель. Хандан Султан отправлялась в султанские покои, но покидала их где-то через час, после чего долго плакала в хаммаме, но Хаджи-ага так и не смог добить у нее причин такого поведения. Впрочем, чего добиваться? Правды? А смысл? Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что именно султан делал с женой, раз она всякий раз плакала после близости с ним.              Все это выводило Дервиша из себя и злило неимоверно. Временами он думал, что должен был сразу убить Повелителя, тогда еще шехзаде Мехмеда, как того желала покойная Афифе Нурбану Султан.              Падишах был жесток к Хандан Султан, изводил ее, извращено ломал и ему словно нравилось видеть ее сломленное состояние. Что хуже всего, Дервиш знал, что Хандан Султан продолжала любить этого тирана. Искренее, глубоко, одержимо. Хотел бы он, чтобы она так же любила его.              В конюшне во всю работали слуги. Лошади стояли в стойлах, конюхи кормили их сеном.              — Это конь моего отца-Повелителя? — спросил с интересом шехзаде Ахмед у Дервиша, указав пальцем на белоснежного крупного жеребца, известного своего скверным нравом.       Этот конь постоянно лягался и кусался, по словам слуг, но падишаха слушался беспрекословно, хотя временами Дервиш думал о том, что было бы не плохо, если бы Явуз однажды скинул с себя всадника. Но Девриш гнал от себя подобные мысли. Стоит султану мереть, как начнетяс война за трон между старшими шехзаде. Вне зависимости от исхода этой войны младшие шехзаде обречены. Слабого здоровьем и безобидного Ахмеда удавят тетивой от лука по приказу нового султана, как и всех его братьев и племянников во имя высшего блага.              — Да, шехзаде, — сказал Дервиш.              — Я могу его покормить? — спросил Ахмед, остановившись напротив стойла Явуза.              — К сожалению, нет, шехзаде, — ответил Дервиш с улыбкой.              — Почему? — спросил мальчик с живым интересом в серых глазах.              — Он кусается и лягается, вы можете пострадать, — объяснил Дервиш терпеливо. На вопросы этого ребёнка ему было приятно отвечать, хотя Мурад, родной сын, его часто раздражал. Мурад был живым ребёнком, шумным, крикливым, буйным, она часто проказничал, Ахмед же выглядел так, словно вот-вот упадёт замертво. Он был тих, спокоен, вежлив. А еще был сыном любимой Дервишем женщины.              — Жаль, — вздохнул мальчик и продолжил путь к стойлу своего пони.              — Почему вы назвали пони Тенью, шехзаде? — спросил Дервиш.              — Потому что он чёрного цвета, паша, — ответил шехзаде Ахмед с улыбкой. — Я хотел бы его оседлать, но матушка говорит, что еще слишком рано.              Дервиш взглянул на Хандан Султан, идущую чуть в стороне, и увиденное ему не понравилось. Султанша словно была не с ними, она была молчалива, тиха, почти не говорила и смотрела затравленным и подавленным взглядом. А ведь когда-то она порхала по коридорам дворца, как райская птица, улыбалась, смеялась да так, что даже стража не могла сдержать улыбок, глядя на нее. Что же с ней сделал падишах, раз от прошлой Хандан Султан не осталось даже тени? Злость на падишаха услилилась.              Когда шехзаде Ахмед отошёл за сеном вместе с конюхом, Дервиш не удержался и подошёл к госпоже, которая глядела прямо перед собой невидящим взором. Она хоть и находилась под сводами конюшни, но едва ли была там.              — Госпожа, — осторожно позвал мужчина любимую женщину. Хандан Султан не отозвалась, продолжила глядеть прямо перед собой и молчать. О чем она думала? Наверняка о падишахе, будь он проклят. Почему этого мужчину так любят женщины? Он же этого не заслуживал совершенно. — Хандан Султан, — снова позвал госпожу Дервиш. Он хотел прикоснуться к ней, но нельзя. За такое его казнят, а вокруг слишком много свидетелей.              — Мама, посмотри, как смешно он ест! — вскрикнул шехзаде Ахмед, который положил в кормушку своего пони сено. Хандан Султан вздрогнула и посмотрела на сына таким взглядом, словно вообще не понимала, где она находится и как оказалась в конюшне.              — Да, действительно, — промолвила султанша отстранённо. Шехзаде Ахмед улыбался, гладя пони по голове, а его мать смотрела на сына почти равнодушно и даже улыбка не коснулась ее губ.              — Как вы, моя госпожа? — спросил Дервиш, встав рядом с объектом обожания. Хандан Султан тяжело вздохнула.              — Вы первый человек за последние три месяца, который поинтересовался, как я… — надломленным голосом сказала она, покачав головой. — Теперь, когда я впала в немилость, обо мне никто не вспоминает, а если и вспоминают, то с проклятиями на усах, — султанша горько усмехнулась.              — Но Повелитель не забыл вас, — сказал Дервиш, хотя ему было невыносимо думать, что именно делал султан Мехмед за закрытыми дверьми своих покоев. Он служил падишаху хранителем покоев много лет, его кабинет от опочивальни господина отделяли хрупкие, тонкие стены. Слышимость была великолепная, и Дервиш много лет горел в пламени ада, слыша стоны любимой женщины от ласок другого мужчины. Но так было лучше. Самое безопасное место для Хандан Султан — постель хозяина. Только рядом с ним она в безопасности от внешних угроз. Но самой большой опасностью для султанши был сам падишах.              — Не забывает, — Хандан Султан усмехнулась, а затем еще раз и еще… Глаза ее при этом не выражали ничего. — Он холодный и словно чужой, — сухой всхлип сорвался с губ госпожи. — Я не знаю, что мне делать, Дервиш. Молюсь каждый день, чтобы господин меня простил, каждый раз, когда он зовёт меня, я умоляю его простить меня. Но он не слышит… — голос султанши сорвался и дрогнул, она сжала зубы и возвела взор кверху, чтобы унять навернувшиеся слезы. О, как же Дервишу хотелось ее обнять и утешить.              — Повелитель к вам привязан, — желая подбодрить госпожу, сказал Дервиш. Он понимал, что нельзя лгать, нельзя подпитывать чужие иллюзии и пустые надежды, но не мог иначе. Хандан Султан, судя по внешнему виду и тому, что доносил ему Хаджи-ага, была на грани. Она почти не ела, подолгу спала, много плакала и почти не покидала опочивальни. Даже детьми, как прежде, не занималась, проводя дни и ночи в одиночестве. Временами она от слабости не могла встать с кровати, приводила себя в порядок только для очень редких встреч с султаном Мехмедом, после которых долго плакала в хамаме… Что он с ней делал? Дервиш хотел бы спросить, но не мог, понимая, что не ему судить господина. — Вы были с ним двенадцать лет. Вы знаете его больше, чем кто-либо.              — Двенадцать лет… — повторила султанша и вдруг разразилась тихим смехом. Дервиша передёрнуло, он глядел на Хандан Султан и не знал, что сказать. — Двенадцать лет, — повторила султанша. — Но все было зря, — заключила она, а после вдруг замолкла, словно дыхание перехватило. В следующий миг боль исказила черты госпожи, она дрожащей рукой накрыла рот и расплакалась, тихо и почти беззвучно.              Дервиш мельком взглянул на конюха и шехзаде Ахмеда, который самозабвенно гладил пони и говорил с ним, ничего не замечая. К счастью, истерики султанши никто не видел. Пока не видел.              — Давайте выйдем на свежий воздух, — предложил мужчина, не зная, как ему успокоить плачущую госпожу, которая торопливо пыталась стереть слезы с щек.              — Я не могу так больше, — шёпотом промолвила Хандан Султан, подняв на Дервиша взор прекрасных серо-голубых глаз. Слезы скользили по ее щекам. Сколько слез она пролила за последний год? — Не могу.              — У вас есть сын, — сказал мужчина, не зная, как еще утешить женщину, которую он любил столько лет. — Ради него вам нужно быть сильной.              — Ахмед тоже покинет меня, — вдруг сказала Хандан Султан. — Я знаю. Все, кого я люблю, уходят… — султанша обняла себя за плечи и вновь всхлипнула.              — С чего вы взяли? — вопросил Дервиш с ужасом.              — Мне приснилось, — ответила Хандан Султан обречённо. — Не станет Ахмеда, не станет и меня. Он все, что у меня осталось. Повелитель не станет меня терпеть без сына. Я ему не нужна, но он нужен мне. Кто я без него? — говорила султанша надломленным голосом.              Дервиш не знал, что сказать. Хандан Султан уже похоронила своего сына. Конечно, он знал, что Ахмед слаб здоровьем, но до восьми лет он как-то дожил. Возможно, Аллах будет милостив, и шехзаде переживёт детство, вступит в пору юности, уедет в санджак… Но посмотрев на щуплого и хрупкого мальчика, который казался младше своих лет, Дервиш осознавал, что Ахмед никогда не станет мужчиной, не получит меч, не станет отцом.              Через некоторое время, утерев слезы с лица, Хандан Султан позвала сына, и они ушли прочь, во дворец. На улице стояла осень, дули промозглые ветра. Султанша боялась, что шехзаде Ахмед снова сляжет с простудой.              Дервиш долго смотрел им вслед, не зная, что ему делать. С одной стороны смерть шехзаде Ахмеда лишила бы Хандан Султан титула. Ахмед — это последняя нить, связывающая Хандан Султан и падишаха. Если она оборвётся, то, вероятно, госпожу отправят в Старый Дворец. Особенно после того, что она натворила под влиянием ревности. Только из-за сыновей падишах позволил опальной жене вернуться. Если Ахмед умрет, а султаншу вышлют в Старый дворец, то через некоторое время Дервиш мог бы посвататься к ней…              Но был еще Джихангир, любящий приемную мать всем сердцем. Теперь не Хандан заботилась о нем, а он о ней, если верить Хаджи-аге. Джихангир мог повлиять на отца, убедить его оставить Хандан во дворце правителя, в случае смерти брата.              Дервиш усилием воли отогнал эти недостойные мысли. Во-первых, он женат на султанше династии, Альмас Султан так просто не исчезнет с его пути. Во-вторых, фаворитки, родившие наследников, принадлежали к гаремам господином и не выходили замуж после их смерти. Те, кто дал жизнь султаншам, могли стать жёнами, но султанши — нет. В-третьих, смерть Ахмеда убьет Хандан Султан. Она держалась из последних сил, не станет Ахмеда — не станет и ее. В-четвёртых, сам Дервиш привязался к этому доброму и хрупком ребёнку, который так походил нравом на мать.              К вечеру Дервиш вернулся в свой дворец, который делил вместе с Альмас Султан. Его жена еще не до конца оправилась от родов и не покидала своих покоев. У Дервиша не было желания ее видеть. Интерес к жене иссяк с вестью о ее беременности.              Дервиш заглянул в детскую, в которой жил Искандер вместе с кормилицей и молочным теперь уже братом.              — Паша, — поклонилась молодая женщина, которая укачивала на руках новорожденного сына Дервиша.              — Как он? — спросил мужчина, глядя на спящего ребенка в руках кормилицы.              — Поел и спит, господин, — ответила с улыбкой хатун. — Он крепнет, конечно, материнское молоко ему подошло бы лучше.              Альмас отказалась кормить сына. Эта вздорная женщина перенесла неприязнь с Дервиша на их ребенка. Но мужчина надеялся, что рано или поздно материнские чувства возьмут вверх.              Почему-то подумалось, что Хандан Султан лучшая мать, чем Альмас Султан. Хандан приняла и полюбила шехзаде Джихангира, сына соперницы, Альмас же не хотела заботиться о родном ребёнке.              Справившись о состоянии сына, Дервиш отправился в свой кабинет. Нужно было разобрать жалобы народа и донести их до падишаха на Совете. В голове мелькали мысли о первенце, о Мураде, но Дервиш их всеми силами заглушал. Мурад — ценный заложник в руках наместника Румелии, о нем должны хорошо заботиться.              Сев за стол, Дервиш открыл папку с документами, но тут его взгляд упал на шкатулку, в которой он хранил платок Хандан Султан. Шкатулка стояла как-то не так, он всегда ставил вещи ровно, а она была сдвинута. Кто посмел?..              Догадка озарила сердце мужчины, он раскрыл шкатулку и сжал зубы. Платок, белый платок, расшитый золотым узором, исчез. Кто, кто посмел?!              «Кому ты служишь, слуга двух господ? Во что ты веришь, человек с двумя лицами?», — пронеслись в голове строки записки, подкинутой ему год назад. Неужели, за всем этим стоит Фюлаге-паша? И зачем, во имя Аллаха, ему платок Хандан Султан?