Перекрестки судеб

Лето 1693 года. Османская империя.

      — Ты, вероятно, рассудка лишилась, глупая девчонка! — кричала в гневе Михрумах Султан, чьей послушной марионеткой Бахарназ Султан была многие годы. Как она вообще смогла попасть под ее влияние? Как поверила ее речам и пожертвовала собой во имя блага семьи? Бахарназ Султан тяжело вздохнула, глядя в серые глаза тётушки, лицо которой было искажено яростью да так, что на ее впалых щеках появились красноватые пятна. Тётушка обычно хорошо собой владела, но на этот раз ее взбесило то, что Бахарназ пошла против ее воли. Бахарназ долгое время терпела ненавистного мужа, который ни во что ее не ставил, не ценил и не любил. Помимо прочего, Аяз-паша был груб в постели и словно специально делала ей больно. Ему доставляли удовольствие ее слезы и страдания, страх в ее глазах. Упиваясь властью, дарованной ему султаном, Аяз-паша окончательно потерял голову.       Бахарназ долго терпела и молчала, прятала синяки за тканями дорогих нарядов, старалась никому не попадаться на глаза. В ее сердце властвовал страх, внушённый некогда любимой тётушкой, которая так любила ее покойного отца. Но теперь, глядя в серые глаза Михрумах, Бахарназ сомневалась, что та любила шехзаде Абдуллу, а не власть, которую он мог дать ей при воцарении на престоле, будь Аллах более милостив к нему.              Михрумах твердила, что Сулейману, любимому брату Бахарназ, так похожему на покойного шехзаде Абдуллу, грозит опасность. Тетушка не скупилась на слова и в красках описывала то, что непременно сделает султан Мехмед с племянником. Однако падишах царствовал уже двадцать лет и даже не предпринимал попыток избавиться от вероятного претендента. Дядя, похоже, вообще не считал, что Сулейман представляет опасность. По приказу падишаха султанзаде Сулеймана обучили только письменности и чтению. Он не получил полноценного образования, которое обычно давали османским шехзаде, претендующим на трон. Султан Мехмед ограничил Сулеймана знаниями, точнее их отсутствием. Кто пойдёт за глупым человеком?              Но Сулейман не был глуп. Благодаря природному уму и усидчивости он самостоятельно изучал историю, культуру, философию, арифметику. Почти все жалование Эмине-хатун, как матери шехзаде, уходило на книги для Сулеймана. Эмине-хатун, получившая полное образование в дворцовой школе при гареме султана Баязида III, сама обучала сына наукам.              Но даже стремление брата Бахарназ к знаниям, не делало его врагом падишаха. У султана Мехмеда восемь сыновей, недавно родился девятый. Османская династия крепка, как никогда. Сулейману не место у трона, к тому же он сам его не жаждал. Единственное, о чем мечтал его брат — это свобода, возможность увидеть мир. Однако султан Мехмед запретил ему покидать город. Пусть Сулейман не жаждал власти и могущества, которое мог дать султанат, могли найтись плохие люди, которые использовали бы Сулеймана, как знамя для тех, кто был недоволен царствованием нынешнего государя. Дядя все просчитал, его люди следили за Сулейманом, при малейшем подозрении его уничтожат. Однако подозрений-то не было. Их вызывала только Михрумах.              — Аяз-паша был необходим для защиты Сулеймана! — продолжала бушевать Михрумах в то время, когда Бахарназ спокойно сидела на тахте и глядела на нее. Страх разочаровать близких, который прежде жил в сердце Бахарназ, иссяк. Знакомство с Мехмедом Гиреем и общение с ним открыло ей глаза на многие вещи. Она захотела свободы и любви, в конце концов она еще достаточно молода, чтобы хоронить себя в браке с жестоким мужем…              Аяз-паша никогда не заслуживал ни ее, ни бедняжку Хатидже, которая умерла во время выкидыша. За годы брака она понесла лишь однажды, но беременность убила ее. Бахарназ подозревала, что за смертью госпожи стояла не беременность или слабое здоровье, а муж, который, вероятно, поднимал на нее руку.              Михрумах Султан ради власти пожертвовала дочерью. Ее не остановили слезы Хатидже. К счастью, Бахарназ смогла спасти себя. Ханзаде Султан и Айлин Султан смогли убедить султаншу рассказать правду султану Мехмеду. Бахарназ долго сомневалась, но сомнения пали, когда Аяз-паша явился из таверны пьяный и вновь причинил ей боль.              Бахарназ не расплакалась вопреки ожиданиям мужа, вместо этого она отправила записку во дворец Ханзаде Султан. Они встретились и султанша сказала, что поможет ей раскрыть правду о недостойном поведении великого визиря.              «В тебе течёт кровь великой османской династии, избранной Всевышним. Тот, кто поднял на тебя руку, покушается и на волю Аллаха», — сказала Ханзаде Султан. Сомнения иссякли. Бахарназ, глядя в голубые, точнее уж синие глаза дочери падишаха, сделала выбор.              Аяз-паша отправился в Топкапы, не ведая, что он не доживёт даже до заката. Его эпоха была закончена. Он был вторым человеком в государстве двадцать лет, но забыл, что печать великого визиря ему даровал Повелитель, дядя Бахарназ.              Бахарназ прибыла в Топкапы следом за мужем, ее встретила Ханзаде Султан, и они молча, вдвоём, отправились в его покои. Бахарназ сперва испытывала смущение и страх перед дядей, когда увидела его в султанских покоях. Но присутствие Ханзаде Султан убило все сомнения и страхи. Бахарназ, отодвинув края рукава платья, показала султану синяки от хватки мужа на запястье, дальше она показала синяки на шее, скрытые тканью платка.              Лицо султана потемнело от ярости. Он сразу понял, кто стоял за ранами Бахарназ.              — Он поплатиться, — сказал Повелитель мрачно. Ханзаде Султан и Бахарназ Султан покинули опочивальню господина и, когда они уже пили щербет в покоях Валиде Султан, пришла Нефизе-калфа, которая сообщила, что падишах велел слугам принести ему алый кафтан.              Приговор был вынесен. Всем известны традиции: если султан приходит на заседание Императорского Совета в алом кафтане, то будет казнён один из пашей. Так и вышло. Аяза-агу облачили в чёрный кафтан, а после завернули в ковёр и затоптали лошадьми. Так на протяжении веков поступали с предателями. У этого ничтожества даже могилы не осталось.              Радость Бахарназ была неимоверной, ей казалось, что с ее рук и ног пали оковы. Но стоило ей вернуться из Топкапы в свой дворец, как она столкнулась с яростью тётушки.              — Если Сулеймана и нужно от кого-то защищать, то только от ваших амбиций, — сказала, встав на ноги Бахарназ Султан.              — Что ты сказала?! — вспылила Михрумах, подскакивая к султанше, которая бесстрашно смотрела ей в лицо.              — Я годами терпела его жестокость, но, к счастью, смогла спастись, — промолвила Бахарназ. — Хатидже, к сожалению, не спаслась. А ведь она была вашей дочерью, неужели ваши амбиции стоили смерти дочери? Не удивлюсь, что и Рана Султан погибла из-за вас.              Михрумах Султан, зарычав, замахнулась на племянницу, но Бахарназ перехвтаила ее руку.              — Не смейте, султанша, — промолвила девушка с гневом в тёмных глазах. — Иначе лишитесь не только руки, но и жизни!              

Октябрь 1603 года. Османская Империя.

             Вспомнив былое, Бахарназ Султан покачала головой, силясь отогнать дурные воспоминания. После казни Аяза-аги его имущество было конфисковано в казну. У Бахарназ был выбор: перебраться жить в Топкапы или вернуться в особняк к брату и матери. Она выбрала второй вариант, но, увы, не она одна. Михрумах Султан тоже явилась в особняк и теперь портила всем жизнь. Сулейман ее терпеть не мог, хотя слыл спокойным человеком. Михрумах Султан совершила ошибку, обидев любимую матушку Сулеймана, за одну только слезинку которой он мог разрушить мир.              — Ну вот и все, султанша, — сказала с улыбкой Гюльшах-хатун, наложница Сулеймана, которая ему нравилась достаточно сильно, что он доверял ей кое-какие тайны. В тёмных глазах Гюльшах мелькали огоньки, а губы очаровательно улыбались. Хатун прикрепила алый платок к короне Бахарназ Султан.              — Что-то мне тревожно, — сказала султанша, глядя в зеркало через полупрозрачную красную ткань.       — Вы выходите замуж за любимого человека, что может быть лучше? — спросила Гюльшах, и в ее карих глазах промелькнула тоска. — К сожалению, я никогда не стану женой господина.              — На все воля Всевышнего, — отозвалась Бахарназ Султан, сжав руку рабыни. Они покинули особняка. Девушки сели в карету и доехали до одного маленького домика на окраине города.              — Я уже подумал, что ты не придёшь, — сказал Мехмед Гирей с улыбкой, выходя ей навстречу из дома.              — Как я могла не прийти на собственную свадьбу? — спросила Бахарназ Султан с улыбкой. Они не стали сообщать о никяхе никому, даже матери Бахарназ, зная, что та обязательно все расскажет Михрумах Султан. Знал лишь брат Мехмеда, Шахин, его наложница Фирдаус, Гюльшах и Сулейман. Именно они присутствовали на обряде.              — Предлагаю начать поскорее, — резковато сказал мрачный и злобный Шахин Гирей, который не очень-то любил Бахарназ, но ради брата давил неприязнь. Видимо брата Шахин любил больше, чем ненавидел Бахарназ. Свидетелем со стороны невесты выступал Сулейман, со стороны Мехмеда — его брат Шахин.              — По воле всемогущего Аллаха… — начал обряд шейх, и Бахарназ блаженно прикрыла глаза. Совсем скоро она станет женой человека, которого любит. Губы госпожи тронула счастливая улыбка. Спустя столько лет страданий и она вкусит семейного счастья.       

Стамбул. Дворец Касима-паши.

      — Я уверен, что Ибрагим-паша что-то скрывает, — произнёс Касим-паша, разместившись на широкой мраморной скамье. Он сидел, расставив ноги, почти полностью обнаженный. Только полотенце, повязанное на талии мужчины, скрывало его наготу.              — Мы подослали лазутчицу во дворец моего зятя, — промолвила Ханзаде, которая сидела напротив мужа, вытянув ноги. Жар хаммама проникал под кожу, и султанша позволила себе расслабиться, хотя и понимала, что этой ночью, скорее всего, ей придётся делить ложе с мужем. Но им было что обсудить. Хаммам в некотором роде располагал к доверию, они оба были достаточно расслаблены. — Лейла не узнала ничего компрометирующего, — сказала Ханзаде, глядя в лицо супруга, исчерченное морщинами. В свете свечей его возраст был заметен, как никогда.              — Ей просто нужно время, — сказал упрямо Касим, хмуря чёрные брови. — Энже-хатун тоже около года не могла найти ничего… — вспомнил он рабыню, подосланную во дворец Аяза-паши. Сперва Ханзаде велела ей соблазнить визиря, но потом она узнала опасную тайну паши. Теперь Энже служила Бахарназ Султан в особняке ее брата.              — Будет по-твоему, — сдалась Ханзаде, не в силах поверить, что предатель мог подобраться так близко к ее семье. Всё-таки Ибрагим-паша не просто визирь Императорского Совета, он зять династии, муж Асхан Султан. Отец ни за что не отдал бы дочь в жены человеку, не вызывающего доверия.              Касим-паша кивнул и впился пристальным взглядом в султаншу, отчего та почувствовала себя неловко. Что ему нужно? Впрочем, глупый вопрос. Она сидела в хаммаме напротив полуобнаженного мужчины в одном лишь полотенце. Касим, конечно, никогда на нее не давил, не переходил грань, после которой близость становиться принуждением, но супружеский долг давил на плечи султанши. Касим был хорошим любовником, видимо, научился на наложницах и женах, с которыми развёлся перед браком с Раной Султан. Но как бы он не старался доставить жене удовольствие, та оставалась зажатой и не могла до конца расслабиться и довериться мужу. После близости ей было мерзко и грустно. Бывало, во время процесса Ханзаде представляла на месте мужа Рамиля-агу, после чего корила себя. Правоверная мусульманка, дочь халифа, не могла любить кого-то, кроме мужа. Разве так ее воспитывала матушка, Гюльбахар Султан?              — Мы давно не проводили время вместе, султанша, — промолвил вдруг паша, пригладив растрепавшиеся чёрные волосы, пронизанные сединой.              — Я знаю, — ответила Ханзаде со вздохом, поднимаясь со скамьи. Касим глядел на нее жадно, с восхищением в глазах. Султанша, вздохнув, приблизилась к мужу и села ему на колени, прижавшись грудью к груди мужа. Тот судорожно вдохнул, глядя в ее лицо — Так выполняй же свой долг, Касим, — сказала султанша, давя неприятные чувства в душе. Паша повиновался и впился жадным поцелуем в губы Ханзаде, и та ответила на поцелуй, закрыв глаза. Вместо черных волос престарелого мужа султанша представляла рыжевато-русые волосы Рамиля-аги, вместо тёмных глаз Касима — зеленовато-серые очи, в которых так хотелось утонуть. Ханзаде в глубине души завидовала брату Осману и сестре Дильрубе. Они имели возможность быть рядом с любимыми, делить с ними ложе. Какого это отдаваться тому, кого любишь? Да и Асхан была счастлива с Ибрагимом, она видела, как сестра глядела на супруга. Словно он самый лучший человек в мире.              Смыв с себя следы близости с мужем, Ханзаде Султан отправилась в детскую. Ее дети, драгоценные малыши, уже отошли ко сну. Глядя в невинные лица своих ангелов, султанша благодарила Всевышнего, что они у нее есть. Этот брак, в сущности, не так уж и плох. Муж ее ценил и уважал, прислушивался к ее мнению, он даровал ей возможность влиять на политику. У нее трое здоровых детей. О том, что детей могло быть четверо, если бы Аллах был милостив к ее маленькому Мехмеду, рождённому прежде срока, Ханзаде старалась не думать.              — Мама? — сонно спросил Абдулла, подняв черноволосую голову от подушки. Его голубые глаза были все еще затуманены и то и дело закрывались.              — Спи, мое солнце, — сказала мягко Ханзаде, подходя к постели сына. Глядя на сына, султанша подумала, что нужно было подготовить отдельные покои для семилетний Дефне Султан, старшей дочери, она уже слишком большая.              Султанша села на край постели сына и поправила одеяло, расшитое звёздами ее собственной рукой. Как и покойная Гюльбахар Султан в свое время Ханзаде сама сшила пару шапочек для каждого из своих детей, расшила золотыми нитями она и пелёнки и одеяла.              «Когда будущая мать сама готовит одежду для малыша, она вкладывает в нее свою любовь. Любимые дети растут счастливыми и редко болеют», — говорила Гюльбахар Султан, когда Ханздае застала ее рукоделием. Султанша тогда не поняла, зачем ее мать сама шьет одежду для ребенка. У них же полно слуг, можно поручить этот труд им. Но Гюльбахар Султан осталась непреклонна. Она в любовью и улыбкой на губах расшивала узорами пеленки для малыша, словно заранее знала, что Джихангиру суждено расти без материнской любви. В том, что Хандан Султан любит Джихангира Ханздае сомневалась.              Хандан Султан была увлечена лишь своими чувствами и жалостью к себе. Детьми она совсем не занималась.              «Все могло быть иначе», — думала Ханзаде, глядя на сына. Абдулла прикрыл глаза, откинувшись на подушки. Султанша нежно гладила сына по животу, глядя в его невинное лицо. Абдулла, к счастью, чертами пошел в нее. У него была бледная кожа, голубые глаза, нос ему достался от султана Мехмеда, форма губ — от Гюльбахар Султан. Только волосы у мальчика были иссиня-черными. Хюррем Султан, вторая дочь Ханзаде, полностью пошла в нее, в ней не было ни одной черты от Касима. В противовес младшему брату и сестре, Дефне Султан, была маленькой копией Касима. Наверное, поэтому паша так ее любил.              «Они должны были быть детьми Рамиля», — подумала Ханзаде и закусила губу, сдерживая сухой всхлип.              

Османская Империя. Маниса. 1603 год.

      Вечер выдался спокойным и тихим. Шехзаде Осман сообщил, что проведет вечер и всю ночь в покоях Сафиназ-хатун и позволил Рамилю выйти в город и отдохнуть.       «Только охрану возьми с собой, — промолвил господин, глядя на главного сокольничего. — Я не хочу, чтобы с моим другом, почти братом, что-то случилось».       Слова господина грели душу аги. Он взял охрану и отправился в город, надеясь, что в его отсутствие с шехзаде ничего дурного не произойдет. Рамиль-ага вышел на рынок, справился у торговцев о делах.       — Сколько за хлеб, эфенди? — спросил Рамиль-ага у пожилого пекаря. Тот назвал цену, и Рамиль довольно улыбнулся, цена была доступна и приемлема.       — После того, как санджак-беем Манисы стал шехзаде Осман, да продлит Аллах его дни, дела наши пошли в гору, — рассказывал торговец. — Покойный шехзаде Абдулла в последний год своей жизни совсем дела запустил, — посетовал старик. — Шехзаде Осман — посланник Всевышнего, мы молимся о его воцарении на троне.       — А что известно о братьях шехзаде? — спросил Рамиль, претворяясь человеком, прибывшим издалека.       — Ферхат глуп и слаб, говорят, ему становится дурно от вида крови, и что он не вылезает из гарема, а решения все ему нашёптывает уродина мать, — поделился торговец, и Рамиль нахмурился, недовольный репликой в адрес султанши, жены падишаха. Да, лицо Мехрибан Султан изувечено, но разве она в том виновата?       — Шехзаде Махмуд еще хуже, — сказал второй торговец специями, услышав их разговор. — Шехзаде Ферхат хлотя бы не жесток. Он утопил Конью в крови…              — Шехзаде казнил грабителей, насильников и убийц, — возразил один из прохожих, который тоже вступил в их беседу. Такова уж натура некоторых людей. Жажда навязать свое важное мнение преобладает над здравым смыслом. Очевидно, этот прохожий — сторонник шехзаде Махмуда.              — Еще у Махмуда мать ведьма, — шепнул торговец хлебом, доверительно глядя на Рамиля. — Она даже родного сына принесла в жертву, шехзаде Умут, говорят, родился чудовищем.              Рамиль понял, что разговор принял опасный оборот. Стража, что сопровождала его и держалась на расстоянии, все слышала. Это всего лишь вопрос времени, когда бостанджи донесут слова торговца до шехзаде Османа. А господину это не понравится. Его брат родился больным и слабым, но вряд ли за этим стояло колдовство.              — Или, быть может, это Всевышний покарал султана Мехмеда за жестокость, — сказал торговец специями. — То, что султан устроил при шутрме Казвина чудовищно.              — Поосторожней со словами, ага, — осадил торговца Рамиль, если оскорбления в адрес братьев и жен султана шехзаде Осман мог проигнорировать, то дурные слова в адрес отца или сестры нет. — Вдруг шехзаде Осман узнает о них, или сам падишах.       — Да откуда? — хохотнул собеседник Рамиля. Но в глазах его отразилась тревога. — Султан Мехмед стар, говорят, он и дела государства уже не ведет. За него правит дочь, Ханзаде, а она, как я слышал, настоящая гадюка. Где это видано, чтобы женщина управляла империей?              Кровь отхлынула от лица Рамиля при упоминании Ханзаде. Да, она конечно не подарок, но и чудовище из нее не следует делать.              — Следи за языком, — рявкнул торговец хлебом. — Когда-нибудь, Муса, тебе его вырвут. Думаешь, шехзаде Осман будет доволен товими речами? Да и Ханзаде Султан делает много для народа. После пожара она на личные средства приобрела зерно и направила в Манису.              Торговцы начали ругаться, выясняя, какой из претендентов на трон лучше, словно их мнение могло на что-то повлиять. Рамиль покачал головой. Действительно, у любой власти, даже у самой лучшей, всегда есть и будут противники.              Остаток дня Рамиль-ага провел в таверне, сидя за самым дальним столиком в углу. Так его не было видно всем, но обзор ему открывался достаточно хороший. Его стража разошлась по таверне и тоже заняла столики, отчего Рамиль стало неуютно. Да, его охраняли, но неужели он сам не в состоянии себя защитить? Еще больше тревожило, что о его перемещениях по городу узнает шехзаде.              Из размышлений Рамиля выдернула девушка, которая словно появилась из неоткуда и рухнула перед ним на колени, вцепившись в его добротный, но лишенный излишеств темно-зеленый кафтан.              Рамиль нахмурился, глядя на коленопреклонную фигуру, ничего не понимая.              — Ага, прошу помоги! — вскрикнула девушка, и Рамиль узнал ее. Как он мог ее не узнать? Она семь лет служила Сафиназ-хатун пока ее не предала ради себя. Нарин, так ее звали, решила станцевать перед шехзаде Османом в надежде получить фиолетовый платок. Однако шехзаде узнал в танцовщице служанку любимой жены. Чего-чего, а предательства господин никогда не прощал. В наказание шехзаде велел отправить Нарин в бордель. Так неужели ее отправили именно в эту таверну?              Нарин выглядела неважно. Лицо ее было бледным, точнее серым, на скуле виднелся синяк, почти уже заживший, губа тоже припухла. Видимо, кто-то поднимал на нее руку. Взгляд у Нарин был затравленный, глаза покраснели, видимо, от частых слез, губы дрожали. Хатун была облачена в светло-голубое платье, которое больше подчёркивало, а не скрывало наготу. Рамиль видел торчащие соски на грудях, как и оголённый живот и то, что было ниже. Помимо воли, будучи здоровым мужчиной, он ощутил прилив возбуждения.              — Прошу, Рамиль-ага, помоги мне, — вновь взмолилась Нарин, в светлых глазах ее начали собираются слезы. — Я сделаю все, что вы скажете, все что пожелаете. Буду вашей покрной рабыней… Я могу доставлять все виды удовольствия. Теперь могу… — умоляла девушка, вцепившись мёртвой хваткой в кафтан мужчины. Видимо, жизнь в качестве городской шлюхи, коей ее сделал шехзаде Осман, более отвратительна, чем жизнь в качестве служанки Сафиназ-хатун.              — Ты предала свою госпожу, — промолвил сухо Рамиль, спрятав жалость. В нем сражалось доброе сердце, полное жалости к судьбе женщины, и осознание того, что Нарин получила справедливое наказание за предательство.              — Я хотела стать матерью, я хотела узнать, что такое любовь, — сказала, всхлипнув, Нарин-хатун.              — Нарин! — раздался гневный мужской голос, и Нарин вздрогнула и зажмурилась. Из ее глаз покатились слезы. К столику Рамиля-аги подошёл грузный мужчина средних лет с восточными чертами лица. — Простите за беспокойство, эфенди, эта хоту новенькая. Никак не запомнит правил, — сказав это, очевидно, хозяин таверны схватил Нарин за локоть и рывком поставил на ноги. — Тебя заждались, пташка.              Нарин беззвучно плакала, глядя с мольбой на Рамиля, и тому стало совсем уж тошно. Зря он сегодня пришёл сюда.              — Ну же… Или мне отдать тебя сразу троим? — предложил торговец, и Нарин покачала головой, после чего побрела прочь, сгорбившись. — А для вас я могу предложить девушек получше, вы, как я вижу, человек не бедный, чтобы пользоваться подобными ей, — хозяин таверны бросил взор в спину Нарин, которая начала подниматься по лестнице, на второй этаж, где располагались комнатушки для утех.              — Благодарю, эфенди, но нет нужды, — отмахнулся Рамиль. Хозяин таверны ему не нравился, было в нем что-то омерзительное, и скользкое.              — У нас девушки со всего мира. Есть еще совсем невинные, черноволосые, светловолосые или рыжие… — перечилсял хозин таверны, который, очевидно, не хотел терять прибыль.              Перед внутреннем взором встал образ Ханзаде Султан, которая снилась ему все эти годы. Но, если бы шехзаде Осман узнал, что именно ему снилось, то лишил бы его головы в то же мгновение. Возбуждение усилилось.              — Рыжеволосые? — переспросил Рамиль сипло. Он был здоровым мужчиной в расцвете лет. У него за плечами не было брака, лишь служба. Он имел право на удовольствие плоти, раз уж любовь для него — табу.              Хозяин таверны расплылся в улыбке, после чего что-то рявкнул одной из танцовщиц, которая изгибалась на сцене под вожделеющими взорами пьяных посетителей. Сколько раз за день ее уже взяли?              Танцовщица кивнула и убежала прочь, следом ей летели разочарованные вздохи. Рамиль отпил вино из кубка, гадая, кого же ему приведут. Но стоило хатун войти в помещение, как почти все мужчины уставились на нее пристальными взорами.              — Это Сесилия, веницианка, — сказал довольный хозяин таверны, когда робкая девушка встала рядом с ним, втянув голову в плечи. — мне повезло купить ее раньше слуг шехзаде Османа, он был бы ею очарован, — нахваливал живой товар мужчина.              Рамиль же глядел на красивую и юную девушку, на ее горящие пламенем волосы… Видимо, тусклое освещение сделало свое гнусное дело. Тени легли так, что Рамиль видел в чертах хатун черты совсем другого человека. Не рабыни без права выбора, а дочери повелителя половины мира…              — Она слишком юна, — заключил Рамиль, не желая причинять вреда ребёнку, которым в сущности и была эта девушка.              — Она невинна и чиста, — продолжал увещевать хозяин таверны. — Я бы сам отведал ее прелести, но решил приберечь ее для особого случая.              Девушка вздрогнула и втянула голову в плечи, очевидно, она понимала о чем говорил ее хозяин. «Особым случаем» этот человек называл возможность продать невинность рабыни подороже. Рамилю сделалось тошно.       — За сколько ты ее купил? — спросил Рамиль.       — За двадцать золотых, — ответил хозин таверны.       — Я дам тебе за нее тридцать и заберу ее из этого места, — промолвил Рамиль, глядя на девушку, которая подняла на него взор слезящихся серых глаз. Ханзаде Султан так затравленно и сломлено на него никогда не глядела. Она смотрела прямо и дерзко, в ее взоре бурлил вызов.              — Но я могу продавать ее каждый день и в чтение месяца приумножить эту сумму в раза в три, — сказал хозяин таверны, начав торговаться.              — Вот только цена будет падать с каждым разом, — возразил Рамиль, прищурив взор серо-зеленых глаз. — Она не всегда будет свежа и юна, да и не все мужчины захотят ее тело. Я дам тридцать пять золотых.              — В таком случае она ваша, — сдался торговец, и Рамиль вытащил мешочек с золотыми монетами. Там была только часть.              — Вторую часть принесут завтра, — хмыкнул он с умсмешкой. — Я не ношу столько золота с собой.       — Как вам угодно, — расплылся в улыбке хозяин таверны. — Я, вижу, вы человек не бедный.              «Не бедный», — Рамиль усмехнулся про себя. За годы службы султанской семье он накопил не так уж и много. Ему хватило бы на дом, но зачем, если он всегда при шехзаде? Семьи у него не будет. Раз уж свет клином не сошёлся на Ханзаде, разве существует на земле женщина, которую он сможет полюбить? Разве кто-то сравнится с ней?              Забрав девушку, точнее девочку из таверны, Рамимль покинул заведение и только потом понял, что вести-то юную Сесилию, которая куталась в тонкий плащ и ступала осторожно за ним, ему некуда, кроме дворца шехзаде.              «Надеюсь, шехзаде Осман меня поймёт», — решил Рамиль и повел хатун к своей лошади.              — Ездила когда-нибудь верхом? — спросил он, впервые обратившись к Сесилии, которая глядела на него исподлобья.              — Куда вы вести меня? — спросила она на ломанном османском. Видимо, не так долго была в их краях, совсем недавно познала рабство. Рамиль вспомнил себя впервые годы рабства, но тут же поспешил подавить болезненные воспоминания.              — В безопасное место, — коротко сказал Рамиль, шагнув к девушке, чтобы помочь ей забраться на коня.              — Вы хотеть ублажать вас? — спросила Сесилия дрожа всем телом.              — Нет, — покачал головой Рамиль. — Я тебя не трону.              Он хотел бы произнести «ты не она», но решил не показываться чувств, за которые его могли лишить жизни. Ханзаде замужем уже много лет, а он все еще мечтает о ней.              — Но ты можешь вернуться в таверну, — кивнув в сторону заведения, сказал Рамиль, девушка тут же замотала головой.              — Я следовать за вами, — сказала она, вздохнув. Видимо, жизнь в таверне, а на деле в борделе, была ужасна.              Рамиль посадил хатун на лошадь, при этом она задрожала, слвоно боялась его до ужаса, а после сам оседлал коня. Прижимая к себе юную и красивую девушку, так похожую на возлюбленную, он чувствовал вожделение, но упрямо ему не подавался, решив быть верным своим запретным чувствам, даже если Ханзаде не верна своим.              

Стамбул. Топкапы.

             Ребёнок, сидящий на ее руках, что-то лепетал на своем детском языке, засунув пальцы в рот. У шехзаде Ибрагима, у ее младшего внука, резались зубки да так, что малыш не ведал покоя, изводя ночами и слуг, и мать. Впрочем, в этот пасмурный день, очевидно, Ибрагим, названный так отцом в честь покойного дяди, чувствовал себя значительно лучше. То ли зубы его беспокоить перестали, то ли отвары лекарши действовали.              — О, Аллах, он меня всю обслюнявил, — вздохнула Дефне Султан с улыбкой на губах. Ибрагим был чудесным мальчиком, улыбчивым, смешливым. Вероятно, характером он будет похож на Ферхата. Тот тоже с раннего детства одаривал окружающих улыбками и дарил им радость. Даже Мехмед улыбался, держа на руках второго сына, хотя, конечно, делал это не часто. Султан Мехмед отбыл в военный поход, когда Ферхату было два с половиной года, а вернулся, когда шехзаде было уже восемь с половиной лет.              Ибрагим поднял на бабушку взор золотисто-карих глаз, унаследованных от матери и улыбнулся. Дефне провела рукой по его тёмно-каштановым вьющимся волосам, думая, что цветом волос мальчик, скорее всего, пошёл в покойного султана Баязида, у Мехмеда волосы были русыми, чуть светлее, чем у покойного отца.              — Да сохранит тебя Аллах от дурного глаза, Ибрагим, — улыбнулась Дефне и поцеловала внука в лоб. Тот рассмеялся, вцепившись шустрой ручонкой в ее серебряную корону с сапфирами. Долунай поспешила забрать сына из рук бабушки.              — Аминь, — отозвались присутствующие султанши. Дефне Султан в кой-то веки чувствовала себя сносно. Болезнь ее отступила. И, пользуясь этим, она развела бурную деятельность. Для начала вернула контроль над гаремом, которым все эти месяцы управляла Ханзаде Султан. Не то, чтобы Дфене не доверяла любимой внучке, характер у госпожи был вполне бойкий, но у Ханзаде была своя семья, дети и муж. Зачем ей отвлекаться? В конце концов управлять гаремом сына — это ее прямая обязанность, как матери.              Дефне Султан первым делом проверила учётные книги, сожалея, что рядом нет умной и безоговорочно верной ей Нефизе. Мысли о сестре причиняли боль. Но Дефне убеждала себя, что Нефезе в лучшем мире будет счастлива. В конце концов она всегда мечтала воссоединится с мужем и детьми.              Султан Мехмед велел похоронить Нефизе-хатун, любимую тётушку, как свободную мусульманку, как госпожу, устроил поминки, народу раздали золото и продукты от имени правящей семьи, чтобы все могли помянуть покойную и помолиться за ее душу.              Дефне Султан училась жить без сестры. В этом ей помогали старшие внучки, Ханзаде и Асхан, да Дениз-хатун, ставшая калфой в гареме, как и Нефизе в свое время.              Валиде Султан, пользуясь случаем, устроила званный обед, на который пригласила родственниц, членов османской династии.       Служанка унесла шехзаде Ибрагима прочь из покоев управляющей, и Дефне заметила, каким болезненным взглядом маленького шехзаде провожает Халиме Султан. Она все еще не оправилась от смерти сына и теперь напоминала больше тень, чем человека.              Слуги докладывали, что Халиме плачет ночами, просит у кого-то прощения, сносно не ест и то и дело ее покои посещает султанский лекарь. Лихорадка, тяжёлая беременность, роды прежде срока и забота о тяжелобольном ребёнке лишили Халиме Султан крепкого здоровья. Но султанша упрямо продолжала держаться, заботилась о живых детях, играла с Мустафой, заплетала волосы Амаль Султан по утрам, хотя султанша давно уже жила в собственных покоях, иногда посещала дворец Дильрубы Султан, которая вот уже три месяца жила жизнью замужней женщины и была вполне себе довольна жизнью.              Совсем иную жизнь вела Хандан Султан. В противовес Халиме Султан Хандан Султан никогда не была крепкой и сильной. Она никогда не умела скрывать чувства, носить маски. Вот и теперь Хандан сидела за столом, глядя прямо перед собой болезненным, странным взглядом. Она больше не пыталась поймать взор Дефне, больше не пыталась молить ее о прощении, о защите, не плакала, кидаясь ей в ноги. Вместо этого Хандан вела жизнь затворницы, закрывалась в маленьких покоях, в которые ее велел поселить падишах, не вела общение ни с кем, кроме детей. Да и то с ними она толком и не общалась, как выяснила Дефне у Джихангира. Почти весь день Хандан Султан проводила в постели. Она почти не ела, слуги раз за разом уносили почти нетронутые подносы с едой. Султанша предпочитала спать, а если сон не шел, то она просто лежала на кровати, свернувшись в костлявый комок и глядела в стену, при этом она так обхватывала руками свои плечи, словно пыталась себя обнять и утешить.               Дефне Султан как-то навестила опальную госпожу, тревожась за Джихангира и его поведение. Мальчишка продолжал изводить учителей непослушанием, но хоть отцу не грубил, как прежде. Ханзаде с ума сходила вот волнения и не понимая, как обуздать нрав брата.              — Что значит, что госпожа не может меня принять? — вопросила Дефне Султан, глядя на служанку, которая вышла из покоев невестки и посмела заявить ей, матери султана, подобное. — Она больна?              Служанка, Хасибе, кажется, замялась, отведя взор карих глаз в сторону.              — Госпожа никого не хочет видеть, она целыми днями лежит в постели и почти ее не покидает. Даже перестала водить шехзаде Ахмеда на занятия с Дервишем Мехмедом-пашой, читать священный Коран и молиться. Раньше хоть перед встречами с Повелителем она оживала, выбирала наряды, готовилась к хальвету, а теперь и этого не делает. Накануне провела весь день в постели, а когда пришла всеть, что господин ждет ее, встала и пошла к нему в сорочке да в халате с растрёпанными волосами. После хальвета ее хотели отвести в хаммам, но султанша вернулась в покои и снова легла в постель, отказавшись от еды, — рассказала Хасибе-хатун, и Дефне Султан смежила веки. Если бы она знала, что эта женщина доставит ей и Мехимеду столько проблем, то сделала бы все, чтобы двенадцать лет назад Хандан отправилась в Эдирне, даже не разделив с ее сыном постель.              — Я поговорю с ней, — сказала Дефне Султан. Стража распахнула перед ней двери, и госпожа вошла в опочивальню, погруженную в полумрак, хотя на дворе царил ясный и солнечный день.              Подойдя к постели с резными столбиками и пологом, Дефне остановилась.              — Я знаю, что ты не спишь, Хандан, — произнесла женщина, заметив движение. — Пришла поинтересоваться, что с тобой.              Хандан не ответила. Она кое-как села, и Дефне, прищурившись, заметила ее бледную кожу и взгляд светлых глаз, пустой и потухший.              Как и ожидалось, беседа ни к чем не привела. Дефне призвала на помощь все свое терпение и снисхождение. Всё-таки когда-то она любила Хандан, как дочь и благоволила ей. Но невестка оказалась гнилой и глупой. Она убила ее внука, чем только думала? Как и всякая глупая женщина, она ожидала, что Мехмед закроет на это глаза. Думала, что чувства не позволят ему наказать ее.              Хандан, что бы не говорила Дефне, молчала, глядя на нее затравленным и обреченным взглядом. Она даже не плакала, просто молча смотрела.              После того, как Дефне покинула покои невестки, со слов слуг, та снова легла в постель, не желая ни чем иным заниматься.              В этот день Дефне Султан все-таки удалось растормошить Хандан, и она не только явилась на трапезу, но и привела себя в приемлемый вид. На ней было тёмно-коричневое платье с вышивкой в виде переплетающихся ветвей граната, расшитый золотом кафтан и пояс. Волосы султанши были заплетены в две тугие косы и уложены в пучок, лицо выбелено пудрой, а глаза подведены сурьмой. Но за всем этим лоском, за всеми усилиями скрывался уставший и сломленный человек.              Глаза у Хандан были печальными и припухшими от слез, губы искусанными и покрытыми коркой, выражение на лице скорбным и жалостливым. Она все так же молчала, даже не отвечала на вопросы Джихангира, просто молча сидела за столом и не ела.              — Есть ли вести от шехзаде Махмуда? — спросила Айлин Султан, которой Дефне Султан благоволила у Халиме Султан.              — Да, — квинула Халиме спокйоно. — Мой сын прислал письмо. Он снова стал отцо. Ульфат Султан родила сына.              — Да будет светел путь этого ребенка, — произнесла Айлин Султан.              — Аминь, — отозвались присутствующие.              — Хандан Султан, вам дурно? — спросила Ханзаде, пользуясь тем, что Джихангир убежал играть с братьями на террасу после трапезы.              Хандан вздрогнула и посмотрела на султаншу испуганным взглядом.              — Н-нет, — пробормотала она, втянув голову в плечи.              — Вы просто скверно выглядите, — заметила Ханзаде. — Удивительно, что Повелитель все еще помнит о вас. Впрочем, это не надолго.              Хандан совсем поникла и сжалась, глядя на султанскую дочь. Дефне поймала взгляд внучки и покачала головой, давая понять, ч то не следует трогать опальную госпожу.              — Повелитель подарил мне браслет, — вдруг звонко сказала Долунай, вытягивая правую руку вперёд так, чтобы присутствующие увидели на ее запястье золотой браслет с рубинами.              — Очень красиво, — сказала с улыбкой Асхан Султан, взглянув на Долунай Султан, неприлично довольную и изучающую радость. Долунай глядела на Хандан с дерзкой ухмылкой. Видно, все еще не простила два покушения на жизнь Ибрагима.              Хандан совсем поникла, глядя на браслет.              — Прошу меня простить, — пробормотала она, не поднимая на Дефне глаз. — Я вернусь к себе, — заикаясь сказала султанша.              — О, мы же только начали трапезу, а вы уже нас покидаете? — притворно сказала Долунай Султан, и Дефне Султан укоризненно на нее посмотрела, испытывая раздражение. Конечно, она понимала чувства Долунай и ее ненависть к Хандан, но то, что султанша не упускала возможности задеть Хандан, могло плохо закончится. В первую очередь для опальной госпожи, которую Повелитель ненавидел всем сердцем и сделал объектом для вымещения злости. Как бы Дефне не пыталась поговорить с сыном и образумить его, успеха она так и не достигла. Мехмед упрям, этим он пошел в отца, султана Баязида.              Поняв, что не в силах повлиять на решения и действия сына касательно Хандан, Дефне Султан предпочла не замечать того, что между ними происходило.              — Ступай, Хандан, — благосклонно кивнула Дефне Султан невестке. Та поднялась на ноги и поклонилась хозяйке гарема, после чего поплелась к выходу. Хандан шла неровной, шатающейся походкой, горбилась, словно пыталась казаться меньше, чем была.              — Вам, Долунай Султан, следует помнить, что Хандан Султан тоже мать шехзаде. Вы равны по статусу, — вдруг произнесла Райхан Султан, прежде хранившая молчание. Дефне не без удивления взглянула на обычно тихую и молчаливую невестку, которая всегда вела себя незаметно.              — С каких это пор вы стали подругами, раз ты ее защищаешь? — поинтересовалась Ханзаде, прищурившись. В ее голубых глазах отразился интерес.              — Мы не подруги, — возразила Райхан Султан, смело встретив взор старшей дочери падишаха. Райхан крутила кольцо на пальце, что свидетельствовало о ее волнении и тревоге. — Но Хандан Султан на грани, неужели вы не видите? — спросила она с горечью в голосе.              — Хандан Султан пожинает плоды собственных опрометчивых действий, — возразила Долунай Султан, которая на фоне Райхан казалась юной девочкой по ошибке попавшей в окружение султанш. Райхан наградила ее прямо-таки снисходительным взглядом.              — Хандан Султан расплатилась за совершенные злодеяния, с нее достаточно, — возразила Райхан Султан.              — Быть может, вам следует поделится мнением с Повелителем? — с притворной улыбкой на губах вопросила Долунай. — Уверенна, он к вам прислушается.              Ханзаде Султан усмехнулась, найдя слова Долунай забавными. Райхан тяжело вздохнула и покачала головой.              — Хандан Султан выглядит так, словно не сегодня, так завтра наложит на себя руки, — с нажимом, облизав губы, произнесла Райхан Султан. — Не нужно давать ей дополнительного повода для самоубийства. Ее жизнь итак тяжела. Помните, что, если султанша решит убить себя, ее дети останутся без матери. Как думаете, шехзаде Джихангир простит вам ее смерть? — спросила Райхан, переведя взгляд с Долунай на Ханзаде.              По тому, как старшая внучка подавила шумный вздох, Дефне поняла, что Райхан попала в цель. Ханзаде сильно переживала за младшего брата и по мере сил пыталась окружить его заботой и вниманием. Но Джихангир был сильно привязан к Хандан, даже сильнее Ахмеда, как выяснилось.              — Вы так говорите, словно понимаете, что чувствует Хандан Султан, — проговорила Долунай с расстановкой. — Неужели жизнь законной жены нашего государя настолько тяжела?              Райхан вздрогнула и побледнела.              — Не забывайся, Долунай, — резко осадила невестку Дефне Султан.              — Простите, госпожа, — смиренно ответила Долунай, склонив голову. — Мне просто было интересно.              — Давайте оставим эту тему, — спокойно, без улыбки произнесла Асхан Султан, сидящая рядом со старшей сестрой. Асхан, облачённая в платье из тёмно-синей ткани, казалась какой-то далёкой, незнакомой и чужой. Вот уже три месяца Дефне удивлялась тому, насколько ее внучка изменилась. Горе сделало ее взрослее.              Прежде, чем кто-то что-то успел сказать, воспитанница Айлин Султан, Нурбану Султан, названная в честь призрака из прошлого Дефне, вдруг выронила кубок из руки и приложила ладонь ко рту.              — Что с тобой? — с тревогой вопросила Айлин Султан.              — Все в… порядке, — пробормотала Нурабану, чья кожа стала мертвенно бледной.              — Может, позвать лекаря? — предложила Ханзаде Султан.              — Нет, госпожа, — возразила Нурбану слишком уж быстро и взволнованно.              — Хюмашах, помоги Нурбану выйти на террасу, — велела Айлин Султан дочери. — Свежий воздух пойдёт ей на пользу, — сказала она, и русоволосая и сероглазая Хюмашах Султан покорно поднялась с подушки и протянула руку Нурбану, которая поспешила за нее ухватиться.              Султанши под взглядами присутствующих вышли из-за стола и направились к дверям, ведущим на террасу, но не тут-то было. Нурбану вдруг пошатнулась и упала на ковер, как марионетка с подрезанными нитями.              — Нурбану! — вскрикнула испуганно Айлин, взвившись на ноги. На ее смуглом лице отразилось огромное волнение и страх за воспитанницу.              — Позовите лекаря, немедленно! — рявкнула слугам Ханзаде Султан.              Дефне взмолилась, чтобы с Нурбану все было в порядке. Говорили, вблизи Стамбула зафиксирована вспышка оспы. Только бы напасть миновала султанскую семью.              Стража из чёрных евнухов явилась незамедлительно. Слуга поднял пребывающую без чувств султаншу на руки и понёс в лазарет.              — О, Аллах, надеюсь, Нурбану поправится, — пробормотала Хюмашах Султан.              В дальнейшей трапезе не было смысла. Все были поглощены волнением. Султанши разошлись по своим покоям, Дефне осталась с тремя старшими внучками, а так же с Айлин Султан, расхаживающей по покоям, и с ее старшей дочерью.              — Все образуется, Айлин, — видя метания султанши, поспешила сказать Дефне.              — Нурбану мне как дочь, — промолвила Айлин Султан, нервно потирая запястья. — Только бы с ней все было хорошо. Как мы не заметили ее болезни? Она упала так внезапно.              — Нурбану нездоровится уже давно, — сказала вдруг Хюмашах Султан, которая неспешно чистила гранат на поднос.              — Почему она не обратилась к лекарю? — спросила Айлин Султан у дочери. Та пожала плечами.              Спустя некоторое время двери в покои управляющей гаремом распахнулись и в опочивальню вошла пожила лекарша. Она осторожно подошла к Валиде Султан и поклонилась.              — Что с султаншей, что-то серьёзное? — спросила Дефне Султан с нетерпением. Лекарша замялась, отведя взгляд.              — Неужели… Оспа? — спросила Айлин Султан и пошатнулась, словно земля ушла из-под ее ног.              — Нет, моя госпожа, — нашла в себе силы ответить лекарша. — Дело в том, что… О, Аллах, я даже не знаю, как сказать.              — Да скажи уже как есть, — велела Ханзаде, начав терять терпение.              — Султанша беременна, — промолвила лекарша то, чего никто не ожидал услышать.              — Но она же не замужем, — тихо произнесла Хюмашах Султан, словно без никяха нельзя забеременеть.              — Ты уверенна? — строго вопросила Дефне, понимая, что дела плохи. Кто посмел не только обесчестить султаншу династии, но и оставить ее с ребёнком? Скорее всего, над Нурбану надругались.              — Осман казнит всю стражу и прислугу в нашем дворце, — очевидно, решив, что Нурбану была изнасилована рабами и скрыла это, процедила Айлин Султан со злобой. Если это так, то все виновные должны будут наказаны.              — Нужно поговорить с Нурбану, возможно, она все расскажет, — вдруг промолвила Ханзаде Султан каким-то странным тоном. — Я займусь этим.              — А мне придётся уведомить Повелителя, — предчувствуя бурю, сказала Дефне Султан. Такое нельзя оставить без внимания государя. А он будет очень и очень зол.