Перекрестки судеб

      

Конья. Османская Империя. Осень 1603 года.

             Она смотрела на то, как ее любимый мужчина, хозяин ее дум и тревог, тот, о ком она первым делом думала, открывая по утру глаза и тот, о котором она думала, засыпая, берет впервые на руки новорожденного сына, которого родила другая женщина… В груди завязался узел, мешающий дышать, горечь подступила к горлу, но глаза все еще оставались сухими. До странности сухими, словно она разучилась плакать, по крайней мере публично.              Ей было больно, обидно и горько. Сердце разлеталось на осколки от ревности, но Дидар напоминала себе, что она мать первого сына шехзаде Махмуда, его главная жена. Что бы не случилось, сколько бы женщин не бывало в его постели, главная и самая важная — она.              Шехзаде Махмуд прижал к груди ребёнка Ульфат Султан, которая возлежала на кровати с усталым и несчастным видом. Словно рождение сына ее ничуть не обрадовало, как и титул, который она получила, дав жизнь ребёнку, наследнику престола.              — Он прекрасен, — сказал шехзаде Махмуд непривычно радостным и взволнованным тоном, укачивая на руках новорожденного, который жалобно запищал. — Но имя ему даст Повелитель. Он обещал.              — Как вам угодно, — сказала тихо Ульфат Султан, потупив взор зеленых глаз.              Шехзаде Махмуд поцеловал сына в черноволосую макушку и осторожно положил его в колыбель.              — Шехзаде, — заговорила Дидар Султан, помня, что должна вести себя прилично, не показывать недовольства, не показывать негативных чувств. Халиме Султан учила, что тоскливый взгляд и слезы пугают и отталкивают мужчин. Мужчины любят весёлых и лёгких девиц. Но что делать, если она такой никогда не являлась? Только лгать и претворяться, носить маску, какой бы гадкой и чуждой она не была.              Шехзаде Махмуд поднял взор каре-зеленых глаз на Дидар и улыбнулся ей, давая понять, что слушает ее.              — Позвольте прикрепить к пологу колыбели оберег, — улыбнулась Дидар, глядя с обожанием на любимого мужчину. Он очень быстро стал центром ее мира, смыслом ее жизни. Она привязалась, а теперь была вынуждена наблюдать за тем, как любимый мужчина с любовью смотрит на ребёнка от другой женщины.              — Позволяю, Дидар, — улыбнулся шехзаде Махмуд.               Дидар Султан приблизилась к колыбели, но так словно боялась ребёнка соперницы. Больно видеть подтверждение измены возлюбленного, но таковы традиции. Если ей это поможет заслужить еще большую привязанность господина, то она не упустит возможность.              Дидар склонилась над колыбелью, глядя на новорожденного, припухшего от долгих родов, но вполне крепкого и здорового на первый взгляд. Он был так похож на ее Амрихана при рождении, так похож.              — Да сохранит тебя Всевышний, — промолвила Дидар, крепя на подушку из фиолетового шелка оберег. Она выпрямилась и бросила взгляд на шехзаде, желая увидеть одобрение в его глазах. Однако господин был занят иным. Он стоял у кровати Ульфат Султан, держа ее за руку.              — Ты меня осчастливила, Ульфат, — увещевал он. И его слова больно резанули по сердцу, но Дидар стиснула зубы. — Проси все, что пожелаешь.              Ульфат счастливой не выглядела, она вздохнула и натянуто улыбнулась:              — Я рядом с вами, что может быть лучше? Я счастлива, как никогда.              Слова новоиспечённой султанши насквозь были пропитаны ложью. Неужели шехзаде этого не слышит и не видит? Она же его совсем не любит.              Следующей подарок для шехзаде подарила Махпейкер Султан. Русоволосая султанша, облачённая в серебристое платье и белый кафтан, подарила ребёнку деревянные игрушки, но он еще слишком для них мал.              — Да будет славен его путь! — звонко сказала Махпейкер Султан, о которой Дидар временами забывала, хотя та тоже родила господину сына. Ее Халиль был чуть младше Амирхана, сына Дидар.              Султанши покинули опочивальню, оставив шехзаде Махмуда с Ульфат Султан и ребёнком.              — Ты неплохо держалась, Дидар, — вдруг промолвила Махпейкер Султан, смирив первую фаворитку внимательными и чуть снисходительным взором серых глаз. — Думала расплачешься.              — Я султанша, мать шехзаде, я не имею права на слезы, — ответила Дидар спокйоно, хотя в душе бушевала буря.              — В этом ты права, — согласилась Махпейкер. — Теперь нас, султанш, трое. И явно нас будет только больше с каждым годом. Шехзаде любовью к женщинам очень похож на отца.              — Не нам судить, — покачала головой Дидар. На этаже для фавориток жили еще три наложницы, разделившие постель с шехзаде. Айше и Фатьму Дидар соперницами не считала, шехзаде провёл с ним одну ночь и на ночь они не остались. Больше всего тревожила Гюльбеяз. Она делила ложе с господином в последние три недели, он часто проводил с ней время.              Султанши разошлись по комнатам. Дидар Султан взяла на руки сына, шехзаде Амирхана, который заулыбался, увидев ее.              — Мой драгоценный сын, — проворковала она, целуя пухлую щеку ребёнка. — Что бы не случилось, именно ты старший, твой отец будет любить сильнее, чем кого-либо. Уж я-то постараюсь.              

Конья. Покои Махпейкер Султан.

      Махпейкер Султан переступила порог опочивальни и неспешно прошла к тахте. Из детской выглянула няня шехзаде Халиля.              — Госпожа, — поклонилась Калика-хатун, юная гречанка, которой Махпейкер благоволила.              Султанша сняла с головы серебряную корону с сапфирами и, сев, положила ее себе на колени, после чего подняла взор серьёзных серых глаз на служанку.              — Мой сын здоров? — спросила она, страшась, что ее ребенок может быть слабым здоровьем. У матушки Махпейкер бывали выкидыши и мертворождения, а братья Махпейкер умирали в колыбели. При этом обе девочки, Махпейкер и ее сестра, выжили. Поэтому султанша боялась, что родит слабого сына и тот умрет слишком рано. Но Халиль, хоть и пошел мастью в нее, унаследовал крепкое здоровье шехзаде Махмуда. Им всем повезло. Пока что.              — Да, госпожа, — улыбнулась Калика, подходя к султанше. — Шехзаде спит.              — Ты сделала, что я велела? — спросила Махпейкер, которая времени зря не теряла. Да, ее надежды на любовь не оправдались. Судьба дала ей по носу, толкнув в постель холодного и равнодушного к ней шехзаде Махмуда. Но она хотя бы понесла за одну ночь. Да ту встречу и ночью-то не назовёшь.              — Да. — ответила Калика-хатун. — Айназ-хатун, служанка Дидар Султан, смазала подарок раствором.              Махпейкер стиснула зубы. С ее руки должен умереть ребенок. Раствор, которым предательница Айназ смазала оберег, подаренный Дидар Султан новорожденному ребенку Ульфат, на самом деле был ядом, пары которого не навредят взрослому, но слабое дитя убьет в колыбели. Стоит только подождать.              Начнётся расследование. Все нити приведут к Дидар. Шехзаде Махмуд в ярости убьет ее, в этом Махпейкер не сомневалась. Шехзаде Махмуд очень похож нравом на султана Мехмеда, возможно, он даже хуже, чем отец.              Маленький шехзаде Амирхан останется сиротой, один, без матери, он станет лёгкой добычей для Махпейкер, которая станет единственной женой шехзаде Махмуда, матерью его старшего наследника.              «Убийца», — шептал в внутренний голос, но Махпейкер усилием воли его заглушила. На кону благополучие ее сына, его жизнь, а значит прочие жизни не важны.              «Или Цезарь, или ничто», — она давно уже выбрала себе эти строки в качестве девиза. Еще бы избавиться от старших братьев шехзаде Махмуда, чтобы престол унаследовал он. Но всему свое время.       

      

Османская Империя. Стамбул. Осень 1603 года.

             Нет, он не мог быть настолько глупым. Не мог. Однако как бы Ханзаде не цеплялась за эту мысль, внутреннее чутье говорило об обратном. Махмуд всегда был вспыльчив, импульсивен и недальновиден, он подавался порыву, был непредсказуем, как огонь. Махмуд такой с детства, и вся семья об этом знала.               Ханзаде, конечно, любила всех младших братьев и сестёр, рождённых не ее матерью, не так, как Османа и Джихангира, но все же дорожила ими всеми. Но любовь не застилала ей взор, он прекрасна знала о недостатках каждого брата. Ферхат — слаб характером, он пытался поступать правильно, но зачастую сам не знал, как правильно. Он хотел, чтобы его любили, но не понимал, что правителю нужна будет твёрдость и беспощадность. Ферхат даже мечом скверно владел, чем разочаровал отца. Его мутило от вида крови, но слабость духа шехзаде скрывал за улыбками и шутками.              Махмуд не был обелен умом и хитростью, но эмоции часто застилали ему взор и делали слепым.              Ханзаде Султан вошла в лазарет, в котором пахло травами. Она предусмотрительно не стала брать с собой слуг, чтобы никто, кроме нее, не узнал правды, какой бы позорной она не была. Женщина уповала, что Нурбану была изнасилована кем-то или добровольно отдалась какому-то рабу. Однако здравый смысл не исключал вероятность, что этим «кем-то» был шехзаде Махмуд.              Ее брат был одержим Нурбану. Ханзаде думала, что за год его чувства остыли, но то, как вел себя Махмуд во время последнего визита в столицу говорило об обратном. У Нурбану не видно живота, значит срок максимум четыре месяца, Махмуд был в столице как раз три с половиной месяца назад. Таких совпадений просто не могло быть.              Когда она вошла в лазарет, Нурбану Султан, сидящая на кровати, вскинула черноволосую голову. Ее платье смялось, волосы растрепались, скромная корона немного съехала вправо. Девушка замерла, смертельно побледнев. В ее зелёных глазах застыл ужас.              Ханзаде, не веря своим догадкам, подошла к султанше, и села рядом с ней на кровать, расправив юбки красного платья.              — Ты беременна, — сказала, а не спросила слутанша, толком не понимая, как ей рпазговаривать с Нурбану. Все-таки она не чужая, член династии, семьи. Султан Мехмед очень уважал покойного Ильяса-пашу, отца Нурбану, и после смерти визиря назначил девушке хорошее содержание из казны.              Нурбану, которая во все глаза глядела на Ханзаде, вздрогнула и натянулась, как тетива лука. Ее зелёные глаза блестели от страха.              — Надеюсь, отец ребёнка не мой младший брат, — произнесла Ханзаде, внимательно глядя на Нурбану, которая вздрогнула и сжалась, тем самым подтвердив подозрения султанши. — О, Аллах… — пробормотала Ханзаде, покачав головой. — Махмуд взял тебя силой? — спросила она, понимая, что должна все узнать.       Нурбану — султанша династии, и, если шехзаде изнасиловал ее, то должен быть наказан. Отец будет в ярости. Вероятно, он вышлет сына подальше в наказание, или лишит должности санджак-бея и запрет в одном из павильонов на территории дворца. О самом худшем варианте, о казни, Ханзаде не желала думать. Но ее отец с каждым годом становился все жёстче и жёстче. Даже она, ослепленная любовью к нему, замечала это. В глазах султана Мехмеда что-то тлело, что-то очень похожее на дремлющий вулкан безумия. Каждый раз, глядя в глаза отца, Ханзаде видела в них казнь своих братьев, и молилась, чтобы отец не прошёл эту последнюю черту. Не превратился окончательно в тирана, как его предки.       — Нет, — всхлипнула Нурбану. — Он пришёл ко мне в ночи, и я уступила, — призналась она, сгорбившись.              — Почему ты не подумала о чести? — спросила Ханзаде. Самое важное, что есть у женщины — это ее невинность и честь. Репутация — это все, залог удачного замужества, залог хорошего отношения общества. — Почему Махмуд не взял тебя в жены до этого?              — Он предлагал, — беззвучно плача, ответила Нурбану, размазывая слезы по лицу. — Я отказалась, побоялась, что Повелитель будет на него гневаться. А спустя год он пришёл ко мне, и я уступила. Махмуд хотел отправиться к шейху, но я не позволила. Сказала, что лучше мое бесчестье, чем его смерть.              — Ты хоть понимаешь, что произошло? — процедила Ханзаде, удивляясь дурости родственников. — Если бы вы заключили самовольно никях, а потом консумировали брак, то султан, конечно, гневался, но все-таки сменил бы гнев на милость, в конце концов когда-то он тоже женился на женщине, которую полюбил. На твоей тете, между прочим. Если бы сразу после той ночи заключили брак, то итог был бы такой же. Теперь… Одному Аллаху ведомо, что будет. Не только я знаю, что ты в тягости, Нурбану. Девлет-паша вряд ли возьмёт тебя с приплодом, — рассуждала Ханзаде. — Твоя репутация рухнет, поползут слухи, и, когда султан Мехмед узнает, вы оба заплатите за содеянное.              Нурбану вдруг всхлипнула, а после порывисто сползла с кровати и рухнула на колени перед Ханзаде, подняла на нее заплаканный взор зелёных глаз, полный ужаса.              — Прошу вас, защитите Махмуда, — взмолилась она.- Он же ваш брат.              — Дура, — покачала головой Ханзаде, давя желание влепить родственнице пощёчину. Айлин Султан, должно быть, будет сильно разочарована. — О, Всевышний, как ты глупа… Даже в такой ситуации думаешь о нем, а не о себе.              — Повелитель не простит Махмуду позора, что падёт на династию из-за нас, — всхлипывала Нурбану. — Я не хочу его смерти. Я его люблю слишком сильно. Сильнее себя. Прошу, защитите его, он же ваш брат…              — Неужели ты думаешь, что я забыла, что Махмуд мой брат? — спросила Ханзаде, глядя на то, как Нурбану в припадке безумия несколько раз целует подол ее платья. Да, ужасные вещи с женщинами творит любовь. Ради любимых даже самая гордая женщина может так унизиться. — Не сообщайте Повелителю, что отец ребёнка шехзаде, прошу! — взмолилась Нурбану, всхлипывая. — А кто тогда? — спросила Ханзаде. — Хочешь чтобы тень пала на невинного человека? — Его жизнь стоит дороже жизни одного человека, — дрогнувшим голосом сказала Нурбану, и Ханзаде ужаснулась. Да, она никогда не была образцом добродеятели, но пыталась поступать справедливо и честно, как ее учила мать. Другое дело, что эта справедливость была выборочна… Нурбану же хотела обречь на смерть заведомо невиновного человека. Но в любом случае, ответственность нести ей и Махмуду. Пусть поступают, как хотят, все-таки взрослые люди. — Я скажу отцу, что мне не удалось узнать правду от тебя, — сказала Ханзаде, понимая, что солгать отцу не сможет. Ему итак не понравилось, что она год назад утаила правду о покушении на Долунай Султан. Если бы она написала падишаху о том, что сделала Хандан, вероятно, ребёнок Назрин был бы жив. — Сама лги Повелителю. И помни, что ответственность -цена величия. Готова ли ты ее заплатить?       Договорив, султанша встала и покинула лазарет, направляясь в покои отца-султана, в которых уже находилась бабушка, Айлин Султан и бедный, как смерть, Осман-паша, который нервно расхаживал по опочивальне, заложив за спину руки.       Когда Ханзаде Султан вошла, присутствующие уставились на нее. Бабушка дрожащими старческими руками перебирала гранатовые четки, Айлин Султан потирала виски, стоя у стены, а отец… Отец сидел на диване, хмуря брови.              — Удалось ли что-то узнать? — спросил отец, сузив глаза. Ханзаде стало не по себе от того, что ей придётся солгать ради брата. Оставалось уповать, что отец не раскусит ее. Он всегда знал, когда она врет.              — Нет, — сказала Ханзаде, глядя в глаза своего Повелителя и отца. — Нурбану не в себе, — поняв, что одного слова недостаточно, сказала она, подходя к дивану, на котором расположился ее отец.              — Ей лучше? Она сможет дать показания? — поинтересовался отец. Он, кажется, не допускал мысли, что османская султанша могла добровольно отдаться кому-то.              — Думаю, да, — кивнула Ханзаде, желая поскорее покончить с этой историей.               Повелитель позвал хранителя покоев, Хасана-агу, и велел ему привести Нурбану Султан в султанские покои. Ханзаде смежила веки, отойдя к окну. Аллах, правильно ли она поступает, решив прикрыть грешников? Возможно, Нурбану еще скажет правду.              Однако все надежды ее рухнули, когда султанша, войдя в главные покои, расплакалась, глядя на Повелителя. Айлин Султан поспешила девушке навстречу и заключила ее в объятья, желая утешить. Если бы она узнала правду, стала бы султанша такой доброй и понимающей?              — Тише, дитя, тише, — говорила Айлин, когда Нурбану положила голову на ее плечо и зажмурилась. — Не переживай. Тебе вредно, — Нурбану заревела пуще прежнего, и Айлин гладила ее по плечам, пока Повелитель и Осман-паша мрачно молчали, давая женщинам время.              — Простите меня, — сорвалось с губ Нурбану, когда отстранилась и посмотрела в глаза Айлин Султан. Она скажет правду? Совесть победила?              — За что ты просишь прощения? — спросила Айлин Султан. Нурбану покачала головой, кусая губы.              — Я не хотела этого, — сказала она, опустив голову. — Было темно, и я поздно возвращалась из хаммама, служанку отправила на кухню за молоком с медом…              Ханзаде с трудом сохранила бесстрастное выражение на лице. Нурбану лгала так, словно не в первый раз это делала. Ханзаде увидела, как ее отец переглянулся с Османом-пашой.              — На меня напали со спины и ударили по голове… Отволокли в подсобку, — продолжила лгать Нурбану. — Я ничего не смогла сделать.              — О, Всевышний, — пробормотала Айлин Султан и снова обняла воспитанницу. А Ханзаде, как знающей правду, было тошно от этой лжи. Она помнила то, что ей говорила мать, уча честности: «Каждая наша ложь в долгу у правды. А рано или поздно долги нужно платить».              — Почему ты не рассказала сразу? — спросил Осман-паша, хумрясь. Ханзаде представляла какие чувства он исптыывал. Покойный Ильяс-паша был его другом, Осман-паша поклялся оберегать Нурбану от всех бед, и тут выясняется, что он не справился. Не хилый удар по самолюбию.              — Я боялась, что винить будут меня, — всхлипнула Нурбану, пряча лицо в складках платья Айлин Султан.              — Ты запомнила того, кто это сделал? — спросил султан Мехмед клокочущим от ярости голосом.              — Нет, — сказала Нурбану, и Ханздае ужаснулась. Только что султанша, желая спасти себя и человека, которого любит, подписала смертный приговор для всех слуг дворца Османа-паши. Уж лучше бы она указала гна одного конкретного.              «Это не мое дело», — убедила себя дочь султана. Если правда будет похоронена, ее знать будет только она. А значит у нее появится рычаг давления на Махмуда, если он пойдёт против Османа.              — Айлин, отведи Нурбану в лазарет, — велел султан Мехмед. Айлин Султан повиновалась и вывела беременную слутаншу из главных покоев. — Проклятье! — рявкнул не своим голосом отец Ханзаде, вскочив на ноги.              — Я убью их всех, — сказал Осман-паша мрачным и решительным тоном. — Они будут молить о смерти.              — Уж постарайся, — велел султан Мехмед Хан, серые глаза которого горели яростью.              — Я, пожалуй, вернусь в свой дворец, — промолвила Ханзаде, поняв, что не может выносить этот фарс. Она солгала отцу, стоило ли оно того?              Повелитель подошёл к ней и коснулся пальцами щеки султанши.              — Береги себя, моя госпожа, — промолвил падишах и поцеловал Ханзаде в лоб. Султанша натянуто улыбнулась в ответ, страшась, что отец узнает о ее роли, о том, что ей все же известна правда.       

Вечер того же дня. Топкапы.

      — Значит, вся мужская прислуга, в том числе и стража, дворца Османа-паши была казнена, — произнесла Долунай, сидя на тахте в ночных одеяниях из тончайшего шелка. Ее рыжие волосы были распущены и вились, а глаза, уже не подведённые сурьмой, блестели в свете свеч.              — Да, моя госпожа, — промолвила Азур, служанка Долунай, которая помогала в делах, чистых и не очень.              — Они поплатились за то, что сделали с госпожой, — ответила Долунай, которая больше переживала за сына, у которого снова начали резаться зубы. Ибрагим под вечер раскапризничался, но отвар, сваренный лекаршей, ненадолго унял его боль. Теперь ее львёнок спал в колыбели. Долунай с нежностью взглянула в сторону колыбели, стоящей у ее кровати.              Маленький Ибрагим был смыслом ее жизни, и, конечно, она боялась его потерять. Но как жить, зная, что он всего лишь восьмой сын в мире, где есть закон о братуубийстве? Ну, уж нет… Она не отдаст своего львёнка в руки палачей. Что-нибудь да придумает. В конце концов гадалка еще во время беременности Долунай предсказала, что царь царей только должен родиться. Ибрагим подходил под предсказание.              Еще подходили шехзаде Селим, сын шехзаде Ферхата, три сына шехзаде Махмуда… к тому же Назрин-хатун беременна, возможно, она носит сына. Жаль, что нет возможности устроить хатун выкидыш.              Идти путём Хандан Султан совершенно не хотелось. Нужно действовать более тонко.              — Вот только я кое-что узнала, моя госпожа, — шагнув к Долунай, промолвила Азур-хатун, распахнув карие глаза. Долунай вскинула бровь, не понимая о чем она. — Когда вы вернулись и сказали, что Нурбану Султан сделалось плохо, я заподозрила неладное и отправилась к дверям лазарета, спряталась в нише… — начала рассказ Азур, чрезвычайно довольная собой.              — Ближе к сути, — потеряла терпение Долунай. Время было позднее, она хотела поспать, пока спит ее сын. Когда Ибрагим просыпался, Долунай предпочитала самостоятельно о нем заботиться, не доверяя столь любимое и ценное дитя служанкам.              — Нурбану не была изнасилована, — сказала Азур. — Она сама отдалась мужчине. Султанша призналась Ханзаде Султан…              — Тогда почему госпожа не сообщила Повелителю об этом? — спросила Долунай, зная, что Ханзаде Султан верна отцу и во всем полагается на него, поэтому Долунай предпочитала дружить с султаншей.              — Потому что понесла она от члена династии, — сказала Азур. — Отец ребенка Нурбану Султан — шехзаде Махмуд Хазретлери.              — Не может быть! — ахнула Долунай, вскочив на ноги. — Связи вне брака — позор и табу. Шехзаде нельзя жениться на свободных женщинах.              — Шехзаде сделал кое-что пострашнее, — сказала Азур. — Провёл ночь с султаншей династии и скрыл это, он оставил ее с ребёнком, как рабыню…              Долунай подумала, что ей повезло не стать наложницей неуправляемого и дикого шехзаде Махмуда, который совершенно не думал о последствиях.              — Почему Ханзаде Султан не рассказала все господину? — спросила Долунай.              — Султанша любит всех своих братьев, — пожала плечами Азур-хатун.              — Они солгали Повелителю, — нахмурилась Долунай, не веря в сложившуюся ситуацию. Когда султан Мехмед узнает правду, полетят головы. Он будет в ярости. Такого позора он никому не простит. Заденет и виновников, Махмуда и Нурбану, и ту, кто скрыл правду. Ханзаде попадёт под удар. Неужели такая умная женщина, как старшая дочь падишаха, не осознает этих последствий?              В том, что рано или поздно позор вскроется Долунай не сомневалась. И ей почему-то не было жаль Махмуда. Он сам виноват, не подумал о последствиях. К тому же… сложившееся ситуация — большая удача для Долунай и Ибрагима.              Конечно, вряд ли султан Мехмед казнит сына за этот позор. Но перестанет ему доверять уж точно. Махумд, сам не ведая, сделал первый шаг к могиле. Зная его буйный нрав, этогт первый шаг явно не последний. За ним последуют другие. Шехзаде выроет себе могилу и рухнет в нее. Осталось только помочь ему в этом.              — Нам нужно, чтобы султан Мехмед узнал правду, — сообщила решительно Долунай, чувствуя, что ввязалась в опасную игру. Пойти сама до султана и сообщить ему правду она не могла. Боялась. Во-первых, Повелитель, как бы он не был к ней расположен, мог ей просто не поверить. Во-вторых, придётся выдать то, что Азур подслушала разговор Ханзаде Султан и Нурбану Султан. Долунай не хотела иметь врага в лице старшей дочери падишаха.              Еще Долунай боялась Халиме Султан и ее старшую дочь, Дильрубу, которая, к счастью, после замужества мало времени проводила в резиденции отца. Халиме Султан явно не простит ей то, что она обличила правду в глазах мужа.              — Но никто не должен знать, что я источник сведений, — покачала головой Долунай.              — Кто убирает в покоях Повелителя? — поинтересовалась девушка, подняв на служанку мрачный взгляд золотисто-карих глаз.              — По-моему Нигяр-хатун и Чичек-хатун, — ответила Азур, хмуря брови.              — Вероятно, подкинуть господину записку сегодня не получится, покои уже убраны, — вздохнула Долунай, которой не терпелось избавить сына от конкурента.              — Я видела, как Дениз-калфа обсуждала с Элдиз-калфой то, кто будет готовить хаммам для Повелителя, — сказала Азур, которая с каждым днем все больше и больше импонировала молодой султанше. Девушка была хитра и умна не по годам. Она собирала сплетни и, что самое главное, могла их распускать. В гареме временами было скучно, наложницы и служащие любили перемыть всем кости. Некоторые из них имели выход в город, где тоже служили языками и ушами.              — Принеси бумагу и чернила, Азур, мы напишем записку господину, после чего ты найдёшь способ подкинуть ее Повелителю, — велела Долунай, приняв решение. Писать записку должна была Азур, чей почерк мало кто знал, на нее никто не подумает.              — Думаете, господин поверит анонимной записке? — спросила с сомнением служанка, и Долунай подумала, что она слишком много позволяет ей. Но Азур — ее единственная подруга, вместо Джейн, теперь уже Дидар Султан.              — Не поверит сразу, — пожала плечами Долунай, начав теребить кольцо на пальце, подарок господина в честь рождения их сына. — Но начнёт сомневаться. Сомнения заставят его докопаться до истины и тогда… Он придёт в ярость от того, что его так обманули. Но надо ковать железо пока оно горячее, как говорил мой отец.              Отец Долунай был кузнецом, а она служила в доме дворянина, отца нынешней Дидар Султан. Отец был суровым и молчаливым человеком, который мало обращал внимания на дочерей, считая, что его долг, как отца воспитывать только сыновей. Долунай и ее сёстрами занималась матушка. Несмотря на отсутствие образования, отец султанши иногда говорил умные вещи.              Азур принесла бумагу и чернила, и написала послание господину под диктовку султанши.              — Поторопись. Господин должен прочитать записку сегодня, — велела Долунай напоследок служанке, когда та свернула послание и спрятала ее в рукав платья. В том, что та найдёт способ подложить послание Повелителю, она не сомневалась.                     

Амасья. Лето 1603 года. Османская Империя.

             Сын переступил порог ее покоев и Мехрибан Султан с улыбкой поднялась с тахты и шагнула ему навстречу. Она была безмерно рада видеть единственного ребенка, и разлука с ним по воле султана Мехмеда, была тяжела до ее души, хотя Ферхат давно уже не ребенок. Ему было двадцать лет, он отец двоих детей.              — Мой шехзаде, — улыбнулась Мехрибан, не страшась, что улыбка еще больше искажает ее лицо, делает его изуверским. Перед сыном она никогда не прятала шрамов.              — Матушка, — кивнул Ферхат, подходя к ней. Он поцеловал протянутую ему руку матери, после чего заключил ее в объятья. Прижимаясь к широкой и крепкой груди единственного ребёнка, Мехрибан трепетно вдохнула его запах. От Ферхата пахло дождём, сыростью, травой, лошадью и потом. Не самые приятные ароматы. Но так скучала по нему все это время.              — Я слышал вы болели, — промолвил Ферхат, когда она отстранилась, чтобы с лаской заглянуть в его синие глаза. Щеки шехзаде покрывала жёсткая тёмная щетина, между бровей залегла морщинка, а губы были поджаты. Его что-то тревожило, что-то грызло его изнутри. — Надеюсь, вы выздоровели?              — Всевышний отвёл от меня беду, сынок, — проведя маленькой ладошкой по щеке сына, улыбнулась Мехрибан. Ее съедала тревога. Ферхат был угрюм и мрачен, напряжён и явно встревожен. Что-то явно стряслось, что-то недоброе. Он поссорился с отцом?              В душе у Мехрибан похолодело. Она очень боялась, что Мехмед невзлюбит сына, видя его пороки. Доброту сына слутан принимал за трусость, весёлый нрав и любвоь к праздником за недальновидность. А то, что шехзаде в управлении санджаком полагался на Совет султан Мехмед считал слабостью.              Больше всего Мехрибан боялась, что Мехмед будет явно недоволен сыном. В глаза султана был только один достойный сын — шехзаде Осман. Имя первого сына вечно было у него на устах, прочие шехзаде были лишь запасными вариантами. Мехрибан это уязвляло. Она родила падишаху второго сына, наследника, у которого были шансы продолжить османский султанат, но ни ее, ни ее сына никто никогда не воспринимал всерьёз. Кроме, пожалуй, покйного Кара Аяза-паши.              Тринадцать лет назад, когда султан Мехмед Хан был при смерти, сражённый ядом Алтуншах-хатун, именно великий визирь предоставил Мехрибан и Ферхату безопасное убежище в своём дворце. Он же и пообещал, что в случае смерти султана Мехмеда возведёт на трон ее драгоценного сына и тем самым спасёт его жизнь. Паша даже предпринял попытку избавиться от шехазде Османа и шехзаде Махмуда, но его обвели.              Османа спасла сестра, заподозрившая служанку в предательстве, а Халиме Султан уберегла себя и своих детей от смерти в руках наёмников. Она пожертвовала невинными женщиной и детьми. Мехмед поправился благодаря Осману-паше, нашедшему противоядие.              Конечно, как влюблённая в него в те времена женщина Мехрибан искренне была рада, но теперь, выжив в кровавом гареме без поддержки любимого мужчины, она искренне жалела, что план великого визиря провалился, что султан Мехмед огбманул смерть.              — Ты бледен, сынок, — сказала Мехрибан, вынырнув из размышлений. Она увлекла сына к тахте, тот, к счастью, не сопротивлялся и сел, потерев переносицу. — Что тебя гнетёт? — спросила она заботливо, сев рядом с ним.              — Во время охоты на отца было совершено покушение, — промолвил шехзаде Ферхат со вздохом. Мехрибан Султан не успела расстроиться от того, что это покушение тоже провалилось. Когда же враги Мехмеда возьмут вверх? За царствование Мехмеда не было ни одного спокойного года. Султана пытались убить постоянно, но Мехмед чудом обходил ловушки и жестоко карал виновных и не очень.              — О, Всевышний! — вскрикнула Мехрибан в притворном страхе и ужасе. Ферхат любил отца, дорожил им, не понимая, что Повелителе уже не осталось того мужчины, навстречу которому он бежал будучи шустрым мальчишкой по аллее в дворцовом саду. Любил Ферхат и братьев, особенно Османа, не понимая, что именно старший брат однажды станет его палачом, если судьба не будет к ним благосклонна. Как бы Мехрибан не пыталась убедить сына, что Осман — его враг, не получалось. Ферхат злился и гневался на нее за правду. Избегал. — Надеюсь, с Повелителем все в порядке.              — Отец осторожен после стольких покушений, — сухо сказал Ферхат, опустив взгляд на свои руки, которые он упер в колени, явно волнуясь. — Он надел доспехи. Лучник попал ему точно в сердце, но доспехи спасли ему жизнь. Повелитель свалился с лошади и ударился сильно головой, потерял сознание.              «Почему же удар не стал смертельным для него?» — думала Мехрибан. Она устала жить в страхе. Устала бояться за сына и за себя.              Кончено, Мехмед — щит от шехзаде Османа. Но что если опасаться стоит самого Повелителя? В конце концов сколько османских султанов помнили о кровном родстве, когда дело касалось власти? В каждом поколении османской династии процветало братоубийство, сыноубиство, как и отцеубийство не было редкостью.              Султан Баязид II убил своего сына, опасаясь бунта. Так же поступил и его преемник, султан Селим I, в честь которого назван маленький внук Мехрибан. Но Селим I пошел дальше. Еще при жизни отца он начал избавляться от братьев, а псол еи вовсе поднял восстание, результатом которого стало отречение Баязида II от власти. Но Селиму было мало. Он по слухам отравил старика-отца, а после отправил палачей ко всем потомкам османов по мужской линии. Никто не смог спастись от жестокого падишаха. Избавившись от братьев и племянников, султан Селим стал видеть врагов в сыновьях. Только султан Сулейману удалось спастись от отцовского гнева. Только ему.              Но Сулейман, прозванный Великолепным, оказался отвратительным отцом, подстать папаше. От тирана родиться лишь тиран — вот в чем истина. Султан Сулейман отдал приказ о казни шехзаде Мустафы и шехзаде Мехмеда, шестилетнего внука. Кто бы не говорил, что за смертью сына Махидевран стояла Хюррем Султан и ее фракция, реальность такова, что приказ отдал сам падишах.              После смерти Хюррем Султан султан Сулейман едва не казнил будущего султана Баязида III, который спасся чудом. Персидский огонь вовремя забрал жизнь шехзаде Селима, соперника будущего правителя.              Баязид III провёл большую часть правления в походах, почти не занимался сыновьями, и те поддались пламени вражды в своих сердцах. Одно только то, каким вырос султан Мехмед говорило о том, что Баязид с ролью отца не справился. Как и Дефне Султан не справилась с ролью матери. Дети — продолжения нас самих. Нынешний государь отвратительный человек, муж и господин. Его еще при жизни назвали Кровавым, такого прозвища не удостоился даже Селим I, на которого, говорят, Мехмед III похож, хотя все современники Сулима I давно мертвы.              Как долго Мехмед будет помнить о кровных узах? Как долго не будет видеть в сыновьях врагов?              — Я, должно быть, ужасный человек, — сказал шехзаде Ферхат, и смешок сорвался с его губ              — В чем дело? — спросила Мехрибан, боясь за сына. Что он мог натворить?              — Когда стрела пронзила отца, и он упал с лошади, мои братья и сестры кинулись к нему, окружили его со всех сторон. Осман и Махмуд пытались привести его в чувства, Дильруба и Ханзаде плакали, а Джихангир умчался вслед за предателем и в итоге сразил его стрелой… — рассказывал Ферхат с дрожью в голосе. — А я… я остался сидеть в седле, смотрел на отца, лежащего без чувств, и не испытывал боли потери в тот миг. Я думал лишь о том, что если поскачу в столицу, то успею раньше Османа и Махмуда. Ты же знаешь закон, мама… Тот, кто первый прибыл столицу и принял присягу Императорского Совета — тот и законный султан.              Мехрибан Султан смежила веки, накрыв рукой ладонь сына и сжала ее в знак поддержки.              — Я очнулся только тогда, когда осман поднял безумный, полный ужаса взгляд от тела отца и посмотрел прямо на меня. Не знаю, понял ли он то, чего я хотел сделать, — рассказывал Ферхат тихим голосом, словно стыдился своих мыслей. — Но это меня отрезвило, и я умчался вслед за стражей, думая, что никто не должен знать правды. Если узнает Повелитель, он меня не простит. К сожалению, предателя настигла не моя стрела, а стрела Джихангира. Подумать только… Меня обошел восьмилетний мальчишка. Впрочем, мне не в первой быть в тени сына Гюльбахар Султан, не так ли? — Ферхат болезненно усмехнулся.              — Послушай, сынок, ты не виноват в том, что мыслишь правильно, — думая, что это подходящая почва, чтобы подорвать веру сына в отца и братьев, заговорила Мехрибан. Он не попал бы вэту ситуацию, не считай братьев врагами. Значит, сомнения уже точат душу шехзаде. — Ты знаешь законы страны. Вы братья, но жить будет только один из вас. Вас растили с этой мыслью, и как бы вы не пытались сблизиться, заверить друг друга, что вас объединяет семейные узы, сомнения — враг доверия. Если есть вероятность, что тебе грозит смерть от руки брата, как ты поступишь?              — Я хочу жить, мама, — опустив голову, сказал Ферхат. Чалма сползла с его головы и упала на пол. — Я так хочу жить. И мне страшно от того, что таит будущее.              — Не бойся, я рядом, — ободряюще сказала Мехрибан. — Пока я жива, я не допущу, чтобы ты пострадал. Ты — все, что у меня есть, мой шехзаде.              — Я знаю, — взглянув на Мехрибан, молвил Ферхат. Султанша поняла, что ее сын готов бороться за жизнь. Но что на него так повлияло? Страх за себя, страх за сына, Селима, или зависть к шехзаде Осману и отцовской любви?              Вспомнив разговор, что состоялся несколько месяцев назад, Мехрибан посильнее запахнула плащ, идя по узким улочкам города в сопровождении стражников. Ее лицо было скрыто тканью и глубоким капюшоном, полы чёрного плаща волочились по грязной от дождя земле.              Мехрибан подошла к лавке, в которой продавали ткани со всех концов Империи. Все-таки Амасья не только военный форпост, но и центр торговли. Город стоял на пересеченье торговых путей. И им управлял ее сын. Но, увы, Амасья слишком далека от столицы. В случае смерти Повелителя первым в Стамбул пребудет шехзаде Осман. Уж Ханзаде-то постарается. Вторым — шехзаде Махмуд. И только потом Ферхат. Но расстояние — не беда, если найти правильных союзников.              — Айше-хатун, какая встреча, — промолвил торговец тканями.              — Здравствуй, эфенди, — тихо молвила Мехрибан, разглядывая ткани. — У меня сообщение для Балы-хатун, — сказала она, выразительно взглянув на торговца.              Бала-хатун — ее шпионка во дворце шехзаде Османа. Ох, чего ей стоило провести ее в Сарухан. Все-таки дворцовая стража, науськанная Ханздае, знала своё дело. Долгое время Бала служила в Манисе, была ее глазами и ушами, но редко выходила на связь. Ей не поручалось ничего серьёзного.              Мехрибан вытащила из-за кожаного пояса крошечную записку с приказом пролить кровь и протянула торговцу.              — Я все устрою, хатун, — ответил торговец, и Мехрибан поспешила уйти. На душе было гадко и мерзко. Но она готова была взять на себя ответственность, забрать жизнь шехзаде, только бы ее сын жил и правил. Осталось уповать, что содеянное сойдёт ей с рук, и султан Мехмед не узнает о ее роли в смерти шехзаде.