Перекрестки судеб

Османская Империя. Топкапы.

      Справедливость должна восторжествовать — в этом Назрин-хатун была уверенна. Хандан Султан убила ее нерожденное дитя, но так и не понесла полного наказания. Она все еще была жива, а ребенок Назрин уже никогда не родится. Девушка носила под сердцем второе дитя, но она никогда не забывала, что могла стать матерью намного намного раньше, если бы не ревность соперницы.              Султан Мехмед обещал казнить Хандан Султан, но после того, как та скинула дитя, всего лишь выслал ее прочь из дворца. Но через полгода вернул, поскольку пообещал сыну. Хандан вернулась во дворец живая, не совсем здоровая душевно, но живая. Каждый ее вдох порочил память ребенка Назрин и выводил наложницу из себя. Когда султанша только-только вернулась во дворец, девушка пыталась воззвать к справедливости. Уж если он не казнил жену, то пусть она хотя бы будет где-то очень далеко. Но Мехмед разозлился. Он не любил, когда кто-то оспаривал его решения.       Назрин оскорбилась на господина, но сделала вид, что смирилась. Все-таки за год она довольно сильно к нему привязалась. Повелитель продолжал иногда звать к себе Хандан Султан. Радовало только то, что он вымещал злобу и ярость на опальной жене. Но султанша все еще была жива. И у Назрин чесались руки расправиться с ней. Но…       «Не смей трогать Хандан, Назрин. Не зли меня», — сказал султан Мехмед наложнице, видя пламя ненависти в ее глазах по отношению к опальной госпоже. Назрин пришлось склонить голову.       Однако… Возможно, ей и не придётся поднимать на Хандан руку или трогать ее. Конечно, соблазн перерезать мерзавке горло был велик, но приказ есть приказ.       Но что будет, если Хандан сама все сделает? Весь гарем шептался, что султанша похожа на ожившего мертвеца. Она уже стояла на краю могилы, ее стоит лишь слегка подтолкнуть к правильному решению.       Думая об этом, Назрин шла к покоям опальной госпожи, слишком маленьким и скромным для женщины, которую еще полтора года назад называли возлюбленной падишаха. В руке она сжимала маленький стеклянный флакон с сильным ядом, который для нее приобрёл брат Хасан. Этот яд не имел запаха и вкуса, он даровал быструю и относительно безболезненную смерть. О, будь воля Назрин, она сделала бы все, чтобы Хандан умирала медленно и мучительно… Но яд не должен приносить лишнюю боль. Так сказал Хасан.       — Отворите двери, — велела Назрин, глядя на черных евнухов, которые охраняли покои опальной госпожи. Те переглянулись между собой. Назрин не сомневалась, что стража доложит о ее визите к сопернице Дефне Султан или сразу падишаху. Но разве они смогут что-то доказать? — Ну, же! — потеряла девушка терпение.       Евнухи, наконец, повиновались и отворили двери.       Назрин вошла в опочивальню, давно не знавшую ремонта. Оглядевшись по сторонам, она увидела хозяйку покоев сидящей на полу в самом углу. Хандан прислонялась спиной к стене, прижимала к груди колени, обнимая при этом подушку, как человека.       Женщина вскинула черноволосую голову, и Назрин увидела ее заплаканные и припухшие глаза. Но жалость так и не коснулась сердца девушки. Лицо Хандан покраснело, губы были искусаны, темные волосы растрепались.       Султанша, увидев Назрин, сильнее прижалась к стене и закрыла глаза, словно пыталась спрятаться.       — Уходи, — плаксиво сказала она, утыкаясь носом в колени. Назрин подумала, что слухи не лгали. Хандан Султан, действительно, в скверном состоянии, и действительно могла наложить на себя руки.       — Я пришла поговорить, — сказала Назрин, проходя к тахте. Она села, расправив подол платья и провела рукой по уже заметному животу, выпирающему испод юбок платья. Хандан Султан посмотрела слезящимися глазами и во взгляде ее мелькнуло отчаянье. Она смотрела прямо на живот Назрин. — Ты думаешь, что он простит тебя когда-нибудь?       Хандан зажмурилась и закусила губу.       — Если все еще надеешься на это, то ты очень глупа, Хандан, — продолжила говорить Назрин со злорадством в голосе. — Ты ему не нужна. Он не любил тебя и не любит. — Замолчи, — дрожащим голосом молвила Хандан, всхлипнув. — Замолчи, — повторила она и помотала головой, словно пыталась развеять очередной комар. — Ты ничего не знаешь.       — Если бы он тебя любил, то распустил бы гарем, — продолжала говорить Назрин-хатун, поглаживая живот. — Он однажды уже сделал так. Ради Амрийе Султан.       — Он любит меня, любит, — в отчаянье шептала Хандан так, словно всеми силами цеплялась за эту мысль, как утопающий за спасительную соломинку.       — Ошибаешься, — возразила Назрин. — Если бы он тебя любил, были бы другие женщины? Была бы Долунай или, скажем, я?       — Убирайся прочь, — голос Хандан стал истеричным и визгливым, лицо исказила гримаса боли и муки, она закрыла руками уши, как ребёнок.       — Мехмед тебя никогда не простит. Ты убила его ребёнка, а султан ценит родную кровь, кровь избранников Всевышнего, — продолжала давить на больное Назрин. Кончено, было небезопасно оставаться один на один с душевно больным человеком. Но Хандан явно на нее не кинется. Она хоть и ослеплена чувствами, но запугана султаном. Назрин увидела синяки на запястьях Хандан, явно оставленные хваткой падишаха. Да, поделом ей.       — Он будет звать тебя к себе и вымешать гнев, делать тебе больно раз за разом, а потом отсылать. Ты будешь страдать день за днем, ночь за ночью, — проговорила Назрин, стоило султанше убрать от ушей дрожащие руки.       — Придет другая… — пробормотала Хандан, глядя на Назрин. Та нахмурилась, думая, что опальная госпожа ей угрожает. — Придёт другая… Моложе, ярче и сильнее. Когда она придёт, ты утонешь в слезах и боли. В твоем конце ее начало, — шептала Хандан, начав раскачиваться из стороны в стороны.       — Чего ты желаешь, кроме прощения и любви господина? — спросила Назрин. Хандан потёрла глаза, борясь со слезами.       — Покоя, — прошептала она несчастно. — Хочу, чтобы все закончилось.       — Я могу даровать тебе покой, — улыбнулась Назрин, играя роль искусительницы. Она разжала кулак и показала Хандан пузырёк с ядом. — Это лекарство избавит тебя от страданий и дарует покой. Пришлось постараться, чтобы найти. Оно не имеет запаха и вкуса, ты просто уснёшь и не проснёшься.       — Будет больно? — спросила надломлено Хандан Султан. В ее голубых глазах зажглась маниакальная надежда, рождённая болью и отчаяньем.       — Нет, — покачала светловолосой головой Назрин. Она протянула флакон с ядом сидящей на полу султанше, и та цепко схватила его и прижала к груди. Назрин встала и направилась к выходу, думая, что выиграла эту партию. У самой двери ее установил тиший шепот.       — Он и тебя сломает. Мехмед любит ломать свои игрушки.       Назрин не придала значения словам убитой горем и болью женщины и покинула опочивальню. Если ее расчёты верны, то Хандан не сегодня, так завтра воспользуется ее подарком. Мрачное удовольствие заполнило душу наложницы, когда она шла по освещённым факелами коридорам.       Однако радость ее померкла, стоило из-за поворота выйти шехзаде Джихангиру и шехзаде Ахмеду, которые, кажется, возвращались с прогулки, судя по тёплым одеждам.       — Что ты здесь делаешь, хатун? — сквозь зубы процедил шехзаде Джихангир, и улыбка, которой он одаривал младшего брата, померкла на его губах. Шехзаде нахмурился и сжал руки в кулаки, смотря со злобой в голубых глазах. В этот момент мальчик как никогда походил на султана Мехмеда. Назрин мелком подумала, что мальчишка может кинуться на нее и ударить. Остановит ли его вероятный гнев Мехмеда?       — Доброго дня вам, шехзаде, — сказала Назрин с улыбкой на губах, глядя на мальчиков, которого хотела сделать сиротами.       — Вы были у мамы? — спросил шехзаде Ахмед, будучи излишне проницательным. Он переглянулся со старшим братом.       — Если маме станет хуже от твоего визита, ты пожалеешь, — процедил злобно Джихангир. — Идём, Ахмед. Нельзя оставлять маму надолго.       Дети ушли. Назрин смотрела им вслед, и ощутила тень презрения к себе. Если Хандан все же воспользуется ее подарком, то Ахмед и Джихангир останутся сиротами. Но ее ребёнок должен быть отомщён — в этом Назрин не сомневалась. Хандан заслужила смерти после всего, что сделала.

Покои Халиме Султан.

      — Матушка, вам следует взять себя в руки, — из мрачных мыслей Халиме Султан вырвал встревоженный голос дочери. Женщина вздрогнула и открыла покрасневшие от слез и недосыпа глаза и, сделав глубокий вдох, разжала пальцы. На ладонях отпечатались алеющие следы от ее же ногтей, которыми она в тревоге поранила себя. Но боль привела ее в чувства, отвлекла от душевных терзаний и страха.       Воистину, Мехмед, ее муж и господин, прав: страх может убить разум и непоправимо ранить.       Мехмед…       Сейчас основная опасность для них заключалась именно в Повелителе. Халиме сама не понимала, каким образом попала в такую ситуацию, как ослабила контроль над старшим и, что уж скрывать, самым любимым сыном. Ее долг, как матери, оберегать шехзаде на пути к трону. Но она не справилась. Какая она женщина после этого?        Султан Мехмед напомнил ей об этом, явившись в ее покои. Султанша только успела отослать прочь Амаль и Мустафу, увидев бледное лицо мужа. Прежде ярость падишаха Халиме не видела так близко. До нее всегда доносились лишь отголоски. Сама Халиме никогда не становилась объектом его ярости. И ее причиной. Махмуд — да, она — никогда. Мехмед прежде разграничивал их.       Но не в этот раз.       Тот ночной разговор отпечатался в голове госпожи да так, что она и прежде не знавшая покоя, лишилась последних его частичек.       Махмуд соблазнил Нурбану Султан и оставил ее с ребенком, как рабыню без рода и племени. Мало того, что он провел с султаншей династии ночь, так еще и скрыл этот факт, не взял ее в жены.       — Это клевета, мой султан! — сказала тогда Халиме, не веря, что Махмуд мог такое сотворить, зная нрав отца. На кону оказалась честь всей династии.              — В самом деле?! — вскрикнул Повелитель, шагнув навстречу Халиме. В его серых глазах полыхнула та самая ярость, что она обычно видела в первенце. — Я уже поговорил с Нурбану. Она все рассказала, — в душе у Халиме похолодело. Что могла наплести эта девчонка, чтобы спасти от ярости Повелителя себя? Сказала, что Махмуд взял ее силой?       — Махмуд давно влюблён в Нурбану, — сказала Халиме первое, что пришло ей в голову. Почему же она прежде об этом не подумала? Они проводили много времени вместе, росли вместе. Но Халиме всегда думала, что Махмуд любит Нурбану, как сестру, как Дильрубу.       «Я возьму Нурбану в жены, мама», — говорил восьмилетний шехзаде Махмуд матери, когда она застала его за тем, что он оборвал розы на клумбах, посаженные для Гюльбахар Султан по воле Повелителя… О, Всевышний, почему она не восприняла детские слова всерьез?       — Почему я об этом ничего не знал? — спросил Мехмед, нависая над Халиме, которая от охватившего ее страха не могла уже соображать.       — Я думала, что это детская влюблённость, увлечение. Оно пройдёт, — сказала она. На лице Мехмеда отразилась звериная ярость, и Халиме обожгла мысль, что он в таком состоянии может ее ударить. Но султан не сделал ничего.       — Ты будешь заперта в покоях, Халиме, — сказал падишах после нескольких тягостных мгновений молчания. — Как и Нурбану. Вам будут прислуживать немые слуги. А я… Я призову ко двору сына и потребую ответ.       Договорив, Повелитель развернулся и решительно направился к дверям. Халиме смотрела на его спину в темно-синем кафтане, расшитом золотом, а в груди болезненно сжалось сердце.       — Вы мне обещали, мой султан! — вскрикнула Халиме, осознав, чем все это может закончиться для Махмуда. Султан Мехмед замер на мгновение, остановившись в распахнутых дверях. Но он ничего ей не сказал, продолжил путь.       Халиме же, зарычав, рухнула на колени, не зная, что ей делать. Кто мог повлиять на падишаха? На ум приходили Ханзаде Султан, но станет ли она помогать? Крах для Махмуда, благо для Османа и Джихангира? Была еще Валиде Султан, но послушает ли ее Мехмед?       — Я не могу, Дильруба, — призналась Халиме Султан, обратив на дочь усталый взгляд. Дильруба, облачённая в роскошное пурпурное платье, нахмурилась. — Мне тревожно. Как думаешь, Махмуд уже прибыл ко двору?       — Когда он пребудет, Давуд отправит ко мне слугу, — сообщила Дильруба, накрыв ладонь Халиме своей маленькой ладонью. Султанша тоже волновалась, но подобно отцу прятала чувства за маской холодности. Мехмед в молодости был такой же. Но с годами его вспыльчивость превзошла все маски. — Отец любит Махмуда и серьёзно его никогда не накажет.       Дильруба говорила с детской верой в отца. Однако шехзаде лишались жизней и за меньшее. Халиме поджала губы. Дефне Султан обещала, что поговорит с сыном. Дильруба просила помощи у Ханзаде, на что рыжеволосая госпожа ответила, что не станет более рисковать своим благополучием и положением. Попытка Ханзаде скрыть правду от султана, вышла ей же боком. Мехмед был очень зол на любимицу, а разочарование отца ранило рыжеволосую принцессу непоправимо.       Слуги шептались, что видели Ханзаде Султан плачущей в одном из коридоров сразу после беседы с отцом-султаном. Что падишах наговорил дочери в гневе, раз несгибаемая султанша сломалась.              Еще слуги шептались, что Повелитель беседовал с Нурбану Султан и без труда ее расколол. После этой беседы девушку трясло, она без остановки плакала и теперь вот уже две недели сидела взаперти в дальних покоях. Говорили, что она не могла нормально спать и есть.              Да, Халиме была зла на Нурбану и на сына, но она умом понимала, что вина нурбану не так велика. К тому же она же в положении. А дети очень хрупки.              — Отправь лекаршу в покои Нурбану, — велела Халиме, обратившись к дочери. Теперь, когда она пала в опалу по вине сына, слуги исполняли ее приказы спустя рукава. Халиме стало горько. За двадцать лет в качестве султанской фаворитки ей по-настоящему никто не был верен, кроме детей. Да и то под вопросом, учитывая опрометчивые действия Махмуда.              Только Дильруба прислушивалась к ее советам. Но надолго ли? Еще была Амаль Султан, девочка, которую Халиме тщательно оберегала от жестокости этого мира. Так оберегала, что маленькая госпожа до сих пор верила в то, что Халиме ее мать.              «Лжи стало слишком много. Когда-нибудь придётся отвечать за все», — подумала устало Халиме. От тревоги ее мутило, ноги подкашивались, и ныла голова. Она устала. Ей бы поспать, однако от волнения султанша не могла заснуть как бы не пыталась.              Теперь бессоницей в этом дворце страдала не только Хандан Султан.       — Нурбану должна ответить за содеянное! — злобно процедила Дильруба, сжав руки в кулаки. В ее серых глазах отчётливо промелькнула ярость, свойственная отцу. О, Всевышний, неужели и в Дильрубе дремлет вулкан безумия, как и в султане Мехмеде?              — Она ответит за содеянное только после Махмуда, — сухо заметила Халиме. — Вина лежит на обоих. Глупо винить лишь одну Нурбану Султан.              — Она соблазнила моего брата, — упрямо возразила Дильруба.              — Если бы все было так просто… Если мужчина не расположен к девушке, никакая сила не приведет его к ней в постель, — заметила султанша, со снисхождением в голосе. Ее дочь все еще была юной и мало что понимала. — Меня до сих пор интересует когда именно это произошло, — промолвила Халиме Султан, прикрыв глаза. Когда они только успели?              — Это было во время ужина в моем дворце, — сказала вдруг Дильруба. — Больше у них не было возможности.              — Нужно допросить слуг, — велела Халиме устало. Она пыталась понять, когда именно они согрешили, почему ей нчиего не донесли.              «Ты заботилась о сыне, которого сама же и убила», — едко напомнил внутренний голос, отчего Халиме стало совсем дурно.              — Быть может, мне остаться с вами во дворце? — спросила Дильруба с тревогой.              — Нет, не нужно, — покачала головой Халиме Султан. — Возвращайся к мужу. Давуд, должно быть, заждался тебя.              — Вы правы, — согласилась Дильруба. Дочь встала с тахты, опустив материнскую руку, после чего поклонилась ей. — Как будут вести, сообщите мне, пожалуйста. Я тоже переживаю за брата.              — Как пожелаешь, — согласилась Халиме. Дочь покинула опочивальню, а сама султанша тихо всхлипнула, не зная покоя от тревоги и страха. Какое решение примет султан Мехмед, как накажет сына за столь опрометчивый шаг? Махмуд не просто ослушался и нарушил запрет, он опозорил весь османский род… Падишах такого не простит.              Поздним вечером в опочивальню к Халиме пришла Амаль Султан. Мустафа к этому времени уже спал.              — Доченька, почему ты не спишь? — спросила Халиме, отрывая взор от вышивки. Амаль была бледна и растрёпана, ее золотистые волосы вились и спадали на хрупкие плечи.              — Мне страшно, — сказала султанша и зябко поёжилась. Халиме распахнула для нее объятья, помня, что ее младшая дочь весьма тактильна в отличии от той же Дильрубы. Амаль тут же подбежала к султанше и нырнула в ее ласковые объятья. Уткнувшись носом в мягкие волосы дочери, Халиме с упоением вдохнула запах роз, исходивший от головы маленькой госпожи. Амаль росла дивно хорошенькой, с годами по красоте она превзойдёт всех своих сестёр — Халиме была в этом уверенна. С ней, пожалуй, могла потягаться и Ягмур, но дочь Райхан была дикой и порывистой, хотя и пыталась казаться другой в последнее время.              — Чего ты так боишься? — спросила Халиме, которая сама изнывала от страха.              — Я вижу один и тот же сон, мама, — сказала Амаль. — Я вижу брата Махмуда и отца, они отбиваются от ворон, но каждый раз погибают…              Халиме сильнее прижала к себе дочь, пытаясь выжать из нее страх.              — Это просто сон, не имеющий с реальностью ничего общего, — сказала госпожа, пытаясь себя в этом убедить. — Если хочешь, оставайся на ночь со мной.              Амаль с радостью закивала, блаженно прикрыв глаза.              — Ты расскажешь мне сказку, мама? — спросила она, отстранившись на мгновение. Девочка заглянула в глаза Халиме тем самым взглядом, который даже из падишаха мог вить веревки. Слова о том, что Амаль слишком взрослая для сказок, застряли в горле Халиме. Для нее, для матери, она всегда будет ребенком.              — Как пожелаешь, — вздохнула султанша. Амаль заулыбалась. — Но тебя нужно для начала расчесать и заплести в косу волосы. У тебя волосы тонкие, они быстро путаются, ты же помнишь?              Волосы у Амаль, действительно, были слишком тонкими и похожими на шелк. Когда султанша спала с распущенными волосами, они быстро спутывались и на утро их нельзя было расчесать без боли.              Султанша кивнула, и Халиме, взяв гребень, начала расчёсывать дочь. Она начала петь слутанше песню на почти забытом, родном языке, ту самую, которую пела ей тетушка в детстве.              Столь интимный момент был разрушен скрипом дверей. Халиме напряглась, увидев бледную Дениз-хатун, облачённую в скромное платье калфы.              — Я на мгновение отойду, Амаль, — сказала Халиме, которая уже заплела одну простую косу. — Иди выбери сказку, — указав на книжный шкаф, сказала госпожа. Амаль поспешила выполнить просьбу, а Халиме жестом позвала к себе Дениз.              — Простите, султанша, — сказала калфа, взволнованно глядя на Халиме карими глазами. Дениз говорила на абхазском языке, чтобы Амаль ничего не поняла. — Я случайно узнала, что Повелитель велел слугам готовить два кафтана. Алый и чёрный.              Халиме нахмурилась. Чудовищная догадка опалила ее разум. Если падишах облачался в алый кафтан — значит будет казнён член совета дивана.              — Повелители надевали алые кафтаны не только на казнь визирей, госпожа, — промолвила Дениз. — Если султан облачался в алое, то ожидалась казнь любого из его подданных…              «Повелитель — наше солнце и наши звезды, тень Всевышнего на земле. Мы все принадлежим и служим лишь ему одному. Наши жизни не имеют смысла без его одобрения и его воли», — вспомнила Халиме слова, что вбивали в ее голову учителя во дворце Айше Султан, ее первой госпожи.              — Чёрный кафтан, как правило, надевали на человека, которого падишах приговорил к смерти, — продолжила взволнованно шептать Халиме.              Нет, нет, нет! Он не посмеет, Мехмед обещал ей, обещал!              — Господин отправился к шейху, моя султанша, — добила Халиме Дениз-хатун.              Для чего падишах отправился к шейху лично?! Запросить фетву на казнь — напрашивался ответ, от которого мир померк перед глазами Халиме Султан, и она рухнула на пол в глубоком обмороке.              

Дворец Фюлаге-паши. Стамбул.

             — Мы должны воспользоваться ситуацией, — проговорила его матушка негромко, стоя у окна. Умай был с ней согласен. Все складывалось очень даже удачно для них и их планов. Махмуд сам вырыл себе путь в один конец. Султан Мехмед известный своей паранойей и вспыльчивым нравом не простит сына. Минус один шехзаде. Но останутся еще два взрослых наследника, которых при желании можно стравить между собой.              Или, быть может, убить живучего Мехмеда, позволить его старшему сыну, Осману, у которого лишь один сын, сесть на трон? Осман казнит своих братьев, а потом они отравят его?              Дервиш, у которого во дворце падишаха, много друзей, вполне мог помочь им в этом. Умай до сих пор помнил бледное лицо паши, когда его отец показал несчастному белый платок Хандан Султан. Айсун-хатун стащила платок из шкатулки визиря по воле Умая. Умная рыбыня, пожалуй, она нравилась ему.              — Девлет-паша оскорблен таким пренебрежением, — согласился отец Умая, сидя на тахте. Фюлаге-паша хмурил густые тёмные брови, очевидно, строил коварные планы и просчитывал наперёд все шаги. — Сначала падишах отказал ему в браке с Дильрубой, выбрав хранителя покоев в мужья дочери. Как можно пренебречь бейлербеем всей Анатолии, выбрав юнца, у которого за спиной ни власти, ни богатства?              «Можно, — подумал Умай. — Не все отцы мыслят властью и богатством. Похоже, слутан Мехмед любит свою Дильрубу больше, чем ты, отец, любишь Ферахшад, раз выдал ее за старика Исаака-бея».              Разумеется, Умай не озвучил свои мысли. Кто он такой, чтобы оспаривать решения отца?              — Теперь шехзаде Махмуд еще больше оскорбил Девлета-пашу. Ни о каком браке речи быть не может. Хуже станет, только если Повелитель заставит пашу жениться на опороченной девице с приплодом, — хмыкнул Фюлаге-паша.              — Самое время сделать ход, — улыбнулась Атике Султан, и у Умая похолодело на сердце. Уж не маленьких сестер Умая она попытается подсунуть старику? Дильназ восемь, а Мёге четыре. Это же абсурд! Пока султанши войдут в пору совершеннолетия, Девлет станет дряхлым стариком.              — Мои сестры еще малы, — возразил Умай, поняв, что должен вмешаться. Ферхашад с него достаточно, он не смог повлиять на выбор мужа для нее, но младших тронуть не позволит. Хоть кто-то в их семье должен быть счастлив.              — Не считай меня чудовищем, сын, — строго произнесла Атике Султан, и в ее карих глазах мелькнуло раздражение. — У тебя есть кузина, дочь моей сестры Фатьмы.              «Еще одна пешка в игре престолов», — подумал Умай, но не стал возражать. Пусть лучше Невхаят, которой шел семнадцатый год, чем маленькие сестры Умая.              «Нужно надавить на Дервиша, чтобы он подумал, как убить падишаха и как можно скорее, чтобы Меге и Дильназ не пустили в расход», — подумал Умай. К счастью, теперь у него были рычаги давления не только на Дервиша, но и на его молодую и глупую жену Альмас и шехзаде Сулеймана.              В любом случае они все обречены. Умрёт султан Мехмед по вине Дервиша или нет, Альмас и Сулейман падут в этой паутине. Если покушение оправдается, они сметут самую сильную фигуру на доске игры. Придётся вывести Дервиша из-под удара, как и его Хандан. Все-таки они обещали паше, что ни он, ни его порочная возлюбленная не пострадает. Маленьким шехзаде Ахмедом придётся пожертвовать. Кровь султана Мехмеда, что течёт в жилах этого болезненного ребёнка, давно его приговорила к смерти. Шехзаде Селим не потерпит даже тени Мехмеда в ком-либо.              Всю вину за организацию покушения на султана придётся спихнуть на Альмас и Сулеймана. Их схватят и казнят.              Если покушение провалится, все все равно пойдёт по этому же сценарию. Шехзаде Сулейман будет удушен за покушение на падишаха, а Альмас Султан забита камнями, как неверная жена. Айсун украла пару писем султанши, в которых та познавалась в любви. Конечно, ушло время на взлом шифра, но Умай справился с задачей. Он с детства обожал загадки.              Скоро все начнется и все закончится. Эпоха Мехмеда подойдет к концу. На трон взойдет султан Осман II, который, исполняя древний закон, собственными руками отрежет себе и крови своего отца, путь к величию и спасению. Он казнит братьев и племянников, всех до одного. Таков порядок вещей. Останутся лишь два потомка Мехмеда: его сын Осман, который недолго посидит на троне, и внук Баязид, которому еще нет даже трех лет. Но маленькие дети очень хрупкие создания. Убить ребенка не составит труда. Без наследников Осман тоже обречен.       Конечно, был еще сын Ханзаде Султан, Абдулла, которого могли сделать наследником Османа, но он султанзаде.       Придется и его убить. Ради общего блага.       Уже поздним вечером, когда Умай отошел ко сну, пришел к нему слуга и сообщил, что якобы султан Мехмед Хан запросил фетву на кань шехзаде Махмуда, сына Халиме Султан. Вместе с восемнадцатилетним Махмудом будут казнены и три его маленьких сына. Таков закон. Видимо, Мехмед, действительно, безумный и кровавый тиран. А все тираны должны умереть. Впрочем, шехзаде Селим не лучше.