Перекрестки судеб

Декабрь 1603 года. Османская Империя.

Тишину, охватившую султанские покои, нарушал только треск поленьев в камине. На дворе царила зима, шел снег и дул промозглый ветер. Холода в этом году пришли рано, дороги замело, а воду в море сковал лед. Торговые корабли терялись в море, а если и доходили до родных берегов, то не могли войти в порт из-за льдин. Конечно, столицу не раз и не два одеялом накрывала зима. Осман-паша хорошо помнил самую первую зиму в царствование султана Мехмеда III. Тогда лед сковал море на многие недели, дороги завалило снегом так, что города оказались отрезаны друг от друга. А холод стоял такой, что люди в деревнях замерзали на смерть в своих домах. Особо смелые тогда начали читать голодному и озлобленному от потерь народу свои проповеди. Говорили, что Аллах недоволен царствованием султана Мехмеда, что падишах чем-то прогневил Всевышнего. Но Мехмеду удалось погасить бунт. Пришла весна, засеяли поля. За холодной зимой следовал урожайный год. В этот раз морозы были сильнее, чем обычно. И снова на улицах появились особенно смелые. Поймать их пока не удавалось, хотя Касим-паша принимал все возможные меры для этого. Повелитель злился, но ничего не мог поделать. Он итак велел открыть султанские амбары и поделиться провизией с людьми. Но этого было мало. Злые языки постоянно находили причины для бунта против власти Мехмеда III, под ним старательно расшатывали трон. Но Мехмед все еще был силён здоровьем и достаточно умен, чтоб удержаться. Тогда враги прибегли к гнусной лжи: все вспоминали изуродованного сына падишаха, покойного шехзаде Умута, которому людская молва приписала еще две ноги и рога на голове. Находились глупцы, которые верили этому. Вспомнили они и слухи о том, что Халиме Султан на самом деле ведьма. Припомнили и выкидыши Хандан Султан. Иными словами, били по самым слабым местам правящего султана, который был наместником Всевышнего на грешной земле. Народ задавался вопросом, если дети наместника прокляты, значит и им, вероятно, что-то грозит? — Махмуд добрался до Трабзона, — промолвил султан Мехмед Хан негромко. Повелитель сидел на большой подушке за письменным столом. Облачен он был в тёплые одежды, подбитые мехом. Опочивальня государя отапливалась жаровнями, но все равно царила прохлада. Султан Мехмед дочитал письмо от сына и вздохнул, мрачно глядя прямо перед собой. — Вас что-то тревожит, мой султан? — спросил Осман-паша негромко, глядя на государя, который поднял на него мрачный взор серых глаз. Осман-паша знал падишаха с детства. Не имея родных братьев, он любил государя всем сердцем, но с каждым годом в Повелителе оставалось все меньше и меньше от того человека, которым тот был когда-то. Но верность визиря была незыблемой. Он никогда не забывал, что их связывала не только клятва раба и господина, но и кровные узы. — Я перевел Ферхата из Амасьи в Кютахью, — промолвил султан Мехмед негромко. — Почему не Конья? — спросил Осман-паша с интересом. После выходки шехзаде Махмуда, Повелитель принял ряд решений, укрепляющих притязания шехзаде Османа на трон. Хотя у сына покойной Гюльбахар Султан в руках были все карты. Он — старший, наместник Манисы, любимец армии и народа. Что могло пойти не так? — Расстояние от Коньи до столицы такое же, как и из Манисы, — покачал головой султан Мехмед. — Ферхат, конечно, не жаждет трона и не пойдет против брата. По крайней мере, по своей воле. Однако… он с детства подвержен чужому влиянию. Возможно, найдутся люди, для которых слабый и ведомый султан лучше сильного, умного и дальновидного… Повелитель рассуждал разумно. Спокойно, без лишних эмоций и чувств. Он, как отец, любил всех своих детей. Но, помимо этого, он знал их всех, как себя самого. Знал их недостатки. — Амасья дальше Коньи, шехзаде Ферхат несколько лет успешно управлял санджаком, — осторожно промолвил Осман-паша, и султан жестом ему указал на тахту. Разговор предстоял долгий. Осман-паша повиновался и сел на тахту, снял с головы чалму и пригладил рукой, увенчанной золотыми перстнями, русые волосы, пронизанные сединой. — Городом правил не Ферхат, а Совет, сформированный предателем Хаджи-пашой, — покачал головой падишах. — Ферхат даже не додумался сменить людей. Оставил у кормушки тех, кто не замечал ничего дальше своего носа. Повелитель провел рукой по бороде, о чем-то напряжённо размышляя. — Не при каких обстоятельствах нельзя допустить восхождение Ферхата на трон, — промолвил султан Мехмед, подняв взор на Османа-пашу. — Я люблю сына, он хороший сын и хороший человек, но, увы, слишком слабый для власти. Он хочет, чтоб его все любили, но власть — это не одна только любовь. Правителю нужно проявлять твёрдость и жестокость. Любовь умноженная на страх — вещь более надёжная, чем просто любовь. — Амасья дальше Коньи и Манисы, да и Кютахьи тоже, — нахмурился Осман-паша. А потом он догадался. Амасья — фортпост Османской империи, город стоит на пересечении торговых путей, как сухопутных, так и морских. В случае войны за трон наместник Амасьи получит преимущество. Султан Мехмед сознательно ослабил сына, отправив его в маленький санджак, не такой богатый и сильный в военном плане. — Я вижу, ты понял мой замысел, — усмехнулся султан Мехмед. — А шехзаде Махмуд, неужели он недостоин трона? — спросил Осман-паша, но тут же осёкся, заметив, как в глазах султана вспыхивает злость. — А ты как думаешь? — спросил падишах резко. — Он не видит дальше двух шагов, хотя мечом владеет великолепно, Халиме, увы, не научила сына терпению. — Возможно, он образумиться, попав в немилость, — возразил Осман-паша, подумав о воспитаннице, о Нурбану. Кончено, он был уязывлен и зол на султаншу, но понимал, что вина скорее лежит на сыне султана, но кто он такой чтобы обо этом говорить? Репутация Нурбану, несмотря на заключенный брак, пострадала. Народ считал ее коварной блудницей, что соблазнила шехзаде. Но Осман-паша знал по себе, что мужчина способен устоять перед любым соблазном. Стоит ему только захотеть сохранить верность принципам и себе. За годы брака его неоднократно пытались соблазнить, служанки во дворце, дочери визирей и беев, во время войны с Сефевидами владетели захваченных земель, персы, пытались просунуть в его постель дочерей и внучек. Они игнорировали тот факт, что он женат на султанше династии. Их не смущал обычай, что султанши единственные у своих мужей. Осман ни разу не поддался соблазну, хотя поход на Сефевидов длился шесть лет, а после штурма вражеских владений каждый, кто участвовал в бою, имел право взять любую из женщин врага в наложницы. Таков обычай. Но Осман-паша ни разу им не воспользовался, в отличии от султана Мехмеда. Повелитель любил красивых женщин. К счастью, ни одна из девиц от него не понесла. Из того похода падишах привёз только Райхан Ханум, у которой не отнял свободу и сделал не просто наложницей, а женой. Но в этом был свой расчёт. Весьма умный, чтобы усмирить Сефевидскую знать. — Кто же будет править Коньей и Амасьей? — спросил напоследок Осман-паша у государя. — Конью я отдам Джихангиру, Амасью — Орхану, — промолвил султан Мехмед. — Но всему свое время. Для начала они должны вырасти и набраться ума. Джихангиру явно его не хватает. — Он по-прежнему скверно себя ведет? — поинтересовался Осман. Повелитель кивнул. Мальчишку сильно избаловали из-за смерти матери, все жалели бедного сироту, и теперь он не ведал отказа ни в чем и видел в Повелителе только отца. Отца, а не падишаха и господина. Шехзаде Джихангир однажды превзойдёт по выходкам шехзаде Махмуда. В этом великий визирь был уверен, но он не смел ни с кем делиться мнением. — Ты получил приглашение от Девриша на ужин? — спросил султан Мехмед Хан. Дервиш-паша, став членом совета, пытался наладить связи в Императорском Совете. Он был женат на племяннице султана Мехмеда и пользовался его доверием. Возможно, однажды он дослужится до поста Великого визиря. Осман-паша считал, что Дервиш этого достоин. Он доказал свою преданность. И не раз. — Да, — ответил Осман-паша. — Получил, но, вероятно, отклоню приглашение. — Отчего же? — поинтересовался государь, внимательно глядя на визиря. — Не хочу оставлять Айлин, — помрачнел Осман-паша. Его жена вновь была беременна, и в этот раз ее мучила дурнота да такая, что лекарь запретил госпоже покидать постель. Ее мутило от запахов, даже аромат любимых блюд вызывал приступ дурноты. — Я отправлю личного лекаря, который в свое время помог Халиме Султан. Дай Аллах, он сможет помочь Айлин, — сказал султан Мехмед, и Осман в знак признательности склонил голову. — Благодарю, мой Повелитель, — с почтением промолвил он. После чего был вынужден откланяться. Его ждали дома. Поцеловав руку господина, великий визирь покинул главные покои дворца Топкапы. Выйдя в коридор, он так и замер, увидев Хандан Султан, которую визирь сперва не узнал, настолько сильно она изменилась. Некогда первая красавица гарема теперь напоминала безумную старуху. — Султанша, — Осман-паша поклонился госпоже, которая никак не отреагировала на его слова. Она стояла у стены и глядела болезненным взором на двери султанских покоев, у которых стояла стража. — Повелитель занят, госпожа. Она снова не отреагировала. — Султан Мехмед занят, — промолвил он, и Хандан Султан вздрогнула и моргнула. Только после этого она сфокусировала взор на визире. — Мне надо его увидеть, — зябко поежась, промолвила госпожа тихо-тихо, на грани слышимости. Осман-паша окинул взором ее хрупкую фигурку и нахмурился. В коридорах царил холод, она пришла к покоям господина босиком и в лёгком платье. Волосы ее были собраны в потрепанную на вид косу. Где ее слуги? Хандан Султан была в опале, и Повелитель не желал ее видеть. Да, после ссылки он несколько недель звал ее к себе и делил с ней ложе, но в последний месяц снова отдалился. И это, вероятно, ввергало ее в отчаянье. Решив, что это не его дело, Осман-паша позвал Хасана-агу, хранителя покоев. В конце концов за опочивальню господина отвечал он. Когда Осман-паша, наконец, преступил порог родного дворца, царила глубокая ночь. Снова пошел снег и поднялся ветер, но под сводами родного дворца, в котором он был счастлив уже двадцать лет, было тепло и уютно. Его встретили дети, которые с радостными воплями кинулись к нему навстречу и принялись обнимать со всех сторон. Их не смущал снег, что блестел на меховых отворотах его кафтана, не смущал холод его рук. — Отец, я написал стих! — восторженно сказал Рустем, старший сын и наследник Османа-паши. — И я, и я! — перебивая брата, кричала Михримах Султан, названная в честь знаменитой бабушки, матери Османа-паши. — Буду рад послушать ваши стихи, мой драгоценные, — мягко отозвался великий визирь, поочерёдно поцеловав детей. — А чем ты занималась, Хатидже? — спросил Осман-паша у младшей дочери. — Я расписывала тарелки, — улыбнулась смущённо девочка, теребя золотой пояс на платье. Хатидже росла застенчивой и тихой, о чем сильно беспокоилась Айлин. — Где Муса? — спросил Осман-паша, расстёгивая верхнюю одежду, чтобы отдать ее в руки служанки. — Няня увела его в детскую, он устал за день, — отозвалась Хюмашах Султан, самый старший ребёнок визиря. Самый старший и, что уж скрывать, самый любимый. Хюмашах выросла в чудесную юную девушку, похожую больше на отца. Она была воспитанной, тихой, скромной, любила легенды и сказки, большую часть свободного времени проводила в своих покоях, за чтением книг, которыми Осман-паша снабжал дочь. Он не жалел средств на детей и любил их всем сердцем, хоть и не всегда имел возможность быть рядом с ними. Глядя в серые глаза дочери, великий визирь уповал, что судьба у нее будет светлой. Осман надеялся, что не ошибся в выборе мужа для Хюмашах Султан. Умай-бей вроде бы был достойным молодым человеком. Умный, образованный, он хорошо проявил себя на должности санджак-бея. Фюлаге-паша ввёл его в Императорский Совет в качестве секретаря, что одобрил падишах. Хюмашах велела брату и сестрам отойти, их отец устал. Няня тут же увела детей в детскую. — Вы снова пропустили ужин, отец, — поджала губы Хюмашах, которая с детства не любила перемены. Теперь же мир их перевернулся. После того, как Осман стал великим визирем, на него свалилось еще больше работы. Часто он задерживался в Топкапы, что очень не нравилось домочадцам. И, если Айлин, будучи взрослой женщиной, все понимала, то дети злились. Особенно, если он пропускал ужины. После отъезда Нурбану Хюмашах еще больше замкнулась в себе, а новая беременность матери семейства, на этот раз сложная, еще больше внесла разлад в дом. — Государственные дела, — пожал плечами Осман-паша. — Вы, я надеюсь, поужинали? — спросил мужчина, подойдя к старшей дочери ближе. Хюмашах была хрупкой и невысокой, как мать. Но Айлин обладала крепким телосложением из-за тренировок с мечом и луком. Хюмашах же тяжелее книги в руках ничего не держала. — Да, отец, — ответила султанша, глядя серыми глазами на родителя. — Умай-бей сегодня передал мне записку, — промолвила она вдруг, и на щеках ее проступил стыдливый румянец. Было заметно, что жених очень ей нравился. — И что в ней? — спросил паша с интересом. От мысли, что придётся отдать дочь кому-то чужому, у него все в груди сжималось от гнева. Но таков цикл жизни. Дети вырастают, покидают родное гнездо, чтобы создать собственную семью. — Он написал, что вот-вот в столицу прибудет его кузина, Рафия Султан, и он хотел бы, чтобы я составила ей компанию, — сообщила Хюмашах Султан. Рафия, очевидно, невеста Девлета-паши, который ныне корчил из себя оскорбленную добродетель. Нечестивец посмел заявить Осману-паше, что падишах его не ценит и обманул. Видите ли ему сперва обещали слутанскую дочь, а потом подсунули Нурбану Султан. Но и с ней брак не сложился, и теперь его невеста девушка, имеющая сомнительное родство с правящей династией. Осман тогда поинтересовался, кто бы его устроил, уж не на маленьких дочерей Повелителя Девлет-паша намекал. Но, к счастью, паша прикусил язык. Амаль Султан и Ягмур Султан слишком малы для браков. — Я не против, Хюмашах, но будь осторожна, — промолвил великий визирь. — Многие мечтают о моем месте в совете, проклинают мою удачу и жаждут моего падения. Мало говори, но много слушай. — Я помню, отец, — улыбнулась Хюмашах Султан, которую они с Айлин оберегали от всех бед. Осман уповал, что семья Фюлаге-паши станет ему верной опорой в делах, а не врагами. Если они окажутся по разные стороны баррикад, то Хюмашах станет рычагом для давления. Заложницей. — Матушка снова отказалась от ужина, — помедлив, поделилась девушка. Видимо, Айлин запретила ей гвоорить правду, но страх за мать пересилил. — Я поговорю с ней. — заверил дочь Осман-паша и, поцеловав султаншу в лоб, поспешил на второй этаж дворца, где располагались супружеские покои. Опочивальня встретила Османа-пашу запахом отваров и снадобий. Он вдохнул и выдохнул через рот, пытаясь привыкнуть к запаху. Нужно бы проветрить помещение. Но слишком холодно на улице, как бы Айлин не простыла. Со стороны постели послышался шорох. Айлин Султан с трудом приняла сидячее положение, и Осман улыбнулся, увидев жену. Шестая беременность давалась ей с трудом. Ее постоянно тошнило, пища долго не задерживалась в теле госпожи. — Ты задержался, — тихо от слабости промолвила госпожа, чей голос обычно был звонок. — Прости, было много дел, — склонил голову великий визирь, садясь на край кровати. Он бережно взял жену за руку и поцеловал тыльную сторону ладони. — Ты прекрасна, как и всегда. Айлин Султан невесело усмехнулась, и поморщилась. — Что-то не так? — забеспокоился Осман-паша. Султанша отмахнулась. — Все хорошо. Мне лучше, — отозвалась его жена, но в этом вся Айлин. Если ей было плохо, она не могла в этом признаться. Осман помнил, как его жена переживала смерти братьев и отца: замкнулась в себе и молчала, угрюмо глядя на мир. Так же она перенесла смерти сестер, Хатидже и Раны. От некогда большой семьи осталась одна Айлин Султан. Михрумах Султан, эту несносную и жестокую к собственным детям женщину, Осман в расчёт не брал. — Ты мне врешь, дорогая жена, — сказал Осман-паша, нежно поглаживая жену по руке. — Мне приснился сон, Осман, — вдруг сказала Айлин, обратив на визиря мрачный взор карих глаз. Паша кивнул, давая понять, что внемлет ее словам. — Мне снились отец, братья и сестры. Они зовут меня к себе. Это моя последняя зима. Этого ребёнок — моя погибель. В груди у Османа-паши все заледенело от ужаса. — Это всего лишь сон, — стиснув ладонь жены в своей руке, промолвил он. Нет, он никому ее не отдаст. Они были вместе двадцать лет, а ему все равно было мало ее. — Я знаю, что он сбудется. Чувствую, — вдруг всхлипнула султанша и поморщилась. — Мне больно, Осман. Паша опомнился. Он в безумном страхе слишком сильно сжал руку жены. Мужчина разжал пальцы. Айлин прижала руку к груди и прикрыла глаза. — Дожить бы до свадьбы Хюмашах… — Ты будешь жить, и плевать на дурные предзнаменования, — вскрикнул визирь и вскочил на ноги. Что это нашло на Айлин? Она всегда была сильной и стойкой. Почему у нее такой вид, слвоно она сдалась? Нужно найти лекарей, самых лучших в империи, чтобы они днём и ночью следили за султаншей и были начеку. А если они упустят из виду опасность, и сон Айлин сбудется, Осман уничтожит и этих лекарей и их семьи.

Дворец Касима-паши.

— Как он? — раздался за спиной голос мужа. Ханзаде вздрогнула и повернула голову к источнику звука. Касим-паша прислонился плечом к дверному косяку. Сейчас, когда на нем не было богато расшитого золотом и драгоценными камнями кафтана и чалмы, он выглядел самым обычным мужчиной. — Жар не спадает, — едва слышно, чтобы не потревожить сон сына, только-только уснувшего после долгой истерики, сказала Ханзаде. — Как девочки? — Они здоровы, — ответил Касим-паша. — Уснули только после пятой сказки. — Этим они в меня, — усмехнулась с грустью Ханзаде Султан. — Я тоже долго не могла отпустить отца, когда он приходил почитать нам с Османом на ночь. Постоянно просила новую историю. Отец знал их множество, — с грусть промолвила госпожа. После выходки Махмуда и Нурбану, точнее попытки Ханздае утаить правду, Повелитель высказал недовольство ей. Он был зол и разочарован в ней. Ханзаде видела это в его глазах, и мысль, что она расстроила отца больно ранила госпожу. — Не ожидал от тебя подобного, Ханзаде, — сказал тогда султан Мехмед, глядя с разочарованием на султаншу, его любимицу. Ханзаде всегда была любима им, так любима, как никто другой. И она его предала ради брата. — Думал, что хотя бы тебе могу полностью доверять. — Отец, я… — начала было султанша, но осеклась. Впервые в жизни она не знала, что ей сказать, не знала, как оправдаться. Да она впервые пыталась оправдаться перед отцом! Султан Мехмед покачал головой, поджав губы. Плечи его поникли, словно на них свалился очередной груз предательства. Но она его не предавала! Она пыталась защитить глупого брата! — Возвращайся в свой дворец, султанша, я не желаю тебя видеть, — промолвил человек, которого Ханзаде всем сердцем любила и который любил ее. Госпожа вздрогнула всем телом и, сжавшись, побрела прочь из покоев. Ей показалось, что отец рывком выдернул из нее стальной стержень. На плечи свалилась непосильная ноша. Уже в коридоре Ханзаде пошатнулась и прислонилась плечом к стене, чувствуя, как из ее груди рвутся рыдания, а глаза увлажняются. Она так давно не плакала. Восемь лет как. Кое-как взяв себя в руки султанша вернулась в свой дворец и заперлась одна в покоях, чтобы в таком разбитым состоянии ее никто не видел. С того дня прошло несколько недель. Махмуд получил свое наказание, как и глупышка Нурбану. Ханзаде отчасти понимала ее. Она тоже сделала бы все, чтобы защитить Рамиля-агу от казни. Мысли о Рамиле по-прежнему причиняли госпоже боль. Она до сих пор хранила его стихи и записки. В своих покоях, у окна, в дыре под половицей. Это было опасно, но она не могла иначе. Не могла уничтожить последнюю нить, что связывала ее с этим человеком. Султан Мехмед относился к дочери так же хорошо. На первый взгляд. Но Ханзаде чувствовала трещину между ними. Ей было страшно, что отец отдалиться, что она потеряет второго родителя. Ханзаде жила ради детей, упивалась материнством, словно оно могло заполнить пустоту в её душе. Пока султан отдалил от себя ее, место любимицы отца внезапно заняла Ягмур Султан. Она приходила к родителю и часами по вечерам сидела с ним, наблюдала за его работой. Ханзаде пыталась уюбедить себя, что одинадцатилетней девочке отцовская забота и любовь нужнее, чем ей. Но замашки собственника никак не уходили. — Ты так и не поужинала по словам служанки, — сказал Касим-паша, подходя к жене. Он положил руки на плечи Ханзаде, но та даже не обратила внимания. Она отвернулась к сыну. Так, когда она не видела, кто ее касается, можно было представить, что это Рамиль. — Нет, кусок в горло не лезет, — сказала султанша. — Пойдем, моя госпожа, за Абдуллой присмотрят. — Нихаль, смотри за ним в оба. Если с моим сыном что-то случится, отрублю голову, — сказала Ханзаде, взглянув на служанку, сидящую в уголке опочивальни. Та взвилась на ноги и склонилась в поклоне, сжимая руки в кулачки. Во время ужина Ханздае не проронила ни слова, размышляя о своём. Она то и дело думала об отце, о том, как убрать раскол в их отношениях, думала о брате, что жил в далёкой Манисе… Хотела бы она навестить его. Шехзаде Осман, которому Ханзаде написала обо всем, что произошло в столице, уже знал обо всем, что натворил его младший брат. Ханзаде почему-то даже не удивилась. У шехзаде Османа была своя шпионская сеть в столице, все нити от которой находились в его руках. Это не могло не радовать. Осман был достаточно умен и хитер. «Повелитель дорожит тобой, моя драгоценная сестра. Нет на свете человека, столь любимого им. Прояви терпение и докажи преданность», — писал брат. Еще он написал о новой беременности Сафиназ-хатун и уповал, что на этот раз наложница подарит ему столь желанного сына. Ханзаде Султан была рада за брату и бывшую служанку, но временами полнилась завистью. Почему брат знает прелести взаимной любви, а она нет? Но Ханзаде быстро давила в себе эту обиду, копила ее. В конце концов не обстоятельства сделали ее женой Касима-паши, а ее личный выбор. Отец никогда бы силой не выдал ее замуж. Он слишком сильно ее любил, впрочем, как и других дочерей. Дильруба стала женой Давуда-паши только потому, что решила до конца бороться за сове счастье и сама призналась отцу во всем. Не стала ждать у моря погоды. И правильно. Асхан повезло, что Дефне Султан выбрала ей в мужья хорошего и благородного человека. Ибрагим-паша любил Асхан, это было заметно. Он смотрел на нее так, словно она — величайшее сокровище мира. Да и сама султанша глядела на мужа так же. Амаль и Ягмур тоже ждут браки по любви. В этом Ханзаде почему-то не сомневалась. Ягмур уж точно своего не упустит, она слишком сильна характером, слишком непокорна и за детским личном скрывалась неистовая воля к жизни. Такой характер, как у Ягмур, нельзя подчинить, его можно лишь сломать. Ханзаде молилась, чтобы этого никогда не произошло. Да, сейчас ее сестрёнка вышивала, занималась музыкой, позволяла заплетать свои волосы и проводила много времени с матерью, но Ханзаде задавалась вопросом надолго ли ее хватит? — Во все постоялые дома на пути из Манисы в столицу привезли новых лошадей. Самых сильных, выносливых и быстрых, — вдруг сказал Касим-паша, выдернув Ханзаде из размышлений. Она вздрогнула и поёжилась под его пристальным взглядом. В столовой было прохладно, а она только в платье. Нужно бы приказать слугам разжечь дополнительные жаровни. — Дай Аллах, они не скоро понадобятся, — промолвила султанша негромко, отпивая щербет из кубка. Ей хотелось выпить вина. Но она дочь халифа, правоверная мусульманка, как и ее муж. В их доме вино было редким. Касим не любил этот напиток. Предпочитал щербет или айран. Ханзаде же все чаще и чаще хотела забыться. — Аминь, — промолвил Касим-паша. В этот момент двери приоткрылись и показался верный евнух, служащий Касиму-паше уже много лет. Альхам-ага был высоким и худощавым, лицо его было исчерчено шрамами, похожими на шрамы Мехрибан Султан. Касим задержал на Альхаме-аге недолгий взгляд, после чего жестом подозвал его к себе. Евнух, горбясь, приблизился. Ходил он бесшумно, и отличался молчаливостью да так, что Ханзаде в первые месяцы брака думала, что тот лишён языка. Евнух передал паше что-то маленькое и незначительно, султанша прищурилась и нахмурилась. Касим-паша под пристальным взором жены и слуги развернул послание и прочитал, после чего поджал губы. — Пусть продолжают, рано или поздно он выдаст себя, — сказал паша слуге, и тот, забрав записку, удалился прочь. — Что это было? — спросила Ханзаде с интересом. Касим поднял на нее взор карих глаз и усмехнулся в бороду. — Пытаюсь вывести хитреца на чистую воду, — промолвил он негромко. Ханздае со звоном отложила приборы и вздохнула. Она поняла, о ком шла речь. — Ты уже год пытаешься что-то на него нарыть. Уличить в измене, — сказала она с сомнением в голосе. — Но Ибрагим чист. Признай, что ошибся. — Я кожей чувствую, что он наш враг, — покачал головой паша. — Потому что поддерживает жену, а Асхан больше любит Ферхата, чем кого-либо, поэтому ты считаешь Ибрагима врагом, — сказала Ханзаде Султан спокойно. Ей казалось, что муж зря тратит время. Уж лучше бы он нашёл тех, кто распускает гнусные сплети о мужском бессилии Османа или же о том, что султан Мехмед проклят. — Он не просто враг, а самый настоящий предатель. Такие змеи, как Ибрагим, разрушат империю, — возразил упрямо Касим. Да, временами ее спуруг был таков. Ханзаде уставала от споров с ним. — Без доказательств твои слова — вздор и клевета, — усмехнулась Ханзаде Султан. — Дай мне время, — поджал губы Касим-паша, снова отпивая из кубка. Он хотел продолжить трапезу, но не успел, поскольку их покой снова потревожил Альхам-ага. — Что еще? — Случилась беда. Весть только что пришла из султанского дворца, — промолвил слуга, глядя в глаза паши. — Что с отцом? — взволнованно спросила Ханзаде первое, что пришло ей в голову. Сердце сжал стальной кулак, султанша взвилась на ноги, едва не уронив стол. — С Повелителем все в порядке. Он и прислал весть, — сказал Альхам-ага, томя супругов неизвестностью. — Хандан Султан попыталась убить себя. В голове султанши пронеслись слова Райхан Султан о том, что Хандан в таком состоянии, что не сегодня так завтра наложит на себя руки. Но какое ей дело до этой глупой женщины? — Шехзаде, — вскрикнул сдавленно Касим-паша, поднимаясь на ноги. — Джихангир, должно быть, вне себя от горя. — Проклятье! — вскрикнула Ханзаде. О брате она не сразу подумала, а он же так привязан к Хандан. Только бы она выжила. Только бы выжила. Ханзаде не хотела, чтобы ее брат второй раз остался без матери. — Вели седлать лошадей, — приказал Касим-паша. — Мы отправляемся в Топкапы.

Стамбул. Дворец Дервиша Мехмеда-паши.

— Вы так и будете смотреть на меня? — спросила грубовато Альмас Султан, сидящая за столом. Она была облачена в голубое платье, щедро расшитое золотом. Положение Дервиша при дворе открывало ей путь к роскоши и богатству. Должно быть, в Старом дворце, где Альмас прозябала вместе с приёмной матерью, одежды ее были победнее. Теперь, дорвавшись до золота, Альмас обвешивалась им от макушки до пят. Она в избытке надевала браслеты и подвески. Платья ее были расшиты золотом и самоцветами, короны крайне вычурны. Как скромная и сдержанная Дениз могла воспитать такую женщину? Как верная и преданная Дениз могла вырастить потаскуху и предательницу? — От сияния ваших одежд слепит глаза, — промолвил Дервиш, сжав в руке кубок да так, что его пальцы побелели. О, как же ему хотелось сжать пальцы на тонкой шее неверной жены. За год брака Альмас стала ему ненавистна. Глупая, никчёмная, импульсивная и дикая, она считала себя центром всего мира, вечно всем была недовольна. Приезд в столицу и рождение султанзаде Искандера, который был Дервиша скорее ключом к власти и богатству, а не сыном, не изменило гнилую натуру Альмас. Дервиш был уверен в своих силах, он и подумать не мог, что султанша династии посмеет бросить тень на честь всей династии. О, как же он ошибся в ней, считая, что соплячку стоит просто сильно напугать, чтобы она стала покорной женой и матерью. — Для чего мы тут? — спросил с раздражением Дервиш, спешившись с коня. Впереди виднелся квартал бедняков, пропахший безысходностью и нищетой. Когда-то, кажется в такой далёкой уже жизни, Дервиш влачил свое жалкое и голодное существование в подобном месте. Но ему повезло встретить Соколлу Мехмеда-пашу на своем пути, повезло ли? Теперь у Дервиша было все. Почти все, но не было свободы, а его связали по рукам и ногам. И кто? Мальчишка… Вот и теперь его надзиратель и кукловод, мальчишка вдвое младше, спешился с коня и подошёл к нему, похлопал его по плечу, словно брата и друга. О, как же Дервишу хотелось перерезать мерзавцу глотку или хотя бы набить смазливую морду. — Пойдём, мой верный друг, — сказал с озорной улыбкой Умай-бей, с такой же улыбкой шехзаде Ахмед замышлял шалость. Дервиш поморщился при мыслях об этом ребёнке. — Ты сам все увидишь, — подмигнул ему Умай, отчего в его глазах блеснул лукавый огонек. Да чтоб он провалился, мерзавец! Дервиш покосился на охрану Умая, который настоял на том, чтобы паша не брал своих людей. Все карты были в руках этого щенка, поэтому Дервиш подчинился. Любое его неосторожное действие, любой намёк на бунт, приведёт к невообразимым последствиям. Меч был занесён над головой паши, и над головами Хандан и ее сына. Если падишаху намекнут на неверность жены, он ее точно не пожалеет, не поверит в ее невиновность. Султан Мехмед давно ищет причину, чтобы уничтожить жену. Он воспользуется случаем. А с неверной матерью обычно казнили и детей, чтобы сохранить чистоту избранной Всевышним династии. Дервиш позволил Умаю повести себя за собой. Мальчишка радовался, как ребёнок, как охотник, загоняющий дичь. Он шёл чуть впереди по узкой улице. Камни дорожки были покрыты грязью, было довольно скользко. Быть может толкнуть мерзавца, когда дорожка пойдёт чуть вниз. Толкнуть да так, чтобы шантажист упал и разбил голову. Но нет, слишком опасно. Фюлаге-паша кожу с него сойдет за убийство сына. Да и охрана его прирежет на месте. Умай тем временем вышел к небольшому одноэтажному домику, старому, ветхому и покосившемуся. — Эти глупцы хоть и занавесили окно, но оставили щель, — ухмыльнулся Умай и указал на заколоченное окно. — Что там? — спросил Дервиш, хмурясь. — Иди и смотри, — с весёлостью в голосе молвил Умай. Дервиш, думая, что ему надоели игры этого мальчишки, решил поскорее избавиться от его общества. Подошел к окну, встал на цыпочки и заглянул в этот дом. От увиденного кровь закипела в жилах. В бедном, почти лишенном мебели помещении, стояли двое. Молодой мужчина с темными волосами, облаченный в пыльные одежды… Но Дервишу было плевать на внешность молодого мужчины. Гораздо важнее было то, с кем он обжимался, кого целовал, забыв обо всем на свете. Альмас… Его жена, только недавно родившая ему сына. Вместо того, чтобы заботиться о доме и о ребёнке, эта дрянь обжималась с любовником. Дервиш, глядя на то, как предательница-жена прижимается к телу любовника, ощущал ярость, сила которой могла испепелить мир. Он рефлекторно положил руку на рукоять меча в ножнах, но тут же его схватили за руку. — Нет, — промолвил решительно и серьёзно Умай-бей, и Дервиш даже не удивился в перемене его настроения. — Нет. — Я убью их, — процедил злобно мужчина, привыкший владеть. Жена принадлежит мужу, жена обязана быть верной и преданной, а Альмас предавалась греху совсем рядом. Стоит только ворваться в дом и убить предательницу и ее любовника. — Не сейчас, — с нажимом, глядя в его взбешённые глаза, сказал Умай. — Она член династии. Он тоже. — Тоже? — переспросил Дервиш. Мужчину, с которым обжималась Альмас, он не видел и не знал. Да, Мехмед-паша ведал, что у Амльмас был возлюбленный, янычар вроде бы. Но верил, что она не рискнёт всем, побоится гнева Всевышнего. Неверных жен закидывали камнями или же сажали в мешок с кошкой и топили в Босфоре. — Шехзаде Сулейман, племянник Повелителя, любовник вашей жены. Если в открытую нападёшь на него, вызовешь гнев падишаха. Оно тебе надо? — говорил Умай-бей, хранивший спокойствие. Это же не его жена грешила в стенах убогого домика в райне бедняков. — Зачем ты привел меня сюда? — спросил Дервиш хрипло. Гнев тлел в груди. Он уже думал о том, как избавиться от жены. Как отомстит. — Чтобы ты увидел тех, кто тебя предал, — сказал Умай-бей. — Увидел и понял, на кого можно сбросить вину за свои деяния. В тот день Дервиш вернулся в свой дворец, переполненный яростью. Ему хотелось сомкнуть руки на шее жены, которая лгала ему. Как долго это продолжалось? Месяц? Два? И был ли Искандер его сыном? Но Альмас в брачную ночь была невинной, простыни окрасились кровью после первого соития. Затем они отбыли в Алеппо. Шехзаде Сулейман не мог покинуть столицу, за ним следили люди султана. Видимо, плохо следили, раз он умудрился спутаться с Альмас. Предательница-жена вернулась во дворец вечером, излишне довольная жизнью. Глаза ее светились. — Как провели время с тётушкой? — спросил Дервиш едко, имея ввиду Михрумах Султан, к которой якобы ездила султанша. Михрумах жила в городе. — Мы прекрасно провели время, — улыбнулась Альмас с налётом безумия в глазах. Это было две недели назад. Все эти дни Дервиш боролся с желанием удавить жену во сне, а еще лучше, чтобы она видела его и боялась, понимала всю свою глупость. Он хотел видеть, как жизнь утекает из ее тела. Но нельзя. Нельзя привлекать внимание султана Мехмеда, когда на него готовилось покушение. Только беда в том, что в стенах султанского дворца невозможно осуществить замысел. После стольких покушений, а за год их было три или четыре, султан Мехмед значительно усилил охрану. Всю его еду пробовали перед тем, как она попадала членам семьи государя и ему на стол. Покушение в стенах султанского дворца гиблое дело. Значит, нужно действовать вне дворца. Дервиш решил рискнуть всем и осуществить задуманное в под своей сенью. Для отвода глаз он хотел отравить самого себя, только перед этим Дервиш примет противоядие, и доза яда будет маленькая. Он вызовет симптомы отравления, но не смерть. Падишаху должно меньше повезти. В конце концов у него не девять жизне, а лишь одна. Теперь у него были те, на кого можно спихнуть вину. Дервиш нашёл письма предательницы жены. Она была так глупа, что хранила их в своих покоях. Султан умрёт, а для сыщиков будет готова версия: Альмас Султан сговорилась с любовником, шехзаде Сулейманом, убить правителя и сбежать. Дервиш не причём, он пострадавшая сторона, которой больше повезло, чем Повелителю. Осталось дождаться ужина, на который Дервиш пригласил членов Императорского Совета и государя. Совсем скоро он выполнит волю Фюлаге-паши, а заодно освободит Хандан Султан от тирана. Осталось только придумать, как вывести из-под удара шехзаде Ахмеда. — За твое здоровье, жена, — промолвил Дервиш, подняв кубок с щербетом. — Дай Аллах, мы будем счастливы. — Аминь, — сказала султанша, хмурясь. Она не понимала, почему Дервиш так изменился. Он, узнав об ее неверности, перестал к ней приходить ночами. Султанша стала ему омерзительна, хотя в отношении Инас таких мыслей не возникало. Умай передавал Дервишу письма от наложницы, Инас говорила, что с ней и сыном хорошо обращаются, просила поскорее вызволить их из плена. Девриш же не знал, как им помочь. На Инас ему было плевать, а жизнь Мурада висела на волоске каждый день. Если Дервиш промахнётся, мурада убьют.

Османская Империя. Декабрь 1603 года. Стамбул.

— Бахарназ беременна, — промолвил его брат то, чего Шахин меньше всего хотел услышать. Он замер, сидя за столом. Смотрел на текст в книге, но не видел его. Все смазалось. — Вы в своем уме? — спросил Шахин. Все его планы рушились. И рушились из-за брата, которого Шахин поклялся сделать крымским ханом. Для начала Мехмед связью с Бахарназ Султан подвергал их всех смертельной опасности. Затем брат заключил с султаншей брак, позабыв, что должен жениться на дочери черкесского князя, Кимзаде. Теперь это. — Мы муж и жена, — возразил Мехмед, проходя к столу брата. Шахин тяжело вдохнул и выдохнул. — Вы глупцы, — возразил мужчина, покачав головой. — Пока я плету интриги, чтобы наши враги пали, ты делаешь все, чтобы нас удавили шелковыми шнурками. — Я не хочу никому мстить, Шахин, — вдруг сказал Мехмед, глядя на брата со снисхождением. Шахин ощутил ярость. Нет, он никому не позволит нарушить его планы. Никому. Даже брату. Столько сил ханзаде приложил к осуществлению задуманного, столько времени. — Я хочу спокойно воспитывать сына или дочь, жить с Бахарназ, как обычные люди. Отец хотел бы этого для нас. — Ты бредишь, — рывкнул Шахин, вскочив на ноги да так, что едва не опрокинул стол. — Когда ты женился, я принял это. Мы же братья. Но теперь… — Не смей причинять вред моей жене, — снова повторил Мехмед, когда взбешённый Шахин подошёл к нему. Его с детства неистово бесило благородство брата и его святость. Принципы ничто, когда на кону жизни близких. Принципы и высокие идеалы не спасли Саадета Гирея, их отца от яда Газы Гирея, родного брата. Принципы не помогли Девлету. — Я не хочу с тобой говорить, — пытаясь сдержать гнев, процедил Шахин Гирей. — Уходи. Брат развернулся и ушёл, словно Шахин был ему чужим человеком. Просто ушёл, не сказав ни слова. Женщина проложила между ними раскол. Кто бы мог подумать. Горькая усмешка коснулась губ Шахина. Он повзал слугу и велел принести ему вино. Так хотелось успокоиться и забыться. Так хотелось покоя. Вино в покои принесла Фирдаус, облачённая в откровенное тёмно-красное платье, подчёркивающее изгибы ее женственной фигуры. Красный очень шёл к ее карие глазам и чёрным волосам. — Могу ли я чем-то вам помочь, ханзаде? — спросила Фирдаус, проходя в опочивальню, соблазнительно покачивая бёдрами. Шахин к ее приходу более менее остыл и теперь восседал с мрачным видом на тахте. — Налей мне вина и садись, — велел он властно, указав на подушку подле своих ног. Фирдаус отнесла поднос к столику и наполнила кубок красной жидкостью, после этого подала его Шахину. — Достань что-то, что поможет скинуть дитя, — велел он. — Но нужно, чтобы снадобье действовало не сразу, а постепенно. — Как пожелаете, — покорно отозвалась Фирдаус, садясь на подушку у ног Шахина. — Вы уверены, что девчонке можно доверять? — спросила немного погодя Фирдаус. Девочнкой она называла Альмас Султан, которая была даже старше Фирдаус. — Она все сделает, как надо, — заключил Шахин. — Иначе ее возлюбленный пострадает. Люди на многое готовы во имя любви, не так ли? — Да, мой господин, — покорно отозвалась Фирдаус. Слишком уж покорно. Не похоже это на нее. К добру ли?