Перекрестки судеб

Дворец Дервиша Мехмеда-паши. Османская Империя.

      Ее муж пребывал в скверном расположении духа вот уже несколько дней. Да, Альмас плохо его знала да и не хотела узнать лучше. Их брак — чудовищная ошибка, не более того. А сам Дервиш ужасный и гадкий человек, лишенный жалости и сострадания. Он никогда не понимал Альмас да и не хотел понять. Для него она просто источник власти и богатства, не более того. Альмас знала об этом. Знала она и о том, что Дервиш от нее не избавиться, не убьет, не подымет руку. Она султанша династии, и ее происхождение — это щит.       Но легче от этого не становилось. Да, после рождения сына муж ее не замечал, и Альмас была предоставлена сама себе. Она тратила золото на новые ткани и наряды, на драгоценности, силясь утолить свою жажду.       Однако богатство не могло даровать ей покоя и счастья. Источником этих чувств для нее, как и прежде, был Сулейман. Напрасно она ожидала, что ее шехзаде за год разлуки остынет к ней. Напрасно. Он, как и прежде, любил ее. Стоило Альмас увидеть его, заглянуть в его тёмные, глубокие глаза, как она мгновенно все поняла. Он любил ее. Даже новая наложница, выбранная Эмине-хатун, не смогла вытеснить ее, Альмас, из сердца Сулеймана. Данный факт наполнял жизнь султанши смыслом. Она была почти счастлива. Почти.       Сулейман смог найти место для их тайных встреч, на окраине города, недалеко от рынка, в трущобах. Да, домик был мал и убог, но под его сенью Альмас была счастлива, как никогда. Сперва они только целовались, но однажды Альмас перешла черту, запустив руку в бриджи возлюбленного. Сулейман сперва пытался отстраниться, воззвать к здравомыслию, говорил, что им нельзя так рисковать. Переходить черту.       — Мы уже ее перешли, мой любимый, — произнесла тогда Альмас, лаская руками его достоинство. Сулейман блаженно прикрыл глаза и застонал.       — Это грех, — цепляясь за совесть и долг, сипло произнёс он.       — Любовь не может быть грехом, — сказала Альмас, целуя Сулеймана в губы. Она поудмала, что трусость ему не к лицу, но очень скоро эта мысль покинула ее голову. Они стали близки, как мужчина и женщина.       Некоторое время Альмас наивно думала, что их тайна никому не известна. Да, она вздрагивала от каждого шороха, боялась мужа пуще прежнего. Страх разоблачения делал ее покорной женой, услужливой.       Но все изменилось, когда султанша получила записку от некой Фирдаус, которая представилась знакомой Сулеймана, наложницей Шахина Гирея. Братьев Гиреев Альмас знала с рассказов Сулеймана, который считал их друзьями и по-своему ценил. Фирдаус назначила встречу на рынке, и Альмас решила встретиться с ней, понять, что той известно.       Фирдаус оказалась красивой молодой женщиной с иссиня-черными волосами и карими глазами, похожими на глаза напуганной лани. Но внешность была обманчива. Фирдаус знала о тайне Альмас, и сказала, что может помочь ей стать свободной, освободиться от уз ненавистного брака и быть с любимым мужчиной, ничего не боясь. Пожалуй, жить свободно, любить и быть любимой было главным желанием Альмас. Только Сулейман ее понимал, только Сулейман ее ценил.       — Вы не сможете быть вместе с шехзаде, пока жив султан Мехмед, — сказала Фирдаус, наклонившись к замершей Альмас. — Но, если Повелителя не станет, вы с шехзаде сможете сбежать и быть вместе, — говорила она, проникновенно глядя тёмными глазами в очи Альмас.       Альмас сперва отказалась брать грех на душу. Но предложение крымчанки было до того заманчивым… В конце концов сколько раз, засыпая рядом с мужем, Альмас мечтала о подобном? О том, что случилось бы, если бы падишаха не стало. Эти мысли ввергали ее в тоску, заставляли ненавидеть саму себя. Султан Мехмед, дядя Альмас, был к ней по-своему добр. Но именно он и его воля стояли между Альмас и Сулейманом.       Жажда любить и быть любимой, жажда обрести свободу, сводили с ума. Альмас становилось мало Сулеймана, мало их редких встреч. В конце концов чувства взяли веерх над разумом, и Альмас, встретившись с Фирдаус на рынке, взяла из ее рук флакон с ядом, предназначенным для султана Мехмеда.       Оставалось понять, как отравить того, кого охраняют лучшие воины мира. Явно не в стенах Топкапы, столь ненавистных ей. В главном дворце к падишаху не подобраться. Альмас не была глупой, чтоб осознать это.       К счастью, судьба ей благоволила. Дервиш решил показать свое влияние и устроить ужин в стенах своего дворца. Он пригласил и Повелителя. И Альмас в тайне этому радовалась, решив отравить султана во время этого ужина. В случае неудачи на нее никто и не подумает. Она всего лишь слабая женщина, племянница султана, а про ее отношения с Сулейманом никто не знает.       После того, как Повелитель умрёт, Альмас хотела бежать вместе с Сулейманом. Только вот любимого она об этом не предупредила еще. Голова султанши была занята иным: она думала в какой момент подлить яд в еду государя.       Альмас хотела поручить это Айсун-хатун, своей служанке, вот только однажды она увидела Айсун, выходящей из кабинета Дервиша-паши. Вывод напрашивался печальный: та, кому Альмас доверяла, предала ее и теперь следила за ней и докладывала о каждом ее шаге Дервишу.       Сперва Альмас хотела выгнать служанку, но потом, подумав, решила делать вид, что ничего не знает. Не станет Айсун, ее заменит кто-то другой. Как говорил Сулейман: «незаменимых людей не бывает».       То, что Айсун — враг, Альмас хотя бы знала. А нового врага она могла и не разоблачить по неопытности. Поэтому султанша решила действовать через вторую свою служанку, подкупила ее, чтобы хатун подлила отраву в кубок падишаха во время ужина. Да, опасно, да, могли заметить, но Фирдаус сказала, что яд подействует далеко не сразу. Возможно Повелителю станет дурно к утру, а к вечеру следующего дня он испустит дух. К этому моменту Альмас и Сулейман будут очень далеко.       План был несовершенен, полон недостатков, но Альмас верила, что ее любовь поможет преодолеть все трудности на пути. Ей оставалось только ждать ужина с замиранием сердца.       — Госпожа, к вам Дениз-хатун пожаловала, — вошла в опочивальню Альмас Айсун-хатун.       Альмас до прихода служанки перебирала в шкатулке драгоценности, чтобы унять тревогу, поджала губы. Айсун она презирала за измену. Что такого ей предложил Мехмед-паша? Золото, свободу или возможность выйти замуж?       — Передай ей, что я не хочу ее видеть, — сказала Альмас, которая все ещё не простила приёмной матери своё неудачное замужество.       — Но… Она же ваша матушка, — нашла в себе наглость возразить Айсун. — Будь моя мать жива…       — Но твоя мать мертва. Ее тело сожрали черви, — жёстко и резко ответила Альмас, не желая слушать бредни рабыни. Айсун поджала губы, подбородок ее задрожал, но она справилась с эмоциями.       — Я отвела ее в детскую, — сказала Айсун. — Она хотела увидеть внука.       Раздражение взметнулось в душе Альмас. О, как же она разозлилась. Да, рождение сына ничуть не радовало ее. Султанша не хотела быть матерью детей Дервиша, ничтожного раба. Сразу после родов она отдала Искандера кормилице, и не навещала его в детской. Ей был безразличен этот ребёнок.       — Мало ли что она хочет, — рыкнула Альмас и спешно вышла из покоев, направляясь в детскую, в которую прежде ни разу не ходила.       Войдя в просторное помещение, Альмас так и замерла, увидев склонившуюся над колыбелью Дениз. Сердце султанши болезненно сжалось.       — Здравствуй, Альмас, — сказала Дениз-хатун, подняв взор на султаншу, которая задрожала. — Ты не ответила ни на одно мое письмо.       — Не видела в этом смысла, — сказала Альмас, вскинув подбородок. — О чем можно говорить с предательницей?       Альмас почувствовала тень удовлетворения, заметив, как лицо Дениз, все еще красивое, исказилось от боли. Да, видимо, у нее сердце не из камня, как прежде думала Альмас.       — Я никогда тебя не предавала, — покачала головой Дениз.       — Зачем ты здесь? — спросила Альмас Султан злобно. Она не могла глядеть на Дениз, которая никогда ее не понимала и не принимала. Не давала быть собой, заставляла следовать правилам, вести себя прилично. Дениз все пыталась слепить из Альмас вторую Назлы. Но тщетно.       — Хотела увидеть тебя и внука, — вздохнула Дениз.       — Он не твой внук, — не удержалась от едкого замечания Альмас. — Твой внук умер вместе с Назлы.       — Не говори так, — покачала головой Дениз, подходя ближе к Альмас, которая поспешила обнять себя руками, словно защитить. — Ты моя дочь.       — Это не так. Моя мать — Альфия Султан, — сказала Альмас.       — Она тебя бросила, — отозвалась Дениз, вновь больно ранив девушку. На глаза Альмас Султан навернулись слезы. Она никогда не забывала, что в раннем детстве ее предали. — Какая мать способно оставить дитя?       «Я такая мать», — вдург осознала Альмас. Когда она планировала побег, она так и ни разу не вспомнила о сыне. Его словно не существовало. Но он-то был. Живой, теплый, дышащий.       «Я чудовище», — подумала султанша с ужасом. Но решимость убить султана и сбежать в ней это не погасило.       — Он так похож на Амира, — с болью в голосе сказала Дениз-хатун, покосившись на колыбель, в которой пыхтел Искандер. — У него серые глаза, как у тебя и у… него.       Не трудно было догадаться, о ком с такой болью и нежностью говорила Дениз. О своём муже и господине, о покойном шехзаде Махмуде, отце Альмас. Видимо, когда-то и Дениз любила и была им любима.       — Ты очень похожа на Альфию, Альмас, — сказала вдруг Дениз-хатун, глядя снисходительным взором карих глаз на султаншу. — Та тоже всегда жила чувствами, подавалась каким-то порывам, творила глупости и никогда не думала о последствиях. Не думаю, что ее судьба сложилась благополучно. Я не хочу, чтобы ты прошла ее путь.       — Не желаю слушать эти бредни, — резко сказала Альмас. — Убирайся из моего дома и не приближайся к моему ребёнку.       — Надеюсь, ты знаешь, что творишь, — сказала напоследок Дениз и покинула детскую.       Альмас смахнула с глаз слезы, слыша ее удаляющиеся шаги. Она поступила правильно. В этом девушка была убеждена. Но почему же ей так больно. Альмас приблизилась к колыбели, в которой лежал ее маленький сын. Его серые глаза были на мокром месте, видимо, мальчику что-то не нравилось.       Неужели, Искандер похож на покойного деда?

Амасья. Османская Империя. 1603 год.

      Она вглядывалась в маленькое круглое личико сына, который задремал на ее руках. Селим рос не по дням, а по часам. Казалось, еще вчера она впервые приложила его к груди. Теперь же он шустро ползал по дорогому персидскому ковру, улыбался ей широкой улыбкой, обнажая редкие зубы, и тянул руки, пытаясь выговорить корявое «ма-ма».       — Дети так быстро растут, — сказала с улыбкой Мехрибан Султан, которую они пришли навестить. Саадат Султан каждый день приносила к ней внука, чтобы султанша утолила жажду ласки и любви. Глядя на хрупкую и маленькую Мехрибан Султан, лицо которой было жестоко обезображено соперницей, Саадат думала, что госпожа не заслужила такой участи. По ее мнению, все женщины рождались для любви, вот только мир мужчин лишал некоторых из даже шанса испытать эту любовь. Везло лишь единицам.       Например, Махфирузе, которая до сих пор посещала покои шехзаде Ферхата, хотя была в тягости и ей явно мешал большой живот.       Султанши разместились на тахте. Недалеко стоял стол, на котором нашел пристанище графин с щербетом и тарелка со сладостями. Мехрибан Султан любила сладости и часто их ела, оставаясь при этом по-девичи стройной и хрупкой.       — В ранней юности я мечтала, что рожу своему господину множество сыновей и дочерей, — промолвила Мехрибан Султан, глядя на спящего внука в руках Саадат. Госпожа не плакала, не стенала, а в ее голубых глазах застыл холод и равнодушие. Она вспоминала былое уже без боли и без эмоций. Просто, как строчку из какого-то произведения. — Представляла, как Мехмед будет любить каждого из них, как мы будем завтракать все вместе. Я занималась бы нашими султаншами, а он — сыновьями. Но Всевышний не даровал мне любви мужчины, зато подарил утешительный приз. Моего Ферхата.       Мехрибан Султан говорила об единственном сыне с любовью и лаской, словно он был самым лучшим человеком на земле. Но Саадат-то знала, какие демоны дремали в шехзаде. Она до сих пор помнила его взгляд, полный злобы и ненависти, направленный на нее. Помнила она и обжигающую хватку на своих запястьях.       Как напоминание об этом, руки заныли. Но Саадат не могла сказать госпоже, что ее сын, вероятно, чудовище. Не могла. Мехрибан Султан ее не послушает и не простит подобного отношения к господину.       В конце концов, она — мать, а материнская любовь безусловна и всепрощающа. Мехрибан Султан любила Ферхата, смотрела на него с такой лаской и восхищением, даже в ее холодных глазах в эти мгновения таял лед. Халиме Султан души не чаяла в своих собственных детях, прощала им пороки и ошибки. Да что там… Даже Валиде Дефне Султан всем сердцем любила своего сына. Знала ли она, каким тираном вырастит ее Мехмед?       Когда-то и султан Мехмед Хан был всего лишь маленьким мальчиком, который так же, как и сын Саадат сейчас, засыпал в материнских руках.       «Ты не будешь тираном, мой мальчик. Ты вырастишь хорошим человеком», — прижимая к груди спящего шехзаде, подумала юная султанша. Во сне Селим немного вспотел, и его золотистые волосы начали виться сильнее. Асхан Султан твердила, что ее мальчик очень похож на маленького купидона со старинных фресок. Слова госпожи льстили Саадат. Хоть кто-то из семьи Ферхата относился к ней тепло и искренне, пытался подбодрить и поддержать.       Саадат пыталась наладить отношения с Мехрибан Султан. Найти защиту в ее лице, раз уж шехзаде Ферхат оставался равнодушным и к ней, и к их сыну. Ферхат любил лишь Алджан, дочь Махфирузе. Селима словно не существовало. Саадат, разумеется, ни с кем не делилась этими наблюдениями. Вместо этого она навещала госпожу, пыталась помочь ей в управлении дворцом.        Переезд в Кютахью был временно отложен из-за простуды Алджан Султан, хотя слуги уже давно собрали вещи господ. Сама Саадат боялась дальней дороги, особенно зимой. Ее сын так мал. А если замёрзнет и заболеет? Дети так хрупки. Если с Селимом что-то случиться, Саадат этого не переживёт. Еще в первый месяц жизни сына, султанша пообещала себе, что будет жить, пока жив ее сын. Без него ей эта жизнь и не нужна вовсе.              Из размышлений Саадат выдернул звук открывающейся дверей. Увидев вошедшего, султанша вздрогнула и сильнее прижала к себе ребёнка.       — Оставь нас, Саадат, — холодно и резко промолвил шехзаде Ферхат, проходя в глубь комнаты. Он даже не взглянул на Саадат, но ее это не расстраивало. С приходом шехзаде все переменилось. Вокруг него словно застыло тёмное облако, неприятное и давящее. А синие глаза горели яростным огнём. Шехзаде трясло от гнева. Прям как тогда, когда он думал, что Саадат устроила покушение на Махфирузе.       Саадат встала, поклонилась Мехрибан Султан, которая поднялась навстречу сыну, глядя на него с лаской и любовью, словно не замечала перекрошенного от ярости лица, раздувающихся крыльев носа и вздымающееся груди, словно шехзаде бежал к материнским покоям.       Саадат поклонилась и поспешила прочь из опочивальни. Шехзаде даже не взглянул на нее, не удостоил, к счастью, вниманием.       Уже в коридоре султанша с облегчением вздохнула.       — Госпожа моя, что же стряслось? — спросила служанка, Мария, которая еще не приняла       мусульманство, осталась верной себе и своей вере. — Шехзаде выглядел таким разъяренным.       — Одному Аллаху ведомо, Мария, — сказала Саадат, покачав головой. Тревога ее возросла, когда из-за дверей послышался шум, слово на пол со звоном падала посуда. Следом раздался женский вскрик. Стража, стоящая перед дверьми в опочивальню госпожи, переглянулась.       Они должны были защищать Мехрибан Султан, но, видимо, не от всех.       — Пойдёмте скорее, — шикнула Саадат на двух напуганных служанок, которые с интересом поглядывали на запертые двери. Султанша испытывала панический страх, чувствовала нутром, что шехзаде не просто случайно что-то уронил, а Мехрибан Султан не просто испугалась.       Саадат поспешила в свои покои, в которых хоть на мгновение могла почувствовать себя в безопасности и в покое. Там не было гарема со всеми его обитателями, там можно было стать собой хоть на мгновение. Но даже в своих покоях Саадат, будучи матерью наследника шехзаде Ферхата, не могла полностью расслабиться и стать собой. Впрочем, за дни, проведённые в рабстве, она почти забыла, какого это… быть собой.       К счастью, шум не разбудил Селима, поэтому, вернувшись в покои, Саадат уложила сына в колыбель и укрыла его одеялом, чтобы не замёрз. Зима в этом году была сурова. По дворцу то и дело гуляли сквозняки.       — Пойди в гарем, разузнай что к чему, — велела Саадат Марии-хатун. Та с готовностью кивнула и удалилась, а сама Саадат тяжело опустилась на тахту возле колыбели сына и прикрыла глаза. Ей не очень-то хотелось знать, что же произошло между шехзаде и его матерью. Намного больше она хотела остаться один на один со своими мыслями. Когда ты госпожа, за тобой всюду следуют слуги. И совсем нет времени побыть одной.

Османская Империя. Маниса. Декабрь 1603 года.

      Баязид доверчиво прижимался к его боку, возлежа на мягкой перине. Глаза шехзаде сонно слипались, но мальчик упрямо не желал засыпать, цепляясь за кафтан Османа, словно боялся, что он уйдёт.       — Поскорее бы закончилась зима, — говорила капризно Армаан Султан, сидя подле отца с другой стороны. Она тоже требовала ласки и внимания, и Осман не отказывал ей в этом. Гюльзаде Султан сидела рядом с Сафиназ, с другой стороны, на кровати.       — А мне нравится зима, — мечтательно прикрыла серые глаза Гюльзаде. — Можно ловить снежинки, а еще…       — Очень холодно, — перебила сестру Армаан и поёжилась. Гюльзаде поджала губы. В виду мягкого характера вторая дочь Османа была уступчивой и в случае конфликта не могла отстоять своё, да она даже голос никогда не повышала. Если Армаан слишком сильно задевала сестру, Гюльзаде могла расплакаться и всегда бежала к матери. Нет, она не жаловалась и не выдавала тайны сестры, просто нуждалась в человеке, который поймёт ее и поддержит.       Сафиназ никогда не отказывала дочери в этом.       — Я хотела сказать, что на стекле появляются красивые узоры, — тихо промолвила Гюльзаде, прижимаясь к боку матери.       — Ой, для тебя все кажется красивым, — отмахнулась Армаан, снова перебив сестру. Гюльзаде насупилась. — Даже Рамиль-ага, — хихикнула султанша, и Осман с удивлением посмотрел на старшую дочь. Гюльзаде поспешила шикнуть на сестру и с опаской покосилась от отца.       — О чем ты, дорогая? — спросила Сафиназ, вскинув брови. Она, видимо, разделяла удивление Османа.       — Гюльзаде влюблена в Рамиля-агу, — жестоко выдала тайну сестры Армаан. — Она уже давно по нему вздыхает, — глядя на Османа заявила султанша. — Вот и навещает тебя, папочка, постоянно.       Осман глядел на дочь, слвоно впервые увидел. Какая влюблённость? Гюльзаде же только восемь! Она ребёнок совсем. Маленький, глупый, ребёнок, нуждающейся в защите.       Прежде, чем Осман успел что-то сказать, Гюльзаде взвилась на ноги и убежала прочь. Сафиназ вскочила на ноги, подобрав подол платья.       — О, Аллах, что же это такое, — пробормотала Сафиназ. — Я поговорю с ней, — сказала женщина. — Тебя тоже ждет этот разговор, Армаан.       — А я-то тут причём? Меня такие глупости не касаются, — пожала плечами Армаан. Сафиназ ушла успокаивать вторую дочь, а Остался со страшей дочерью и сыном.       — Это было ни к чему, Армаан, — строго сказал он. — Гюльзаде твоя сестра, часть семьи, а семью нужно оберегать и защищать.       — Гюльзаде просто глупая, — отмахнулась Армаан.       — Тебе было бы приятно, если бы она выдала твою тайну? — спросил Осман.       — У меня таких тайн нет, — отмахнулась Армаан, глядя на него невинным взором серых глаз. Не в первый раз Осман замечал за старшей дочерью эту необъяснимую черту, которая роднила ее с той же Ханзаде. Армаан словно не понимала чувств других людей, не могла поставить себя на их место. К счастью, Ханзаде то ли переросла это, то ли научилась имитировать чувства и понимание. Осман наверняка не знал.       — Гюльзаде ранима, она нуждается в понимании, и, если ты не можешь дать ей его, то хотя бы не делай ей больно, — велел Осман, понимая, что проще вести за собой армию и править санджаком, чем воспитывать дочерей.       К счастью, младшие дети, Баязид и Гюльбахар, были слишком малы. Впрочем, Армаан и Гюльзаде тоже еще совсем малышки. Какие чувства?       Армаан промолчала. К счастью, от необходимости продолжать разговор, Османа отвлёк Баязид, требующий свою порцию ласки и внимания. После отравления шехзаде, к счастью, выжил, но все еще не покидал постель из-за слабости.       Осман проводил вечера рядом с сыном, обнимал его и целовал, вдыхал запах его волос, радуясь, что он все же жив. Он собственными руками готов был придушить Мехрибан Султан за покушение, но держал себя в узде. Всего лишь выслал брату письмо с разоблачением грехов Мехрибан Султан. Оставалось уповать, что Ферхат примет меры.       Бале-хатун повезло намного меньше. Во время допроса девушка долго отказывалась давать показания, но Осман смог добиться правды. Он помнил то своё безумное состояние, когда злоба и жажда мести смели рамки. Помнил, как ему захотелось сжать пальцы на горле рабыни, услышать ее мольбы, увидеть ее слезы и страх в ее глазах.       Осман всегда знал, что внутри него живёт что-то тёмное. Покойная матушка Османа называла эту тьму Тенью.       — Помни, в каждом из нас живут Тень и Свет. Тень — это злоба, ненависть, жажда крови и боли, а свет — это все, противоположное тени. Какую сущность ты кормишь, та и правит тобой, — однажды после уроков рассказала Гюльбахар Султан, когда семилетний шехзаде Осман толкнул учителя, не желая заниматься. Они шли по коридору дворца, залитому солнечным светом.       — Получается, что тень — это зло? — спросил Осман, держа матушку за руку. От движений золотые браслеты, надетые на запястье Гюльбахар Султан звенели. Осману нравился этот звук.       — Да, — кивнула с улыбкой матушка, глядя с лаской на Османа. Она всегда так смотрела на них с Ханзаде. Больше внимания, конечно, доставалось Осману, который нуждался в проявлениях ласки и любви, нежели независимой Ханздае. Сестра временами смеялась над братом, называя его неженкой.       «Даже Асхан не так часто плачет, как ты», — говорила сестра и показывала Осману язык. Становилось обидно.       — Получается люди бывают или добрые — это те, которые кормят Свет, или плохие — это те, кто кормит тень? — поинтересовался Осман. — Тогда получается, что папа — злой, а ты добрая? — спросил наивно шехзаде.       Гюльбахар Султан остановилась и с опаской покосилась на слуг.       — Тише, мой лев, — сказала она ласково. — Даже у стен есть уши. Запомни, наш Повелитель выше этого.       Спустя годы Осман знал, что Повелитель и господин тоже часть этого. Его это тоже касалось. Повелитель чаще всего кормил именно тень, был подвержен ее влиянию и жажде крови. Осману же удавалось обращаться к свету, творить добро. Тени он давал волю только в крайних случаях. Например, на охоте или на войне.       Но не в этот раз. Не в этот.       Прежде шехзаде думал, что поднять руку на женщину — это слабость и грех. Ударив женщину, ты перестаёшь быть мужчиной и показываешь несостоятельность, как человека. Но глядя на Балу-хатун, Осман поддался гневу. Страх за ребёнка, за сына, мгновенно разбудил его Тень, которая тут же вырвалась на волю и обрушила на предательницу всю подавленную ярость.       Осман несколько раз ударил рабыню. Сначала по лицу, а после того, как та упала, пнул в живот. Так били воинов на поле брани, а не слабых женщин. Да, когда гнев его остыл, Осман ощутил отвращение к себе, о чем поделился с Сафиназ.       Сафиназ, его возлюбленная, лично смыла кровь Балы-хатун с его кулаков, вытерла воду полотенцем, после чего поцеловала его ладони.       — Не гневайтесь на себя, шехзаде, — говорила она, преданно заглядывая в его серые глаза. — Вы поступили правильно. Вы защищали семью. Бала — предательница, а предатели должны умереть.       Осман тогда поцеловал жену в лоб, уже не представляя свою жизнь без этой женщины. Временами он думал, что не заслужил такой любви и преданности с ее стороны.       — Вы поступили правильно, — повторяла вновь и вновь Сафиназ, когда видела, что тревога охватывает душу Османа. — Во имя семьи все готовы на многое.       Бала-хатун не была казнена. Вместо этого Осман велел запереть предательницу в дальнем крыле дворца, ее кормили два раза в день, ей окружали немые палачи… Как долго она протянет в таких условиях?       Осман не позволял взять жалости вверх. Ему нужны были доказательства предательства Мехрибан Султан. На всякий случай. Конечно, он велел Бале-хатун дать показания при пяти свидетелях, чтобы эти свидетели могли в случае смерти предательницы подтвердить ее слова перед султаном, поклявшись на священном Коране перед этим.       И вот теперь шехзаде обнимал маленького сына и радовался, что тот жив. Ради улыбки своего ребёнка и его безопасности шехзаде был готов на все.       Очень скоро Баязид уснул. Армаан тоже отошла ко сну. Шехзаде Осман покинул детскую и, войдя в покои жены, увидел, как та разговаривает с тихой и понурой Гюльзаде.       — Вот и все, моя дорогая, — улыбнулась Сафиназ дочери. — Оставим этот разговор в тайне.       — Как скажете, матушка, — ответила Гюльзаде, покосившись с опаской и смущением на Османа. — Доброй ночи, отец.       — Доброй, моя жемужина, — ответил Осман, позволив дочери поцеловать его ладонь. Гюльзаде отправилась в детскую, за ней закрылась дверь, и Осман с интересом взглянул на жену.       — Как быстро растут дети, — вздохнула Сафиназ. — Еще вчера они беспомощные и беззубые лежали в колыбелях, а сегодня я провела разговор о любви со своей девочкой…       — Она же не всерьез? — спросил с надеждой Осман, подходя к жене. — Перерастёт эти чувства?       — Надеюсь на это, — покачала головой Сафиназ. — Гюльзаде ранима и чувствительна. Процесс может растянуться на годы.       — Ты права, — вздохнул Осман. — Но как мне уберечь дочь? Отослать Рамиля? Ты же знаешь, что эти чувства никогда не найдут ответа.       — Знаю, — поджала губы Сафиназ. Они обо знали, кто на самом деле правит сердцем главного сокольничего. Осман до сих пор сожалел, что все так сложилось. Он знал, что сестра пожертвовала своим личным счастьем ради него, и данный факт вызывал у него чувство вины.       Шехзаде обнял Сафиназ, а та с готовностью прильнула к нему, положив голову на плечо.       — В гареме тихо? — поинтересовался Осман, задумчиво проведя рукой по тёмным волосам женщины. Та вздохнула.       — Нурефсун, как обычно, сеет ветер, — сказала Сафиназ. Осман напрягся от упоминания законной жены. С каждым днем она раздражала его все больше и больше. Будь его воля он бы отослал Нурефсун. Но так нельзя. Она — залог, что его поддержит знать бывшего Сефевидского государства. — Но ее можно понять, она — мать, у которой отняли ребёнка.       — Думаешь, Баязиду будет лучше с ней? — спросил Осман немного погодя. Он был убеждён, что нет. Нурефсун глупа и импульсивна. Видя такой пример перед глазами, Баязид станет таким же.       — Не знаю, — ответила Сафиназ. — Я привязалась к нему, как к сыну. Да и он ко мне тоже.       — Мне известно об этом, поверь, — вздохнул Осман, увлекая жену к тахте. Он сел и посадил жену на свои колени. Сафиназ обвила его шею руками и поцеловала его в висок, начав перебирать волосы. Осман закрыл глаза, наслаждаясь мгновениями покоя и умиротворения.       Ему нравилось проводить время рядом с Сафиназ. Везде, где она появлялась, следовал уют. За стенами опочивальни жены Османа поджидали политические интриги, трудные решения и ответственность. И только рядом с Сафиназ он мог побыть обычным человеком, без бремени власти на плечах.       — Что-нибудь известно о военном походе? — спросила вдруг Сафиназ осторожно. Она старалась не лезть к нему с расспросами и советами об управлении санджаком. Осман правил самостоятельно.       — Вероятно выступаем весной, — сказал шехзаде, вспомнив письма отца. В посланиях не обсуждалось важных деталей, мало ли, вдруг письмо попадёт не в те руки. — Дай Аллах, Лин и Исхан родят раньше.       Сафиназ в объятьях шехзаде напряглась. Осман, ощутив это, погладил жену по спине, пытаясь успокоить и утешить. Сафиназ тоже была в положении. Осман хотел сына от нее, но и дочери он будет рад. Главное, чтобы с Сафиназ и ребёнок были здоровы.       Шехзаде уповал, что беременные фаворитки, подаренные ему отцом, родили сыновей. Тогда у него не будет больше нужды проводить ночи с другим женщинами.       — Не печалься, моя госпожа, — промолвил Осман негромко. — Все сложится благополучно.       — Аминь, шехзаде, аминь, — ответила Сафиназ-хатун, продолжив перебирать пальцами его волосы.