Перекрестки судеб

      

***

      С приходом зимы и снегопадов тренировки всех младших шехзаде проходили в закрытом павильоне на территории дворца. Там не было слишком жарко, как в опочивальнях дворца, но и дикий холод отсутствовал. Тепло поддерживалось благодаря переносным жаровням, Повелитель велел обустроить помещение для удобства сыновей. В зимнее время тренироваться под открытым небом слишком опасно, и Султан не хотел рисковать сыновьями. Касим-паша переступил порог помещения, оставив личную стражу за дверьми. Он сомневался, что кто-то посмеет напасть на него на территории султанского дворца. Впрочем, то и дело находились те, кто пытался оборвать жизнь их Государя в его же дворце. Касим почти сразу увидел своего воспитанника. Того, кому он за годы службы проникся симпатией даже большей, чем к наместнику Манисы. Шехзаде Джихангир имел рыжие волосы, бледную кожу и ясные голубые глаза, как и Ханзаде Султан, которую Касим любил всем сердцем. Джихангир был смышлёным ребёнком, и Касим нравилось обучать его. Вот только в последне время этот ребёнок многократно доказал, что в нем живут не только черты матери.       Джихангир стал мрачными, грубым, жестоким, он не слушался приказов отца и то и дело ему дерзил. Причина была в Хандан Султан и в ее разладе с султаном, который рикошетом ударил и по Джихангиру. Мальчик отказывался принимать новую реальность, и Касим тщетно пытался его образумить. Доводы Ханзаде так же не доходили до разума ребёнка и встречали яростное сопротивление.       Вот и теперь шехзаде Джихангир что есть мочи лупил деревянным мечом чучело, набитое соломой. На первых этапах обучения именно на подобных куклах отрабатывали удары. Шехзаде лупил яростно, со всей силы, просто, чтобы сбросить напряжение и гнев.       Касим поджал губы и покачал головой. Так он быстро выдохнется. Нужно что-то поменять в технике.       — Шехзаде Хазретлери, — пройдя вглубь помещения, произнёс Касим-паша. Сын султана остановился, убрал от лица пряди рыжих вьющихся волосы. Его чалма лежала у стены, что было неприемлемым для головного убора. Джихангир посмотрел на Касима исподлобья, и паша без труда увидел в этом затравленном взгляде страх и боль под пеленой злобы.       Касим поклонился, как требовали правила.       — Вы все-таки пришли, — сказал шехзаде, опуская меч. В голосе мальчика явно угадывалось облегчение. Но он вздёрнул подбородок и сжал зубы, чтобы сдержать бурю чувств, что охватили его душу. Ханзаде делала так же: стремилась закрыться, замкнуться и забиться в скорлупу, как маленький птенец. От кого они переняли эту черту? От Гюльбахар Султан или от падишаха?       — Я же обещал, — сказал Касим, глядя в лицо воспитанника, которого любил, как сына.       — Хоть кто-то помнит обещания, — покачал головой шехзаде. — Моему отцу есть, чему у вас поучится, паша.       Касим вздрогнул и опасливо взглянул на двери. Он оставил стражу, верную ему одному в коридоре. Они не пропустят тех, кто может послушать и донести извращённую информацию до ушей султана. Джихангиру было восемь. Уже не ребенок, но еще и не юноша.       — О чем вы? — осторожно поинтересовался Касим, пытаясь заглянуть в душу шехзаде, наставником которого он стал. Мальчику не хватало отца и его внимания, Ханзаде сильно за него волновалась, и Касим, желая угодить жене, начал уделять ему внимание. Вот только за минувшие годы он прикипел к шехзаде всем сердцем и душой.       — Когда умер мой очередной брат, что спал под сердцем у мамы, — начал рассказывать Джихангир, поджимая губы. В его глазах тлел гнев. — Отец утешал ее и говорил, что всегда будет рядом с ней, что не оставит ее никогда.       Касим сосредоточенно глядел на шехзаде. Да, теперь он понимал, что творилось на душе у этого ребенка.       — Отец не сдержал обещание, хотя всегда мне говорил, что мужчина должен исполнять обещанное, — фыркнул Джихангир, снова сжав эфес меча. В его голубых глазах снова вспыхнула ярость.       — Это было до того, как Хандан Султан совершила преступление, — осторожно заметил Касим. Ответом ему послужил гневный взгляд синих глаз.       — Вы скучаете по матушке? — спросил вдруг Джихангир, прищурившись.       Касим вздохнул. Его мать умерла родами много — много лет назад, отец служил аканджи и часто отправлялся в походы. Касим его почти не видел, его воспитывала бабушка. Отец дослужился до наместника маленького санджака Кофу, откуда Касим и начал свое восхождение во власти. Он уже давно превзошел отца во всем, но все равно часто его воспоминал. В основном для того, чтобы не повторить его ошибок.       — Ее не стало, когда я был очень мал, — рассказал Касим, следя за реакцией ребенка.       — Мне жаль, — сказал Джихангир тихо, снова отведя отросшие вьющиеся волосы от лица, раскрасневшегося от напряжения. А в следующий раз он глухо зарычал и снова нанес чучелу несколько ударов, довольно сильных, но в них не было стратегии, в них был только гнев.       — Чего в боитесь, шехзаде? — спросил Касим негромко. Джихангир прекратил увечить чучело и ответил сквозь зубы:       — Я не боюсь, а злюсь, — Касим кивнул, понимая чувства этого ребёнка, чей мир крошился, словно песочный замок.       — Гнев — это страх, шехзаде, — рассказал паша, глядя на мальчика. Тот покачал головой.       — Я не боюсь, — повторил снова шехзаде. — Не боюсь.       — Когда вы поймёте, чего боитесь, станет легче с этим бороться, — сказал Касим. — Отправляясь на войну, каждый сам выбирает оружие.       Джихнгир откинул на пол деревянный меч. Раздался глухой стук. Мальчик закусил губу и возвёл глаза к расписному куполу. Ханзаде делала так же, когда боролась со слезами. О, Всевышний, как же они похожи…       — Боюсь, что мама умрет, — сказал шехзаде тихо. — Боюсь, что Ахмед последует за ней. Боюсь, что отец перестанет меня любить, — начал перечислять мальчик. Ему было только восемь лет, совсем еще дитя, но ребёнком ему уже быть. Его невинность умирала стремительно, точнее ее убивал сам падишах. — Почему все не может быть, как раньше?       — Такова воля Всевышнего, — сказал Касим. — Аллах не может послать нам испытаний, которые мы не сможем выдержать.       — Глупости какие-то, — фыркнул шехзаде, хмурясь. В его глазах блестели слезы. — Почему Всевышний забрал мою маму? Почему послал болезни Ахмеду?       — Полагаю для того, чтобы вы стали сильнее, шехзаде, — промолвил Касим. — В конце концов Гюльбахар Султан в лучшем мире, и она там счастлива.       — Не хочу об этом говорить, — сказал шехзаде Джихангир, покачав головой. Он поднял с пола меч. — Давайте уже начнём тренировку.       

Топкапы. Османская Империя. Декабрь 1603 года.

      Ее дрожащая старческая ладонь скользнула по бледному детскому лбу, покрытому испариной. Шехзаде не двигался, только сухими и облезлыми губами что-то тихо бормотал. Дефне наклонилась к ребенку, силясь разобрать его шепот, больше похожий не шелест ветра или страниц книги. Ахмед слег в тот же день, что и его глупая и несчастная мать, ставшая жертвой собственных страхов и глупости. Хандан додумалась испить яд, сделала то, чего никто не ожидал. Дефне всегда считала Хандан слабой и боящейся боли, неспособной причинить себе вред.       Но Хандан ее неприятно, но удивила. И Дефне вдруг стало неимоверно жалко эту женщину, которая не нашла иного пристанища, кроме смерти. Видимо, джины слишком сильно завладели ее душой, что Хандан просто не справилась с болью и решилась на столь отчаянный шаг, пытаясь справится с тем, что на нее навалилось.       К счастью или к сожалению, Хандан не смогла выпить весь яд, просто не успела. Шехзаде Джихангир помешал ей, спугнул. Султанша выронила флакон с отравой из рук и осела на тахту, Джихангир тут же поднял шум, и лекарша успела вызвать рвоту.       Теперь Хандан лежала без чувств в лазарете, борясь с жаром, а Ахмед, узнав о том, что случилось с матерью, не смог с этим справиться. Приступ трясучки настиг его той же ночью, и теперь шехзаде был прикован к постели.       — Мама, мама, — шептал едва слышно Ахмед. Его хриплое дыхание нарушало тишину. У стены копошился лекарь, присланный Повелителем, который смешивал в ступке травы и растирал их, надеясь создать спасение для ребёнка. С каждым слабым вдохом и хриплым выдохом, нить, что связывала Ахмеда с этим миром слабела, становилась все тоньше и тоньше. Дефне чувствовала это, и ужас сковывал все ее существо.       Если Ахмед уйдет к Всевышнему, а Хандан выживет, она ее никогда не простит, как и Мехмед. Разве мать не должна оберегать дитя?       Двери в опочивальню распахнулись, но Дефне не шелохнулась, следя за дыханием внука. Давнее предсказание гадалки, той самой, что приказала стальной венец Мехмеду и саваны для всех, кого она любила и будет любить, звенели в голове Валиде Султан.       — Он слабеет, — сказала Дефне, так и не повернув головы. Мехмед, ее единственный теперь уже сын, сел рядом с ней на край кровати. Плечи его были опущены, словно от тяжёлого груза грядущего. — Остаётся только молиться.       Мехмед молчал, и Дефне взглянула на него сквозь пелену усталости и слез. Повелитель исчез из его облика, явив миру встревоженного и напуганного отца.       — Лекари бессильны, — проговорила она. — Ахмед слабеет с каждым мгновением.       — А Хандан все еще жива, — процедил сквозь зубы падишах, ив глазах его промелькнула ледяная ярость. Та самая, подаваясь которой, он обращал в пыль города и армии. — Ее дыхание ясное, несмотря ни на что. Ее словно что-то держит в этом мире, в то время, как наш сын слабеет.       — Если Ахмеда не станет, а Хандан выживет…       — Она уедет в Старый Дворец, — прервал речь матери Мехмед, и Дефне устало на него взглянула. Ее первенец чудовищно упрям, с годами это упрямство становилось все сильнее и сильнее, как, впрочем, и ненависть, выжигающая душу султана день за днем.       — Нет, мой лев, — возразила Дефне устало. Мехмед обратил на нее взгляд, который налился свинцом. — Ты оставишь ее при дворе и постараешься не вымещать на ней злость. Поверь, когда Хандан узнает, что ее сын пострадал из-за нее, она себе этого не простит.       — Ты приказываешь мне? — процедил Мехмед раздражённо.       — Нет, лев мой, разве я смею? — спросила Дефне с грустной улыбкой. — Я даю совет, как мать сыну. Не позволь ярости разрушить то, что осталось от твоей семьи, сынок.       Дефне в материнской ласке хотела коснуться волос сына, но тот отпрянул, глядя на нее с гневом в глазах. Мехмед выглядел неважно: бедный, осунувшийся, с ввалившимися глазами. Сами глаза напоминали две бездны.       — Хандан нужна Джихангиру. Он не переживет потери и матери, и брата, которых так любит, — проговорила Валиде Султан. Тяжесть короны на челе казалась ей неимоверной. А ведь когда-то она просто хотела спасти сестру, когда впервые разделила ложе с шехзаде Баязидом. — Джихангир очень похож на тебя, хотя все видят в нем лишь тень Гюльбахар, сутью он пошел в тебя. Не лишай сына невинности, Мехмед.       — Вы всегда были излишне мягкими к Хандан, — сказал Мехмед, поджав губы.       — Я? — спросила Дефне. — Я оберегала то, что дорого тебе. Твой меч и гнев не могли защитить Хандан от всего: от интриг, от злобного шепота гарема. Если бы я знала, кого пригрела на груди…       — К сожалению, никто, даже дворцовый астролог, не может приподнять завесу тайн и предсказать грядущее, — промолвил Мехмед. — Идите отдохните, матушка, я побуду с сыном.       Дефне согласилась. Она встала с кровати, чувствуя боль в ногах. С каждым днем ее тело слабело, но жизнь упрямо не гасла в ее глазах. Вставая, Дефне увидела, что виски ее сына блестят сединой, и страх снова подступил к горлу. Ее ребенок старел. А давление предсказания становилось все сильнее и сильнее.       Направляясь к дверям, Дефне остановилась на мгновение, тяжело опираясь на трость, украшенную драгоценными камнями, что подчёркивало ее статус. Но ни золото, ни драгоценности, ни власть не могли остановить реку времени, которая сносила все на своем пути.       — Верни Долунай во дворец, что бы она не сделала. Ибрагиму нужна мать, он уже который день надрывается, я слышу его плач ночами, — посоветовала Дефне Султан сыну. — Я потеряла почти всех своих детей. Прошу, не заставляй мене переживать боль от потери внуков.       Ответом ей служил мрачный взор сына, в котором тлела затаенная злость. Он был совершенно бессилен перед холодным дыханием вечности. Смерть — это первозданная сила, которую никто и никогда не сможет победить.       Дефне чувствовала, как она уже ступила под сень дворца, ни блеск золота, ни парча, ни титул не могли остановить ее. Валиде Султан покинула покои опальной невестки, чувствуя слабость. Когда она проходила мимо ташлыка, о увидела, как замер гарем. Наложницы стояли небольшими стайками и шептались, прижимаясь к друг другу. Но на втором этаже. Опираясь на перила, положив руку на живот в защитном жесте, стояла Назрин-хатун, фаворитка султана.       С появлением этой девчонки хрупкий мир рухнул. Все началось с нее. Дефне на миг показалось, что именно Назрин сулит им беды, но она усилием воли отринула прочь страх и панику. Она должна быть сильной, чтобы ее семья выстояла.       В ее покоях горели свечи. Запах воска, благовоний в курильницах и кофе, которое пили ее внучки, оседал горечью на языке и вызывал тошноту. Но Дефне преодолела и эту слабость.       — Как Ахмед? — спросила Асхан Султан, которая неспешно вышивала, склонив светловолосую голову. Ее волосы были стянуты в узел на затылке, а тёмно-синий шёлк платья скрывал ее тело, как броня. Потеря сына изменила Асхан, она стала сдержаннее и холоднее, и Дефне с горечью подмечала эти изменения.       — Жар не спадает, — рассказала Дефне, проходя к тахте. Она дрожащими руками сняла с головы корону, которая неприятно давила на виски. Передав корону в руки служанки, Дефне Султан тяжело опустилась на тахту, вытянув ноги. — Ахмеду все хуже и хуже.       — А Хандан крепнет в то время, как ее сын гаснет, — сквозь зубы процедила Ханзаде, которая тоже вышивала, как и ее младшие сестры. Дефне занятие внучки удивило, Гюльбахар всегда твердила, что Ханзаде не любит вышивание. Всем развлечениям Ханзаде предпочитала чтение книг или конные прогулки.       — Иншалла, мой брат поправится, — спокойно сказала Дильруба, облаченная в пурпурное платье-кафтан, расшитый золотом по краям подола и рукавов.       — Как тебе первые три месяцы замужества, Дильруба? — спросила Дефне у младшей внучки, пристально глядя в лицо султанши. Румянец тронул щеки Дильрубы, а глаза приобрели какое-то мечтательное выражение.       — Я счастлива, — промолвила Дильруба со смущением. — Давуд хороший муж, он ценит и любит меня.       Дефне Султан заметила, как горечь промелькнула в глазах Ханзаде, но слабость султанши длилась всего мгновение. Ханзаде отвела взор от сестры, вернувшись к вышивке. Маска снова скрыла ее чувства. Дефне видела, что ее внучка медленно угасает в браке с человеком, который ей не мил. Но никого этого не волновало. Мехмед полагался на слова дочери, на ее вранье о том, что она счастлива.       — Ждать ли нам благую весть? — спросила Асхан Султан у сестры.       — Надеюсь, Всевышний благословит нас с Давудом ребенком, — произнесла Дильруба, и ее лицо приобрело мечтательное выражение. После никяха она расцвела и стала значительно мягче. — Давуд хочет дочь.       — А кого хотела бы ты? — поинтересовалась Ханзаде Султан с интересом.       — Сына, — промолвила Дильруба уверенно. — Я назову его Мехмедом, как нашего царственного отца. Разве есть имя лучше?       — Нет, ты права, — согласилась Ханзаде, продолжая вышивать золотой тюльпан на алом фоне. Символ Османской Династии получался слегка кривым, сказывался опыт мастерицы. Но, разумеется, никто не решился указать султанше на ошибки.       Тем временем двери распахнулись и вошла Дениз-калфа, облаченная в темно-коричневое платье, наглухо застегнутое на крохотные пуговицы. Дениз служила в гареме уже год, и не жаловалась на жизнь, за что Дефне ее особенно уважала. Кончено, Валиде Султан не хватало Нефизе, ее мудрости и опыта, но она уповала, что ее сестра счастлива в лучшем мире рядом с мужем и детьми, которых оплакивала все эти годы.       — Валиде Султан, — сказала Дениз и поклонилась. — Султанши.       — Проходи, Дениз, что за весть ты мне принесла? — спросила Валиде Султан, спрятав тревоги и страхи за непроницаемой маской. Никто не должен был видеть ее слабой. Дрогнет она — дрогнет вся семья. Мехмеду нужна опора.       — Пришло письмо от Айше Султан, — промолвила Дениз, протягивая потемневший от времени серебряный футляр в руки управляющей гаремом. Дефне сжала метал старческой рукой, на которой проступали пигментные пятна.       Она поспешила распечатать послание и пробежалась взором по сточкам.       — Что там, бабушка? — спросила Асхан, более близкая к Дефне Султан. Именно Валиде Султан занималась воспитанием внучки, когда ее мать умерла.       — Моя Айше хочет приехать в столицу, — промолвила Дефне с радостью. Она несколько лет не видела ни Айше, ни ее сына Мурада. После назначения Мурада в санджак, Айше отбыла вместе с ним, чтобы помогать и предостеречь от ошибок.       — Она остановится во дворце, или, как и Михурмах Султан, предпочтет особняк, в котором проживает слутанзаде Сулейман? — прищурилась Ханзаде в подозрении.       — К счастью, Айше не попала под влияние сестры, — ответила Дефне Султан. — Дениз-калфа, начинайте готовить покои для моей дочери. Уверенна, Мехмед будет рад увидеть любимую сестру.       — Михрумах Султан отбыла не так давно в санджак к мужу, — промолвила Ханзаде, поведя плечом.       — Удивительно, что тетушка не забыла, что замужем и должна быть подле мужа, как хорошая жена, — презрительно произнесла Дильруба Султан       — Не все такие хорошие жены, как ты, сестра, — улыбнулась Ханзаде младшей сестре. — Махмуд добрался добрался до Трабзона?       — Да, — кивнула Дильруба. — Я получила письмо от матушки, — промолвила она. — Амаль приболела.       — Аллах, помилуй, — вздохнула Дефне. — Что-то в последнее время слишком много бед посыпалось на нашу семью.       — Зима ныне сурова, — ответила Ханзаде Султан. Действительно, эта зима была слишком уж холодной. На памяти Дефне такое было лишь раз, в год восшествия Мехмеда на Османский престол.       

Дворец Фюлаге-паши.

      — Как тебе новые покои, Фатьма? — спросила Айше Атике Султан, переступив порог опочивальни, которую она велела приготовить для сестры. Фатьма стояла у камина, в котором тлел огонь. Она куталась в темно-красный плащ, подбитый черным мехом. Черные волосы ее были стянуты в узел на затылке, а в глазах застыла тревога и страх.       — Ты неплохо устроилась, сестра, — промолвила Фатьма, взглянув на Атике Султан, которая мысленно набиралась терпения. Ее сестра с детства была склочной и завистливой, как бы она не спутала им все планы из-за недальновидности и глупости.       — Благодарю, — промолвила Атике сдержанно. — Нужно ли тебе что-то?       — Я хочу, чтобы моя дочь была в безопасности, — сказала Фатьма устало. — Где ее покои? — вопросила она в материнской тревоге.       — В конце коридора, сестра, — отозвалась Атике, единственную племянницу, Сафур Султан, она поселила рядом с матерью, понимая, что разлучать их сейчас глупо. Фатьма взбунтуется, а Сафур испугается.       — Великолепно, — хмыкнула Фатьма, подходя к Атике Султан. — Что ты задумала, Атике?       — Не ищи зла там, где его нет, — ответила султанша спокойно.       — Ты решила отобрать у меня единственную дочь, — процедила зло промолвила Фатьма, подавшись вперед. Они были примерно одного роста, но Атике всегда была благоразумнее и сдержаннее. — Для чего?       — Я просто пригласила вас погостить, — промолвила Атике Султан. Опасаясь, что сестра может что-то сделать, чтобы воспрепятствовать браку дочери с Девлетом-пашой. Они с Фюлаге решили поставить Фатьму перед фактом. Вероятно, это было подло по отношению к младшей сестре, но Атике была полна решимости сделать все, чтобы Селим получил под свою власть всю мощь Анатолии.       — Ты никогда ничего не делала просто так, — покачала головой Фатьма с невообразимой горечью.       — Полно тебе вспоминать былое, сестра, — поняв, о чем говорила Фатьма, ответила Атике. — Отдыхай. Когда накроют ужин, я велю тебя позвать.       — Весьма любезно, — отозвалась Фатьма с ехидством, и Атике покинула ее общество. Аллах, дай ей терпение.       — Вижу, тетушка весьма мила, — промолвил Умай, который, очевидно, подслушивал. Атике устало взглянула на сына. Она любила его, но только в тех случаях, когда он не направлял свой ум против нее. — Точнее уж слышу, — поправил он себя же.       Умай стоял в тени колонны и ел финики с задумчивым видом. На его смуглом лице горели неистовой энергией глаза, жаждущие свершений.       — Заканчивай свою интрижку, Умай, — проходя мимо сына, промолвила Атике. Умай вскинул на нее взгляд, на короткое мгновение удивление тронуло его черты, но мужчина усилием воли скрыл чувства за маской. — Думала, я не знаю, что ты завел любовницу?       — Вы следили за мной, — догадался Умай, глядя на Атике.       — Наблюдала, — поправила сына Атике Султан. — Уверенна, что не только я. Осман-паша не потерпит предательства дочери.       — Не переживайте за меня, матушка, — сказал, как отрезал, Умай, который терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в его дела даже из благих намерений.       — Как Сафур? — спросила Атике, увлекая сына прочь от покоев сестры.       — Она весьма рада, — промолвил Умай. — Особенно сундукам с подарками, которые вы приготовили для нее. Бедняжка не знает, что ее хотят принести в жертву.       — Не преувеличивай, — отозвалась Атике. Ей не нравилось, когда ее начинали учить жизни ее же дети. Часто этим грешил именно Умай, которому с детства все сходило с рук. Умай был первенцем Атике Султан и Фюлаге-паше, и они возлагали на него большие надежды.       — Как скажете, матушка, — склонил голову мужчина, но Атике не обманывалась его смиренным видом.       — Весной состоится твоя свадьба, — поделилась планами с сыном Атике. — Полагаю, не только твоя, — рассказала она, имея ввиду племянницу.              

Стамбул. Османская Империя.

      Пар окутывал хаммам, жар исходил от раскалённых камней, но для Сулеймана этот жар был спасительным. Он сидел на широкой скамье, расставив ноги. Рядом с ним расположилась Гюльшах-хатун, его наложница. Конечно, она не вызывала в нем той бури чувств, что Альмас, но за минувшие недели стала по-своему родной и приятной.       Гюльшах разминала его плечи, отчего Сулейман окончательно расслабился. Тяжёлые думы покинули его голову, и мужчина смог дать разуму отдохнуть.       После хамама они вдвоём, держась за руки, направились в покои Сулеймана. Он радовался, что Михрумах Султан, отравлявшая воздух в особняке, отбыла в санджак к мужу. Без нее было намного лучше, даже дышалось легче.       — Велеть принести для вас что-нибудь? — спросила Гюльшах, по-хозяйски проходя вглубь его опочивальни. Сулейман вздохнул и пригладил чуть вьющиеся от влаги чёрные волосы. Гюльшах за недели, что провела рядом с ним, неплохо изучила его привычки.       — Вели подать финики, сушенный инжир и айран, — сказал он, проходя к столу, на котором аккуратно лежали его книги. Мужчина вдруг сурово нахмурился, поняв, что порядок книг сбился. Кто-то копался в его вещах. Снова.       На ум приходил только один человек — его мать, которая упрямо пыталась его контролировать. Сулеймана это злило неимоверно.       — Я сейчас приду, — сказал он, и стремительно вышел прочь из покоев, направляясь к опочивальне матери. Войдя в просторные покои, в которых царила прохлада, Сулейман остановился, хмурясь.       — Что стряслось, сынок? — спросила матушка, глядя на него встревоженным взором голубых глаз. Матушка уже готовилась ко сну. Она сидела на низком диване, облачённая в сорочку цвета слоновой кости, по краям рукавов расшитую золотой нитью. Ее золотисто-русые волосы блестели в пламени свеч и служанка, Нафисет, расчёсывала их деревянным гребнем.       — Оставь нас, хатун, — велел Сулейман, не глядя на служанку, которую пару лет назад сам же и привел в особняк. Девушка кивнула и, положив гребень на поднос, отчего металл жалобно звякнул, поспешила прочь. Проходя мимо Сулеймана, хатун наступила на подол платья и едва не рухнула к его ногам. Сулейман без особой ласки придержал девицу под локоть. Та бросилась в краску.       — Благодарю, шехзаде, — сказала Нафисет дрогнувшим голосом.       — Поторопись, — велел Сулейман. Нафисет, наконец, выполнила приказ. Сулейман же подошёл к матери, которая спокойно сидела и смотрела на него так, словно знала его наизусть. — Вы роетесь в моих вещах.       — С чего ты взял? — спросила Эмине-хатун спокойным и ласковым тоном.       — Вы не оставляете за собой идеального порядка, которому следую я, — процедил Сулейман. — Прекратите, мама, — с предостережением сказал мужчина, сузив темно-карие глаза. Он вглядывался в лицо матери, пытаясь отыскать хотя бы тень раскаяния, но безуспешно. Матушка была уверенная в собственной непогрешимости.       — Ты излишне подозрителен, Сулейман, — сказала Эмине-хатун, вставая с дивана. — Или тебе есть что скрывать? Какие опасные тайны ты хранишь, сынок? — спросила она, подойдя к Сулейману.       Мужчина напрягся. Она знает! — мелькнула мысль, но он быстро ее подавил. Откуда? Никто, кроме братьев Гиреев не знал о его встречах с Альмас и о том, что они стали близки как мужчина и женщина. Сулейман всеми силами берег эту тайну.       — Никаких тайн у меня нет, — сказал Сулейман. — Впредь не копайтесь в моих вещах, — промолвил он и покинул покои матери, даже не поцеловав ее руку на ночь, как прежде.       Когда Сулейман вернулся в свои покои, Гюльшах уже сидела за столиком и поедала инжир. Мужчина сел рядом с девушкой и притянул ее к себе, нуждаясь в человеческом тепле. Да, Гюльшах — не Альмас, но он по-своему к ней привязался и ценил связь, что возникла между ними.       

Топкапы. Тот же день.

      Гарем замер в ожидании беды. Обстановка стала тяжёлой, напряжённой и тягучей, словно мед. В добавок ко всему царил холод. Зима в этом году была необычайно суровой, она словно пыталась до основания выморозить султанский дворец. Назрин без нужды не покидала свои покои, опасаясь змеинного гнезда, коим являлся гарем для нее. Как бы Назрин не пыталась приспособиться, у нее не получалось. Ей со злобой глядели в спину, всюду, куда она ступала был слышен шёпот рабынь. Ей перемывали кости, обсуждали ее внешность, мышиные волосы, блёклые глаза, бледную кожу, то и дело кто-то говорил, что она больше похожа на мальчишку, что лицо у нее, как у лошади. Иными словами, Султан был прав: золотой путь охраняли отнюдь не нимфы, а свирепые гарпии.       Назрин никак не могла привыкнуть. В Бурсе, в услужении у Нуртен Султан, она была относительно свободной. Ей не приходилось слушать зловещий, омерзительный шепот за спиной и ожидать удара в спину. В Бурсе все было понятно. Назрин временами, засыпая в мягкой, но слишком уж большой постели, думала, что променяла шило на мыло, что она ошиблась, выбрав ложе падишаха. Она твердила себе, что сама сделала выбор, но разве она могла отказать в близости самому султану? Ее бы казнили за отказ, но, вероятно, Мехмед бы взял ее силой.       Назрин убеждала себя, что он бы так с ней никогда не поступил, но с каждым днём она узнавала этого мужчину все сильнее сильнее, узнавала его демонов. Мехмеда никогда не волновали страдания окружающих людей, их чувства. Женщин он и вовсе не считал за людей. Тем более рабынь. Оставалось уповать, что его гнев никогда не падёт на нее саму.       Мехмед совсем не ценил женщин, которые были в его жизни, но он не прочь был утолить похоть в объятьях очередной красавицы. Назрин никак не могла с этим смириться.       Она убеждала себя, что Хандан он сношает только из ярости, желая выместить гнев и злость, Долунай приятна ему из-за юности и красоты, Наз, красавица венецианка, зеленоглазая и черноволосая, была подарена Омером-беем, и султан принял ее, как подарок.       Но зачем было брать Чичек, эту хрупкую, русоволосую девчонку с глазами напуганной лани, которая прежде служила у Долунай Султан? В ту ночь Назрин ждала султана в своих покоях. Он обещал зайти к ней, она распорядилась об ужине, но султан так и не пришёл.       Назрин почувствовала себя униженной и разбитой, ей казались, что ее использовали, пренебрегли. В гневе она перевернула стол под вопли слуг, а потом служанка, Асет, принесла фаворитке печальную весть: султан в хаммаме столкнулся с рабыней и сделал ее своей.       Назрин была разбита, сломлена, как и ее покойная сестра когда-то. Но Хасан, ее брат, сказал: «никто не может тебя сломать, сестра, кроме тебя самой, никогда не говори, что ты сломлена и разбита, иначе тебя заживо съедят».       Брат был прав, как и всегда. Если бы не его мудрость, она сошла бы с ума в этом гареме от ревности и неопределённости. Из-за беременности Назрин не могла делить с падишахом ложе, не могла упражняться во владении мечом.       — Повелитель в покоях Хандан Султан, — рассказала Асет-хатун, зажигающая свечи в канделябрах.       Назрин сидела на тахте, положив в защитном жесте руки на живот. Седьмая луна ее тягости подходила к концу, дитя под сердцем росло крепким и сильным, Назрин уповала, чтобы это была девочка. Девочки остаются в стороне от борьбы. Но не дают власти и защиты матерям. Назрин сомневалась, боялась, что ее имя просто сотрут из жизни султана, что ее забудут, вышлют и выдадут замуж. С матерями султанш так часто поступали, их могли выдать замуж или продать.       «Султан Мехмед так со мной не поступит», — убеждала себя Назрин, но вера не давала ей безопасности. Особенно теперь, когда Хандан лежала в лазарете, борясь с последствиями отравления. Эта глупая женщина даже убить себя не смогла, на что она вообще способна?       Чего Назрин не ожидала так это того, что следом за матерью сляжет и маленький и невинный Ахмед. Женщина чувствовала вину перед этим ребенком, которого снова сразила трясучка. В гареме шептались, что мальчик не жилец, что слишком уж он слаб. Империя не терпит слабых, она выжигает их калённым железом.       Назрин во снах видела шехзаде Ахмеда, который со слезами на глаза на нее смотрел и спрашивал: «за что?». Назрин чувствовала убивающую ее вину, совесть грызла ее изнутри, но девушка держалась.       Еще ее точил страх разоблачения. Если кто-то узнает, что это она дала яд в руки обезумевшей от боли и горя Хандан, то ситуация выйдет из-под контроля. Мехмед может посчитать ее виновной в болезни его сына. А если Ахмед умрёт…       Ребёнок под сердцем Назрин толкнулся особенно сильно, вырывая ее из мрачных мыслей. Ей оставалось только молиться, глядя в серые глаза падишаха, чтобы он ни о чем не узнал.       — Каково состояние шехзаде Ахмеда? — спросила Назрин тихо.       — Без изменений, — ответила Асет-хатун. — Лекари не покидают покои, но шехзаде слабеет.       — Да исцелит его Аллах, — одними губами прошептала Назрин. В этот момент двери распахнулись и на пороге появился тот, кого фаворитка так любила и так боялась. Она хотела встать, но султан Мехмед жестом велел ей сидеть. Он подошёл к ней и сел рядом, расставив ноги, склонил русоволосую голову.       Назрин замерла, глядя на могучую фигуру Повелителя, сердце ее ускорило ритм, а руки вспотели. Тайна жгла ее нутро, словно пламя. Асет тихо покинула покои, и Назрин, желая обезопасить себя. Пододвинулась ближе к султану и обвила руками его локоть. Падишах поднял голову.       — Ему хуже, — сказал он глухо. — Лекарь говорит, что его сердце скоро станет слишком слабым, чтобы биться.       Хриплый голос падишаха звучал надломлено. Рядом с ней сидел на государь, а сломленный и уставший отец.       — Я всегда знал, что это произойдёт, — продолжал говорить султан Мехмед. — Ахмед родился прежде срока, при рождении он даже не закричал, а после лежал в колыбели словно мёртвый, дышал едва-едва.       Перед внутренним взором Назрин возникла золотая колыбель, в котором в ворохе парчовых пелёнок возлежал крошечный, бледный ребёнок с тёмными волосами и серыми глазами.       — Хандан делала все, чтобы наш сын жил, чтобы он дышал, она боролась за каждый его день, — продолжал говорить султан то, что, вероятно, он никому и никогда не рассказывал. — Он вцепилась в столь желанное дитя, позабыв про все на свете. Она отгоняла смерть материнской любовью.       Мехмед замолчал прикрыв глаза. Назрин не знала, куда ей девать глаза, что ей делать. Уж слишком большой властью был наделен человек, который сидел рядом с ней, но все это могущество было бессильно против первозданной силы, против смерти.       — Я терял детей и раньше. Некоторых мне даже не удалось взять на руки, они не успели сделать и вдоха, — продолжал говорить султан Мехмед тихо. Он шептал словно через усилие, выдавливал заветные слова. Слушая эту исповедь, Назрин чувствовала себя предательницей. — Но Селим и Баязид остались кровоточащими ранами на моем сердце.       Назрин нахмурилась. Она никогда не слышала этих имён. Кто эти мальчики, о которых султан говорил с такой болью? Сыновья Хандан? Назрин слышала, что ее злейший враг терял детей и не раз, но никогда не думала о том, что отцом этих малышей был ее любимый мужчина.       — Когда умирают родители, ребёнок понимает, что он смертен, — тяжело вздохнув, сказал султан Мехмед, качая головой. — Когда умирает ребёнок, родители теряют бессмертие.       Повелитель взглянул на фаворитку мутным взором серых глаз, Назрин не смогла выдержать этого. Слова признания хотели вырваться из ее горла, но яростные толчки ребёнка под сердцем образумили ее. Султан был на грани, когда он чувствовал боль, то приходил в ярость, не желая быть слабым в своих собственных глазах. Он придушит ее в ярости. Нет, слишком опасно.       Назрин наступила на горло своей совести.       — Шехзаде Ахмед поправиться, мой слутан, — произнесла она, начиная гладить мужчину по плечу. — Он же ваш сын, он сильный, выдержит это испытание, вот увидите, — она льстила, говорила вкрадчиво, заглядывала в его глаза, а сама испытывала ужас перед той разрушительной силой, что таилась в падишахе.       Уже глубокой ночью, когда султан Мехмед забылся сном в ее постели, Назрин не ведала покоя, сжимаясь в комок под одеялом. Ей было холодно, даже тепло от тела падишаха не даровало ей спасения. Она замерзала от холода, что шел будто бы изнутри. Дыхание султана Мехмеда вызывало у нее панику, ей не хватало воздуха, она буквально чувствовала шелковую гладь шунрка на своей тонкой шее, концы этой удавки держал в руке сам падишах, слвоно поводок.       Она присушивалась к каждому ночному шороху, страшась того, что должно было случиться. Смерть уже ступила под своды султанской резиденции, и Назрин молилась, чтобы тень этой разрушающей силы не коснулась ее.       «За все приходится платить», — любил говорить Хасан. И Назрин чувствовала, что скоро и ей придётся расплатиться за любовь и за жестокость. Ее жажда отомстить за своё дитя, невзирая на приказ падишаха, могла обернуться саваном для нее и нерождённого малыша.       Назрин сжала руками живот и тихо всхлипнула. Нет, Мехмед не прорльет родную кровь, но легче от этого не становилось. Фаворитка закусила край подушки и тихо расплакалась от страха перед человеком, что спал рядом с ней.