Перекрестки судеб

***

      — Наконец-то мы имеем возможность поговорить, — произнёс женский, глубокий голос, когда он вошёл в один из павильонов на территории дворца. Мужчина, сложив руки в замок на уровне живота, склонился в поклоне, признавая власть султанши над собой. Не все мужчины в их мире могли склонится перед женщинами, но Давуд понимал, в чьих руках власти намного больше. В конце концов Халиме Султан — мать четверых сыновей падишаха, пусть живы из них только двое. Да и Дильруба, его нежная и любимая госпожа, не простит пренебрежения своей матушкой, хотя они и не всегда ладили.       — Халиме Султан, доброго вам дня, — произнёс мужчина, внимательно глядя на султаншу, которая стояла у решетчатого окна, кутаясь в тёмно-зелёный плащ, подбитый чёрным мехом. Конец ноября выдался морозным, дули свирепые ветры, солнце подолгу не выглядывало из-под туч.       Султанша была бледна, под ее зелёными глазами залегли серые тени, губы были поджаты, а сам стан казался больно худым. Давуд редко видел вторую жену султана Мехмеда, и у него не было времени как следует ее рассмотреть и запомнить, но султанша определённо стала стройнее. Об этом явно говорили одежды, которые словно шили на человека более крупного, чем султанша. Она, видимо, похудела от болезни сына и траура.       — Надеюсь, вы в добром здравии, моя госпожа? — спросил Давуд, не зная, имеет ли он право подходить к ней ближе. Она была матерью его жены, теперь они родичи.       — На здоровье не жалуюсь, ага, — промолвила Халиме Султан, глядя на него с интересом в зелёных глазах. Давуд сразу понял, что она намеренно назвала его старым званием, хотела проверить его на высокомерие, надменность и глупость. Если Давуд поправит ее, скажет, что теперь он зять султана и паша Императорского Совета, то Халиме Султан может разочароваться, решить, что человеку столь мелочному со слабостью в виде уязвлённого самолюбия, нельзя ничего доверить. Давуд знал, что зятья помогают султаншам получить поддержку для сыновей. Знал он и то, что от бесполезных фигур на доске игры престолов принято избавляться.       — Я весьма рад этому, моя госпожа, — так же вежливо и с почтением, ответил Давуд. Ни единой чёрточки не дёрнулось на его лице, благодаря воспитанию отца, да пребудет он в аду, мужчина умел блестяще носить маски.       — Надеюсь, вы цените мою дочь, — промолвила Халиме Султан, глядя на Давуда непроницаемыми зелёными глазами. Она тоже умела носить маски, все-таки жизнь в гареме подле султана Мехмеда научила ее многому. Жаль, что шехзаде Махмуд не пошел нравом в мать. В нем было слишком много огня, неистового, свирепого и сметающего все на своём пути. Шехзаде Махмуд был воином, брал свое мечом и огнём, но в тонких интригах он мало что смыслил.              Давуд уже многократно пожалел, что помог шехзаде усыпить охрану и пробраться в покои Нурбану Султан. Господин убедил его, что просто поговорит с султаншей и удалиться, что не позволит себе лишнего. Вот только шехзаде Махмуд был слишком горяч, чтобы сдержаться.              Узнав о том, что Нурбану Султан понесла от шехзаде Махмуда, Давуд без труда понял, что они стали близки под сенью его дворца и пришёл в ужас. Из трусости он не рискнул рассказать жене о своей и роли в случившемся, Дильруба не простила бы его — в этом Давуд был уверен.              — Дильруба Султан — это лучшее, что случилось в моей жизни, — произнёс Давуд, склонив голову.              — Уповаю на это, — сказала Халиме Султан, и в глазах ее на мгновение промелькнуло удовлетворение, после чего непроницаемая маска вновь легла на ее бледное лицо с заострившимися чертами. — Нажеюсь, ты будешь хорошим мужем, Давуд-ага.              Мужчина кивнул, не показывая эмоций. Она намеренно называла его всего лишь «ага», принижала его, проверяла на сколько его можно прогнуть, надавить.              — В противном случае тебя ждет смерть, уж я-то постараюсь, — усмехнулась султанша, но глаза ее остались холодными, как два изумруда.       Давуд знал, что госпожа хотела выдать дочь за бейлербея Анатолии, Девлета-пашу, шестидесятилетнего старика. От одной только мысли, что этот мерзавец касается его госпожи, у Давуда в душе вспыхивала ярость, хотелось тут же порезать глотку сопернику. Но сопернику ли?       Девлет-паша пережил несколько жен, и каждый раз брал новых. На данный момент он разведён. Узнав о том, что султан Мехмед рассматривал его на роль мужа для дочери, этот хитрый лис без труда отослал всех своих жён и распустил гарем.       Нет, такой человек, как Девлет, не стал бы хорошим мужем для его султанши. Он вполне мог пережить и Дильрубу, однако… Давуд уже не плохо знал девушку, которая взяла его в мужья. Да, взяла она, а не он, как бы дико не звучало это в их реалиях.       Дильруба не стала бы терпеть пренебрежения. Девлет, вероятно, неудачно бы споткнулся на лестнице или поскользнулся в хамаме, а султанша стала бы вдовой.       — Я никогда не предам жену, моя госпожа. Никогда ее не обижу, — промолвил Давуд-паша. На некоторое время между ними повисла густая, вязкая тишина. Халиме Султан глядела на него пристально, и Давуд знал, что она его оценивает и судит. И не просто судит, а строго. Страшнее был столько суд падишаха.       — Госпожа моя, вы не же назначили встречу не для угроз, — промолвил Давуд-паша, прекрасно зная, что время — золото.       — Вы весьма проницательны и умны, Давуд-ага. Дильруба не ошиблась в оценке вашего характера, — усмехнулась Халиме Султан. От упоминания жены на душе у Давуда потеплело. — Я отбываю в Трабзон вместе с сыном через пару дней, — заговорила султанша уже без усмешек.              — Трабзон весьма далек от столицы, — заметил мужчина.                    — Да, путь не близкий, а руки у меня не такие уж и длинные, — промолвила Халиме Султан. — Мне нужна ваша верность, Давуд. Нужны ваши глаза и уши, ваши люди.              — Можете на меня рассчитывать, госпожа, — с готовностью сказал Давуд-паша. — Что от меня требуется.              — Мне нужно, чтобы вы оплели паутиной всю империю, от султанского дворца до дворца бея самой маленького и незначительного санджака. Мне нужно, чтобы ваши люди стали тенями шехзаде, таились в нишах дворцов, в углах хамамов… Везде. Я должна знать обо всех и все.              — Будет трудно, — с сомнением сказал Давуд-паша. На этой уйдут месяцы, если не годы. К тому же не так просто пробраться в ту же Манису, во дворец того же шехзаде Османа, который стал настоящей крепостью.              — Мне не нужно, чтобы эти люди были воинами, чтобы они были карающими мечами, мне нужны их глаза и уши, — продолжала шептать Халиме Султан, подавшись вперёд. Голос ее опустился до вкрадчивого шёпота, больше напоминающего шипение ядовитой змеи.              — Величайшее в мире богатство — это тайны, — вспомнил Давуд то, что ему когда-то говорил ненавистный ему отец. — Особенно чужие.              — Верно, — кивнула Халиме Султан. — Еще мне нужно, чтобы вы позаботились о верных людях на пути в Кютахью и в Манису, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств, эти люди успели перехватить вести из столицы.              Давуд кивнул. Госпожа хотела не так уж и много от него. Всего лишь выиграть время для старшего сына. Своими действиями шехзаде Махмуд откнул себя далеко назад в гонке за трон. Трабзон слишком уж далёк от столицы. В случае смерти падишаха первым в столицу прибудет, вероятно, шехзаде Осман, затем шехзаде Ферхат, и только потом шехзаде Махмуд.              Халиме Султан надеялась перехватить гонцов, как когда-то сделали сторонники султана Баязида II, который благодаря действиям верных людей успел добраться в столицу из Амасьи раньше шехзаде Джема.              — Все будет исполнено в лучшем виде, моя госпожа, — склонил голову Давуд, понимая, что вот-вот разразится буря. Но они хотя бы знаю соперников — в этом их преимущество, но небольшое, поскольку шехзаде Осман и шехзаде Ферхат тоже знают лица своих врагов. Более того, они делят с врагами одну кровь.              — Уповаю на ваш ум, Дамат Давуд-паша, — промолвила Халиме Султан напоследок, после чего прошла мимо него. Давуд склонил голову, думая, как исполнить приказ султанши. Даже после ухода госпожи он чувствовал запах розовой воды, которую так любила его Дильруба. Теперь ясно, в кого она пошла подобной привычкой.              — Что-то мне тревожно, — промолвила Дильруба, расхаживая по их супружеским покоям. Давуд-паша стоял у массивного зеркала в человеческий рост и поправлял широкий пояс на талии, расшитый золотом и украшенный камнями. Теперь у него был статус зятя султана и он мог позволить себе подобную роскошь.       — Ты боишься за брата, — сказал Давуд, глядя на жену в отражении зеркала. Дильруба перестала метаться по опочивальне и глубоко вдохнули и выдохнула, силясь вернуть самообладание.       — Ахмед никогда не был мне дорог, — сказала султанша, покачав русоволосой головой. Под сенью родного дворца она не утруждала себя ношением корон или платков. Вот и теперь ее русые волосы были уложены в незамысловатую причёску так, что завитые тонкие пряди обрамляли лицо госпожи, создавая очаровательное невинное выражение.       — Но тем не менее он ваш брат, — промолвил весомо Давуд. — В глубине души ты его любишь.       — Возможно, ты и прав, — кивнула, сдаваясь, султанша. Обычно она была более упряма. — Ты вернёшься поздно, не так ли?       — Постараюсь не задержаться, — сказал Давуд. — Дервиш-паша так старался не ударить в грязь лицом.       — Много ли чести для раба? — с сомнением спросила Дильруба, которая так гордилась кровью текущей у нее в жилах. Все остальные люди, не члены династии, были грязью в ее глазах. Давуду повезло, что он тоже был членом династии, хоть кровь его и была сильно разбавлена.       — Дервиш получил власть благодаря браку с Альмас Султан, теперь он член Императорского Совета, — проговорил Давуд. — Нам нужны союзники. В условиях ограниченного выбора, приходится довольствоваться малым.       — А как же Фюлаге-паша? — спросила Дильруба с интересом.       — Он хочет женить сына на дочери Великого визиря, — сказал Давуд то, что уже было известно всем. Сперва он думал помешать этому союзу, но у него не было такой власти в умах людей. Пока не было.       — Не самые добрые вести, — промолвила Дильруба, подходя к Давуду со спины. Тот помимо воли улыбнулся. — Осман-паша сторонник шехзаде Османа и дружен с Касимом-пашой. Сестрица славно постаралась, оплетя Совет тонкой паутиной, — в том, как султанша отзывалась о сестре, сквозила зависть. Дильруба завидовала могуществу Ханзаде Султан, которая годами наращивала связи. Во многом ей помог брак с Касимом-пашой.       — У нее было несколько лет для этого, — ответил Давуд. Жена обняла его со спины и прижала голову к его спине. Нежность заполнила все его существо. О, как же он ее любил.       — Надо бы как-то лишить Ханзаде опоры в совете, — вдруг молвила Дильруба то, о чем думал сам Давуд-паша. — Говорят, если снести несущую стену, здание рухнет, — мужчина криво усмехнулся. Между сестрами намечался раскол, хотя они и прежде были соперницами за любовь отца, по крайней мере, в глазах Дильрубы. А после того, как Ханзаде Султан отказалась просить за шехзаде Махмуда, Дильруба затаила на сестру глубокую обиду.       — Ты бесконечно права, любовь моя, — улыбнулся Давуд, который уже начал вынюзивать слабые места Касима-паши.       — Повелитель будет на ужине? — спросила Дильруба внезапно. Давуд кивнул. — Вероятно, он сильно переживает за Ахмеда, хотя и не показывает этого никому. Вырази ему сочувствие.       — Как скажешь, любовь моя, — кивнул Давуд, поняв, к чему клонит жена. Ей нужно еще больше влияния на падишаха, чтобы обезопасить брата. Главное, чтобы шехзаде Махмуд не свёл на нет все усилия матери и сестры.        Поцеловав напоследок жену, паша забрал со стола кинжал и спрятал его за пояс кафтана.        — Не жди меня допоздна, — сказал Давуд и покинул дворец, под сенью которого обрёл долгожданное счастье.       Оседлав коня, он в сопровождении охраны отправился ко дворцу Мехмеда-паши, которого привык называть просто Дервишем. Давуд ехал впереди свиты, сожалея, что впереди еще два месяца зимы. Солнце, тусклый свет которого пробивался сквозь тяжёлые облака, клонилось к горизонту. Наступал вечер.       — Надо бы поторопиться, — промолвил Давуд ближайшему помощнику. Тот кивнул, и они перешли на галоп.              

Дворец Дервиша Мехмеда-паши. Османская Империя.

             Он по случаю грядущего ужина, в котором исполнял роль хозяина, облачился в лучший кафтан из тяжёлого тёмно-фиолетового бархата, расшитого золотом. Голову его венчал тюрбан из фиолетового шелка. Дервиш, получив наконец власть, богатство и статус, никак не мог утолить свою жажду роскоши. В конце концов он заслуживал ее, не так ли? Годы верной службы наконец принесли плоды.       «Верной? — ехидно вопросил внутренний голос. — Кого ты обманываешь, человек с двумя лицами? Кому ты служишь, слуга двух господ?».       Дервиш-паша стиснул зубы и покачал головой, силясь заткнуть внутренний голос, который поразительно походил на голос Фюлаге-паши. Перед внутренним взором снова промелькнули слова из той записки, подброшенной ему в кабинет полтора года назад. Как он сразу не заподозрил Фюлаге-пашу, который только -только прибыл столицу?       Но былого не изменишь. Оно уже случилось. А вот будущее переменчиво, как ветер. И сегодня Дервиш хотел изменить его раз и навсегда. Даже ценой предательства и измены.       Султан Мехмед Хан возвысил его, приблизил к себе, одарил золотом и вложил в его руки власть, а Дервиш хотел обратить этот меч против своего господина.       Но безопасность Хандан Султан важнее. Дервиш убеждал себя, что действует исключительно из любви к султанше, такой слабой и хрупкой, как травинка. Но в нем пылала жажда обладать, от которой паша упрямо отмахивался.       Хандан Султан стардала по вине слутана Мехмеда. Хаджи-ага написал, что госпожа мечется в лихорадке в дворцовом лазарете, что она выпила яд, пытаясь оборвать свою жизнь. Девриш был в ужасе. Он так боялся ее потерять, боялся, что никогда больше ее не увидит и не услышит. Ему хотелось ворваться в дворцовый лазарет и украсть султаншу и спрятать от людских глаз. Только бы она была жива.       Весть о том, что шехзаде Ахмеда сразила трясучка не вызвала в Дервише бури чувств вопреки привязанности. Мальчик был обречён с самого детства. Ахмед — это нить, что связывала Хандан Султан с султаном Мехмедом. А после смерти падишаха эту нить все равно оборвут. Так не лучше ли, чтобы ребёнок скончался до смерти отца?       На ужин не были приглашены женщины, только государственные мужья для отвода глаз. Дервиш передал приказ на кухню, чтобы в кубок падишаха капнули яд. Яд, который должен был подействовать не сразу, а спустя несколько часов, когда султан Мехмед вернётся в резиденцию. Повелитель должен был умереть якобы от сердечного приступа, от естественных причин. На Дервиша никто не должен подумать.       Для того, чтобы обезопасить себя, слуги якобы действовали по приказу Альмас Султан, которая так мечтала сбежать с любовником, шехзаде Сулейманом. На плаху за измену, в случае, если что-то пойдёт не так, отправилась бы ненавистная Дервишу жена и её сообщник, а он стал бы свободным от оков брака с султаншей. План был прост до невозможности, но было много нюансов.       Альмас Султан не была приглашена к столу. Она была женщиной, ей не место за одним столом с мужчинами. Дервиш не хотел видеть жену, которая не ценила брачные узы.       Когда прибыли гости ужин уже был накрыт, и аромат жаренного мяса и плова со специями витал в главном зале. Дервиш начал встречать гостей. Первыми прибыл Давуд-паша, зять султана Мехмеда.       — День сегодня чудесный для ужина, не так ли, паша? — вопросил дамат династии, ступив под сень дворца. Он окинул помещение хищным взглядом, словно поле битвы и остановил его на Дервише.       — Вы правы, паша, — согласился Дервиш, которого больше всего злил напыщенный вид этого юнца. Давуд-паша был молод и пугающе амбициозен, в его глазах сквозил ум, а еще он был женат на Дильрубе Султан. — Проходите к столу.       — Полагаю, мы должны дождаться Государя, — ответил, наклонив голову вправо, Давуд. — Повелителю не понравится, если мы пренебрежём им, как главным гостем.       Дервиш кивнул, держа на лице непроницаемую маску. Спустя некоторое время, в ходе которого они мерились остроумием, прибыли Фюлаге-паша вместе с сыном Умаем, один вид которого вызвал у Дервиша раздражение, следующим явился Касим-паша и Девлет-паша.       Последними, когда уже солнце скрылось за горизонтом, а периметр дворца осветили факелы, прибыл Повелитель в сопровождении Османа-паши.       Великий визирь первым переступил порог дворца Дервиша и прокричал:       — Дорогу! Султан Мехмед Хан Хазретлери, — и под своды дворца Дервиша ступил падишах. Присутствующие мужчины склонились в поклонах, как подобали традиции. Повелитель окинул их спокойным и непроницаемым взором.       — Полагаю, ты был прав, когда убеждал меня принять приглашение, Осман, — сказал он вдруг, взглянув на великого визиря. — Вечер возможно будет неплохим.       — Государь, — поклонился Дервиш, опустив голову. — Я рад, что вы осчастливили нас своим присутствием, — зная, что султан любит лесть, промолвил он. Султан Мехмед кивнул. Дервиш заметил, что Повелитель бледен, но только это могло сказать о его встревоженном и напряжённом состоянии. Во всех прочих жестах сквозила уверенность, с которой ведут за собой армию.       — Мы все молимся за здоровье шехзаде Ахмеда, мой султан, — промолвил, ступив вперед Давуд-паша.       — Да продлит Аллах дни шехзаде Ахмеда, да минует кризис, — сказал, переняв эстафету, Касим-паша.       Султан Мехмед кивнул, но лицо его осталось непроницаемым. Он снова окинул взором помещение и тень легла на его лицо.       — Почему нет Ибрагима-паши? — вопросил он. — Или вы не удостоили его приглашением? — поинтересовался падишах, заметив отсутствие зятя.       — Ибрагим-паша прислал записку, господин, — сказал Дервиш. — Бейхан Султан простудилась, он решил побыть с дочерью. Семья для паши — превыше всего.       — А для тебя, Дервиш? — вдруг спросил султан Мехмед, снимая дорожный меховой плащ, который рухнул в руки служанки, которая была бледная и напряжена, словно ее вели на эшафот. Дервиш чувствовал себя так же, как эта девчонка, особенно от того, что должно было случится под сенью его дворца.       — Семья — это исток, господин, — ответил спокойно Дервиш.       — Где моя племянница, почему она не встретила меня? — спросил государь, омывая руки в приготовленном золотом тазу. Евнух лил тонкую струйку воды на руки Повелителя.       — Альмас Султан еще не оправилась от родов, — солгал, не моргнув глазом, Дервиш, надеясь, что султан не пожелает видеть племянницу. — Оно выпила отвар и отошла ко сну.       — Очень жаль, — покачал головой султан Мехмед, вытирая руки. Он не ведал, что шаг за шагом, действие за действием приближался к смерти. — Надеюсь, однажды она навестит меня во дворце.       Наконец, когда обмен любезностями был завершён, а вопросы иссякли, государственные мужи заняли место за столом. Дервиш подал знак слугам, которые начали нести горячие блюда на золотых подносах.       Дервиш на правах хозяина вечера сидел по правую руку от султана Мехмеда, по левую руку от государя расположился седовласый Касим-паша, который держался спокойно и уверенно, словно это он был хозяином вечера.       — Государь, янычары интересуются, когда их клинки обагрятся кровью неверных, — спросил Фюлаге-паша, расправляясь с перепёлкой.       — Мы выступим в поход весной, когда закончатся дожди и высохнут дороги, — промолвил султан Мехмед, неспешно поедая бараньи ребра. Он казался спокойным и расслабленным, но Повелитель то и дело с тревогой глядел на двери, словно ждал дурных вестей.       Поход должен был состояться раньше. Но казнь Кара Аяза-паши, который двадцать лет правил вместе с султаном Мехмедом, выбила почву из-под ног страны. Аяза-пашу любила армия, не так, как падишаха, но любила. Пришлось все переделывать. К тому же планы султана Мехмеда как-то просочились сквозь кабинеты государственных мужей и двери Императорского Совета.       Вражеские шпионы не зоря получали золото. Их становилось вычислить все сложнее и сложнее.       — Мой человек проник во дворец венецианского дожа, господин. — вдруг промолвил Фюлаге-паша. Его голос был спокойный, бархатный, обволакивающий, но Дервиш ненавидел этого человека всем сердцем, поскольку он держал в руке конец поводка, который обвивал его шею. — Он безоговорочно предан Вам и ждет вашего приказа.       — Сможет ли он просочиться в ближайшее окружении Ахмада Мирзы? — спросил султан Мехмед, и в глазах его вспыхнула ярость, сметающая все на своём пути. Сколько раз Дервиш становился свидетелем этой ярости?       — Один ваш приказ, и человек перережет глотку предателю, — промолвил Фюлаге-паша. Если бы Дервиш не знал, что Фюлаге жаждет смерти падишаха, то поверил бы в его преданность. Но Фюлаге передал приказ Дервишу через Умая.       Скользнув взором по мальчишке, Дервиш изумился перемене. Умай сгорбился, покраснел и сидел, потупив взор, словно боялся присутствия государя. Но Дервиш не обманулся, он увидел лишь тонкую игру. Умай не хотел, чтобы кто-то увидел в нем игрока и прятался за маской слабости и глупости.       — Слишком опасно, — промолвил султан Мехмед. — Ахмаду помогает кто-то из знати Сефевидов. Нужно вычислить кто и заменить их всех.       Под словом «заменить» он, безусловно, имел виду «убить». Султан Мехмед не прощал измены и предательства, и вырезал сорняки калённым железом.       Падишах пригубил айран и отставил кубок. Он снова взялся за прибор, но вдруг замер. Никто сперва не понял в чем дело, а потом султан вдруг потёр шею.       — Что-то плов суховат, — промолвил господин, снова пригубив айран. Дервиш тоже ел плов, он вполне сочен из-за жира.       — Повелитель? — раздался голос Касима-паши, когда падишах вдруг захрипел, словно пытался сделать вдох. Султан Мехмед скользнул взором по государственным мужьям, и Дервиш замер от ужаса. Сосуды в глазах падишаха полопались и кровавые слезы скользнули по щекам.       Что это? Яд не должен был подействовать так быстро и подобным образом? Слишком уж заметно, слишком подозрительно. Повелитель должен был умереть в своей постели, а не так…       — Повелитель! — вскрикнул Осман-паша, вскивая на ноги. Султан Мехмед закашлялся, пытаясь сделать вдох и завалился на бок, хрипя и пытаясь дрожащими руками расстегнуть ворот кафтана.       — Перекрыть немедленно выходы! — крикнул слугам Дервиш-паша, играя роль верного раба.       Он тоже кинулся к Повелителю, который лежал на ковре, пытаясь сделать вдох. Касим-паша вдруг оттолкнул Дервиша и упал перед султаном на колени.       — Принесите воду! — рявкнул он не своим голосом. Осман-паша подал кувшин. — Дайте мне таз, подайте угли!       — Какие? — вскрикнул Давуд-паша.       — Из камина! — вновь рявкнул Касим-паша, выливая воду в таз, который принес Фюлаге-паша. Дервиш увидел, как Давуд-паша подбежал к жаровням и голыми руками зачерпнул горячие угли. Он даже не поморщился и не вскрикнул. — Кидай в таз!       Угли с шипением упали в воду, поднялся пар, Касим-паша начал их разламывать, перемалывать в труху. Давуд-паша и Осман-паша, доверившись зятю господина, который стремительно бледнел от удушья, начали ему помогать.       Дервиш позвал лекаря, надеясь, что султан Мехмед все-таки умрёт. Он не желал ему такой смерти, за которой так явно стоял яд, но тем не менее ненавидел.       — Ну же, Повелитель! — шептал Касим-паша, заливая в рот султана чёрную жижу. Это больше походило на колдовство, а не на врачевание.       Повелителя начало рвать, и Осман паша голыми руками начал освобождать рот падишаха от рвотных масс, чтобы он не задохнулся.       — Ну же, Мехмед, борись, — шептал великий визирь, для которого падишах был не просто господином, а еще братом.       Глаза падишаха закатились, и его перестало трясти. Он вдруг обмяк, и рука, пальцы которой были унизаны золотыми перстнями упала на исфаханский ковёр.       Неужели… Конец?              

Стамбул. Османская Империя.

             Время в старом дворце тянулось ужасающе медленно и больше напоминало патоку, от сладости которой сводило скулы и ныли зубы. Долунай казалось, что она сходит с ума в этой изоляции, устроенной для нее самим падишахом.       В первые дни девушка неистово металась, писала государю письма, молила о пощаде, давила на жалость, но вскоре поняла бессмысленность подобного поведения. Умолять бесполезно. У султана Мехмеда не было сердца, чтобы внять чьим-то мольбам.       И где справедливость?       Хандан Султан убила султанского ребёнка и покушалась на малыша Ибрагима под сердцем у Долунай, но она не была казнена и более того жила под сводами главной резиденции. Точнее не жила, а существовала, но сути это не меняло. Хандан могла видеть и заботится о сыне, а у Долунай отняли ребёнка.        Ее маленький Ибрагим остался совсем один в окружении ядовитых тварей, жаждущих впиться зубами в его невинную плоть. Что может сделать ягнёнок против стаи голодных волков?       Бедный, бедный ее Ибрагим. Что же она наделала?       Долунай захлопнула книгу, в которой пыталась отыскать покой и тишину, спастись о навязчивых мыслей о маленьком гробике, в котором лежит ее малыш, завёрнутый в саван. Но заткнуть разбитое материнское сердце никак не получилось. Она ошиблась дважды. Но первая ошибка была ли ошибкой? Султан Мехмед узнал, что она устроила покушение на саму себя, в результате ее действий падишах узнал о тёмных делах Хандан Султан. Но Долунай защищала сына. Как могла защищала.       — Ты защищала не сына, а себя, — промолвил султан Мехмед Хан тем вечером. Он явился к ней прямиком из хамама, его волосы были все еще влажными. Тело расслабленным, но в глазах застыла ярость. — Я считал тебя умной, но ты всё-таки запачкалась в интригах.       Долунай дрожала под его холодным взглядом. Она чувствовала себя мышкой перед ядовитой змеей, готовой к броску. Султанша втянула голову в плечи и глядела на падишаха глазами напуганной лани.       — Мое словно против слова Хандан Султан ничего не значило, — пролепетала девушка. Она хотела бы говорить твердо и уверенно, но в присутствии разъярённого Повелителя, страх сжал ее глотку петлей. — Ее оберегала сама Дефне Султан.       — Ты могла прийти ко мне, — промолвил падишах, шагнув на фаворитке. Долунай с трудом подавила желание отпрянуть. Если он захочет ударить ее, то ничто ей не поможет, она никак не спасётся, а если нет… То, это приведёт ее в ярость. — Но вместо этого ты подкупила золотом лекаршу, приобрела яд, устроила покушение на себя же.       Долунай пристыжено молчала, опустив голову.       — Стоит ли мне опасаться, что ты однажды купишь верность людей, который должны быть верны лишь мне одному? Стоит ли опасаться, что однажды яд окажется в моей еде? — его вкрадчивый голос пробирал до костей, и Долунай чувствовала, как от ужаса сжимает ее нутро.       — Я никогда так не сделаю, не посмею! — вскрикнула она, подняв голову.       — Это пока, — промолвил султан Мехмед. — Но материнская любовь ослепляяет сильнее, чем любовь к мужчине. Ради ребенка матери готовы на все. Сегодня ты и вовсе подкупила мою личную стражу так, чтобы твоя служанка, Чичек, просочилась в хаммам… А я гне люблю, когда кто-то нарушает мой покой.       — Простите меня, — пролепетала Долунай, чувствуя, как на ее шее затягивается шелковый шнурок.       — Каждый раз находятся люди, которые пытаются меня умолять, — усмехнулся Повелитель зло. — Трудно умолять того, у кого нет сердца, Долунай. Я велел избавиться от стражи, которая польстилась на твоё золото.       Долунай сухо всхлипнула. Она чувствовала, что стражу не отослали, а казнили. В лучшем случае удавки сомкнулись на их шеях, в худшем их ждал кожаный мешок с камнями и кошкой. Да простит Аллах их грехи.       — А Чичек? — спросила Долунай, хмурясь. Он назвал имя служанки, значит, он узнал ее, поймал с поличным, когда хатун подкидывала письмо о грехах шехзаде Махмуда. Неужели мягкая, невинная Чичек, боящееся собственной тени, тоже убита?              — Ей теперь принадлежит комната на этаже для фавориток, — криво усмехнулся султан Мехмед, и Долунай подавила вздох. Он сделала Чичек своей наложницей, вероятно, прямо в хамаме. Долунай уповала, что близость с султаном для Чичек не была столь болезненна и унизительна, как первый хальвет для самой султанши.       — Инашлла, она будет счастлива, — прошептала девушка.       — О, да, она очень счастлива и довольна, — с тенью мрачного удовлетворения промолвил султан Мехмед, и Долунай вздрогнула, как от удара. Видимо, он сделал с ней что-то поистине ужасное. — А ты завтра отправишься в Старый дворец.              Долунай покачала головой, отгоняя воспоминания. Мольбы не остановили падишаха. Она отбыла в Старый дворец. Уже перед самым отъездом девушка имела радость встретить Халиме Султан в одном из коридоров, когда шла позорное шествие к выходу из дворца под ехидными взорами наложниц и слуг.              — Долунай Султан, какая приятная встреча, — промолвила Халиме Султан, выйдя в сопровождении свиты из одного из коридоров. Она преградила путь рыжеволосой госпоже, которая стиснула зубы и поклонилась матери теперь уже двух шехзаде. — Как жаль, что вы нас покидаете так скоро.       — Не одна я покину этот дворец сегодня, султанша, — отозвалась Долунай, сдерживая пламя ярости в своей душе. — Вы тоже отбудете в Трабзон.       — Я буду сопровождать сына, как его мать, а ты отправляешься в ссылку, из которой, вероятно, не вернёшься, — парировала Халиме Султан со снисхождением в голосе. Она словно разъясняла простые истины глупому ребёнку. — Наш господин не терпит предательства.       — Я никого не предавала, — ответила Долунай, вздёрнув подбородок. Она пыталась быть храброй, пыталась не показать страха перед этой женщиной. Халиме Султан долгое время являлась затворницей в собственных покоях. Наложницы шептались, что она сошла с ума от горя по увечному ребёнку, что ее сердце разбито, что она никогда не сможет встать.       Вот только Халиме Султан не выглядела сломленной и раздавленной, как та же Хандан Султан, которая тонула в безумии и в боли.              Халиме Султан выглядела, как человек, который увидел бездну, который побывал на грани, но вернулся. Долунай знала, что силён не тот, кто ни разу не падал, силён тот, кто упав смог подняться.       Халиме Султан собрала свое разбитое сердце по осколкам и склеила его, она подобно фениксу возродилась из пепла страданий и боли.       — Наш господин не любит предателей, султанша, — промолвила Халиме Султан, подавшись вперёд. — Ты укусила руку, которая тебя кормила. Радуйся, что господин не выбил тебе зубы.       — Ссылка временна, — одними губами прошептала Долунай, цепляясь за эту мысль. Она страшилась долгой разлуки с сыном. Он не выживет без нее.       — Утешай себя этим, — ответила Халиме Султан. — Счастливого пути. Уверенна, что о твоем Ибрагиме позаботятся так же хорошо, как я заботилась об Умуте.       Сказав это, султанша обошла Долунай и устремилась прочь из коридора. Ее слуги пошли за ней, а Доулнай едва не взвыла от ужаса. Упоминание умершего шехзаде Умута ударило в самое сердце. О мальчике заботились, за ним следили лучшие лекари империи, но он все равно умер.       — Она убьёт моего сына, — прошептала Долунай Султан, ослеплённая ужасом. — Она его погубит.       — Следите за словами, султанша, у нас во дворце очень ушастые тени, — с предостережением сказала Элдиз-калфа, которая следила за отправкой Долунай в ссылку.

Османская Империя. Трабзон.

      — Он дивно хорошенький, — с улыбкой на губах произнесла Халиме Султан, держа на коленях старшего внука. Шехзаде Амирхан пускал слюни, у него резались зубы, и мальчик изнывал от жара и дискомфорта, постоянно пытался что-то запихать в рот. Вот и теперь он тянул пухлые ручки к ожерелью бабушки.       — Амирхан уже тянет руки к деревяяному мечу, подаренному шехзаде Махмудом, — произнесла с гордостью Дидар Султан, сидящая подле госпожи на подушке. Она глядела на присутствующий с тенью высокомерия, словно была избранна Всевышним, хотя ей просто повезло родить сына первой. — Будет таким же воином, как его отец.       Нурбану поджала губы и тяжело вздохнула. Жизнь замужней женщины ей не нравилась, а жизнь одной из четырёх жён — подавно. Она всегда думала, что будет единственной женщиной мужа. Но ей не повезло полюбить всем сердцем шехзаде Махмуда.       Нурбану казалось, что она добровольно ступила на поле боя, что добровольно закрыла себя в золотой клетке, а ключ от замка швырнула в Босфор.       Радость от спасения, от брака испрарилась, едва они приехали в Трабзон. Дворец санджак-бея был маленьким и хлипким, он не знал ремонта несколько десятков лет. Сад оказался чудовищно запущен, всюду царила разруха и нищета.       Возможно, она смогла бы возвести свой рай даже в сарае, но шехзаде Махмуда она почти не видела с той поры, как преступила своды дворца. Нурбану выделили покои, но по сравнению с роскошной опочивальней во дворце Османа-паши, нынешние покои султанши выглядели насмешкой.       Нурбану Султан попросила Халиме Султан сделать ремонт в ее покоях, но султанша с вежливой улыбкой ей отказала. Причина — почти пустая казна санджака. Султан Мехмед в наказание урезал содержание сына.       Нурбану хотела поговорить с мужем, но, увидев его вечером, уставшего и напряжённого, отступила. Вместо этого она стала его тихой гаванью, даровала ему покой и свои нежные объятья.       Уже ночью, после близости, у Нурбану вдруг сильно потянуло живот. Лекарша, вызванная шехзаде, сказала, что они должны воздержаться от хальветов. Велик риск потери ребёнка. И вот теперь Нурбану не могла быть с мужем, как женщина. Шехзаде не хотел рисковать ребёнком.       Этим тут же воспользовалась Дидар Султан, которая с позволения Халиме Султан, отправила в покои шехздае Махмуда рабыню, которую шехзаде не только принял, но и сделал своей.       Теперь Мирам-хатун жила на этаже для фавориток, которых было слишком уж много, на взгляд Нурбану, которую точила ревность и злость.       — Вы совсем ничего не поели, Нурбану Султан, — промолвила сладким голосом Махпейкер Султан, облачённая в платье из тончайшего белого шелка, слишком уж лёгкого для зимы. Вторая жена шехзаде сидела слева от Халиме Султан и держала в руке кубок с щербетом.       Голос у Махпейкер был сладким, как мёд, но за этой сладостью угадывались очертания кинжала, и Нурбану было неприятно находится рядом с ней. Серые глаза султанши напоминали лезвие кинжала, губы, сложенные в улыбку, источали яд.       — Кусок в горло не лезет, — сказала Нурбану прочистив горло. Она была госпожой по рождению, свободной женщиной, но чувствовала себя невольницей в оковах. Ей хотелось спрятаться, сжаться до размера песчинки и закатиться в какое-нибудь тёмное и тёплое место, где не будет шипения гарема, улыбок Халиме Султан и взглядов жен шехзаде.       — Мне знакомо это состояние, — промолвила Дидар Султан, положив руку на плоский живот. Султанша тоже была в тягости, что стало для Нурбану очень неприятным сюрпризом. — В нашем положении нужно быть особенно осторожной.       Нурбану вскинулась, глядя в карие глаза первой жены мужа. Дидар строила из себя правоверную мусульманку, пыталась вылепить из себя святую, которой чужда боль и ревность. Она своими руками подложила рабыню в постель шехзаде. Нурбану не понимала ее. Сама-то она хотела безраздельно владеть сердцем любимого мужчины.       — Да, Дидар Султан, вы правы, — кивнула Махпейкер Султан, которая своего сына в покои управляющей так и не принесла. Третья жена шехзаде Махмуда сидела чуть в стороне и вышивала, склонив златовласую голову. Ульфат Султан была молчалива, хмура и тиха. На фоне сладкоголосой и льстивой Дидар и холодной, словно вьюга, Махпейкер, она меркла и казалась забитой и раздавленной. Зелёные глаза Ульфат глядели исподлобья, затравленно и напугано, словно султанша не знала, как ей спастись от хищника. Нурбану ее понимала.       — Как здоровье шехзаде Нуреддина? — спросила Махпейкер Султан у Ульфат Султан, которая сперва никак не отреагировалаю Только спустя пару минут она вздрогнула, подняла голову, словно проснулась.       — Простите, госпожа? — тихо пискнула Ульфат, глядя пустым взором на султанш. Нурбану напугал до дрожи ее взгляд, пустой, холодный, неживой.       — Как здоровье нашего Нуреддина? — спросила Халиме Султан властно, прищурив взор зелёных глаз.       — Ему лушче, — промолвила Ульфат Султан. — Укропный отвар помог от болей в животе. Благодарю вас.       — Тебе тоже нужен отдых, Ульфат, — сказала Халиме Султан. — Ты выглядишь уставшей.              — Благодарю за заботу, султанша, — сухо промолвила Ульфат, но глаза ее остались пустыми и мертвыми.       Беседу султанш прервал приход Менекше, главной калфы в гареме. Она вошла и низко поклонилась. Халиме Султан властно кивнула, давая понять, что слушает.       — Шехзаде Махмуд вернулся во дворец, — сообщила калфа. — На его одеждах кровь.              Халиме Султан смежила на мгновение веки.       — Мой лев решил пойти прежним путём против преступности, — промолвила она. — Дай Аллах, к добру.       — Шехзаде отправил приказ в гарем. Он хочет видеть Ульфат Султан, — огласила Менекше-калфа, устремив взор на третью жену шехзаде.       Нурбану показалось ей ударом вышибли весь воздух из груди. Ульфат? Почему она?       Сама названная султанша опустила голову, лицо ее окаменело, а в глазах жизни так и не появилось.       — Не заставляй моего льва ждать, Ульфат Султан, — медовым голосом промолвила Халиме Султан. — Ступай скорее.       Нурбану зажимурилась, чувствуя гнев. У нее закружилась голова, ей хотелось кричать от боли и злости. Он же обещал, что они проведут вечер вместе, что они почитают или сыграют в шахматы!       Ульфат удалилась прочь из покоев управляющей. Халиме Султан пила щербет с прищуром глядя на Нурбану Султан, которая кожей чувствовала ее изучающий взгляд.       Ох, напрасно она боялась гнева падишаха. Напрасно. Опасней стремительной и предсказуемой ярости Повелителя тихий гнев Халиме Султан. Она сотрёт ее, Нурбану, в порошок, испепелит, а пепел развеет над городом.