Перекрестки судеб

***

      Холод стоял пронизывающий. Ветер проникал под меха, впивался клыками в кожу и замораживал душу. Ибрагим-паша вошёл в свой дворец, следом за ним ступал верный Платон. Он все еще видел перед внутренними взором султана Мехмеда, который метался от боли, сражённый ядом. Оказывается, в болезни сильных мира сего нет ничего великолепного. Они тоже люди. Они срут тем же дерьмом, они состоят из крови и плоти, их можно убить.       «Пора действовать», — думал Ибрагим, стряхивая с плаща снег. Он снял верхние одежды и отдал его в руки служанки. Мужчина обдумывал план действий. Он размышлял, как лучше поступить. Ибрагим только-только вернулся из султанской резиденции. Бразды правления временно принял великий визирь, а Ибрагим играл верного подданного султана.       «Он должен умереть», — думал паша. Мехмед — самая сильная фигура на доске. Да, орден планировал его убийство, но не так скоро. Для начала нужно было посеять семена вражды между взрослыми шехзаде, и тогда в момент смерти султана, страна утонула бы в крови. Но наследники были дружны, что казалось очень уж странным. Султану Мехмеду удалось то, чего не смогли добиться его предки. Преданности сыновей друг другу. Старшим был Осман, его права на трон незыблемы, поддержка арми и флота гарантирована. Его любит народ.       — Есть ли вести? — спросила вышедшая навстречу Асхан Султан. Ибрагим вздрогнул, но тут же спрятал смятение и тревогу за непроницаемой маской. Жена подошла к нему, и он поцеловал ее в лоб, погладив по щеке. Асхан выглядела напуганной и встревоженной, она куталась в красный кафтан, спасаясь от холода. Страх за отца сжигал ее силы.       — Все в руках Аллаха, — сказал Ибрагим. Он не верил в местного бога, считал это святотатством, но маску нужно держать. Асхан не должна ничего подозревать.       — Когда же эти беды закончатся, — вдруг всхлипнула султанша, на миг явив мужу себя прежднюю, тихую, нежную, ранимую. Ибрагим, понимая, что должен играть роль до конца, поддался к жене и заключил ее в объятья. Девушка прижалась к нему со всем отчаяньем, что в ней плескалось, искренне веря в его чувства. Ибрагим усилием воли подавил укол совесть. Цель оправдывала средства — в это он искренне верил. Ради Рима можно предать кого угодно. Главное, выжить и выполнить возложенную на него миссию.       — Все наладится, моя душа, — сказал мужчина, гладя жену по вздрагивающим плечам.       Через некоторое время Асхан, к счастью, взяла себя в руки и ушла в детскую. Бейхан Султан требовала внимание матери. Девочка, очевидно, боялась, что она снова ее бросит и уедет, поэтому старалась не упускать мать из виду. Стоило Асхан уйти хоть ненадолго, то девочка начинала плакать. Но то не было громкой истерикой ребенка, это был тихий и беззвучный плач.       Ибрагим малодушно порадовался уходу жены. Он отправился в рабочий кабинет, размышляя о грядущем. Осман-паша упомянул, что яд в кубок султана попал по воле Альмас Султан. Но почему?       Ибрагим мало знал племянницу султана. Он о ней вообще ничего не слышал до тех пор, пока она не стала женой Дервиша Мехмеда-паши. Но племянницы просто так не пытаются убить дядьев. Кровный узы священны. Впрочем, османы те еще варвары и дикари.       Значит, присутствовал личный интерес. Альмас, вероятно, сделала это из отчаянья и страха за себя. Что она скрывает? Ибрагим хотел знать.       И поздним вечером того же дня ответ был найден. Его принес Платон. Стражник, служащий в охране Дервиша, которого Ибрагим этим летом отправил слушать и наблюдать, передал весть.       Платон протянул Ибрагиму записку. Паша торопливо ее развернул и скользнул по ней взором. В карих глазах его отразилась радость, а губы расплылись в усмешке.       Да, османы настолько порочны, что даже женщины их порочны и лживы. Альмас Султан неверна мужу, она изменяла ему с шехзаде Сулейманом, с еще одним претендентом на трон, в жилах которого течёт кровь проклятой династии.       Ибрагим помнил приказ Святого престола — извести весь род Османский, ибо пока жив хоть один представитель, у империи есть наследники, и они продолжат сеять смерть и боль. Значит, шехзаде Сулейман, которого Ибрагим даже не знал, опасен. Только из-за его происхождения.       — У нас появилась еще одна пешка. Это так удобно, — мрачно сказал Ибрагим, подняв торжествующий взор на притихшего у его стола Платона. Он уже понял, что должен сделать. Спровоцировтаь войну. Избавиться от претендента.       Паша поднялся из-за стола и отошёл к тайнику у окна. Наклонился, поддел ногтем половицу и вытащил из тайника маленькую коробочку, в которой хранил два яда. На всякий случай.       Случай настал.       — Подойди, Платон, — сжимая пальцами флакон с ядом, велел Ибрагим. Его прислужник приблизился, и паша вложил снадобье в дрожащую руку слуги. — Передай его нашему человеку. Она должна ответить.       На немой вопрос Платона, застывший в его глазах, Ибрагим ухмыльнулся и ответил:              — Разделяй и властвуй.       Приказ был отдан. И Ибрагим с чувством выполненного долга отправился в хаммам, где у него была возможность обдумать дальнейший план действий.       В любом случае Сулейман обречен. Если его сразу не схватят люди Великого визиря и не казнят за соучастие, то он, вероятно, захочет отомстить за любимую женщину, погибшую по вине правящей семьи.       Неважно, сможет ли Сулейман подорвать власть Мехмеда или его сыновей, война — это слишком дорогое удовольствие. Османская Империя погрязнет в войнах и в смуте. А Ибрагим знал, как никто другой, что смута — это время возможностей.              

Топкапы.

             Покои, в которых некогда вершилась судьба мира, в которых кровью писалась история великой империи, ныне были погружены в зловещий полумрак. Тяжёлые двери, украшенные вензелями, ведущие на террасу, были наглухо закрыты. Их от людских глаз скрывали тёмно-фиолетовые портьеры, расшитые золотом и драгоценными камнями.       По искусному исфаханскому ковру, стоившему целое состояние, скользили тени от пламени пляшущих в канделябрах свеч. Эти тени словно бы тянулись к массивному султанскому ложу, и Дефне Султан глядела на них с затаенным ужасом. Ее мозг, уставший и изнурённый от бессонных ночей подле отравленного сына, видел не тени от свеч, а тени из самой преисподней, которые пришли по душу ее сына.       Дефне ощущала усталость, от которой ломило суставы, страх липкими щупальцами сжимал ее изнурённое и уставшее материнское сердце. Каждый хриплый, надсадный вдох, что срывался с губ сына, разрывал ей душу, впивался в сердце раскаленным до бела железом. Дефне смежила веки, чувствуя, как болят ее глаза. Она не спала несколько дней, с тех самых пор, как аканджи доставили во дворец ее царственного сына.       Дефне едва не лишилась чувств, когда взволнованный дворцовый евнух сообщил ей весть. Она думала, что сойдет с ума. Султанша побежала на мужскую половину дворца, подобрав подол синего платья. Она бежала, перепрыгивая ступени, слуги с трудом за ней поспевали. Страх придал Дефне сил, она словно сбросила десятки лет с плеч. Султанша ворвалась в главные покои и, увидев сына, лежащего на ложе без чувств, потеряла весь пыл. Госпожа осела на ковер, как марионетка с подрезанными нитями, всхлип сорвался с ее губ, а глаза застелила пелена слез.       Султанша кое-как поднялась на ноги и дошла до ложа, на котором сражался со смертью ее сын. Мехмед тяжело дышал, лоб его был покрыт испариной, а борода почему-то была запачкана чем-то тёмным.       — Осман —паша и Касим-паша оказали помощь господину, — промолвил дворцовый лекарь. Дефне попросила таз с водой и тряпку. Она сама, отбросив прочь титулы и власть, принялась стирать чёрную сажу от угля с лица сына. Больше не существовало султана и его Валиде Султан, остались лишь мать и сын.       Воспоминания вспыхивали и тут же гасли. Границы дней смазались. Солнце восходило и опускалось, но для Дефне ничего не имело значения. Весь ее мир, весь смысл ее существования сузился до постели сына, до его мучительного дыхания и страха перед самым страшным врагом.       Дефне Султан ухаживала за своим ребенком, вливала ему в рот смесь молока и меда, чтобы у султана были силы для борьбы. Помогала она и с лекарствами, когда дворцовые лекари не могли влить отвары в тело господина.       Дефне заботилась о теперь уже единственном своём ребёнке, словно он снова стал крошечным, хрупким и маленьким.       — Мой Мехмед, моя жизнь, моя душа, ты родился прежде срока, — рассказывала султанша, держа сына за холодеющую руку, покрытую мозолями от рукояти меча. Это было так странно, так неправильно. Обычно руки Мехмеда были крепкими и сильными, в них он держал всю полноту власти над судьбами своих подданных. — Я так боялась, что ты не переживёшь роды, что ты умрёшь в первые недели, — продолжала шептать Дефне, подавшись к сыну. Она сидела на ложе, ее фигура рядом с телом султана казалась маленькой и хрупкой. — Но Баязид сказал, что у тебя сердце льва и такая воля жизни, что смерть дрогнет перед ней.       Перед внутренним взором пронеслась череда воспоминаний. Она видела себя совсем еще юной девчонкой, на губах которой еще не высохло молоко, видела она и свою первую беременность, проведённую в заточении. Тогда, прижимая руку к животу, в котором билось сердце ее первенца, Дефне страшилась казни и молилась всем известным богам, чтобы ее ребёнок жил и был любим отцом. В конце концов дети не в ответе за грехи родителей.       Аллах внял ее молитвам. Он сохранил им жизнь. Дефне пережила преждевременные роды, Мехмед начал крепнуть, а Баязид ее помиловал. А дальше началась война за трон, которую они не проиграли только чудом. Точнее…       Дефне смежила веки. Она сама сотворила это чудо. Она отправила шехзаде Селиму письмо, отравленное Персидским огнем, она взяла на себя грех.       Кто знает, быть может, смерти ее детей и мужа плата за то, что Дефне пролила священную кровь избранников Всевышнего? Султанша покачала головой. Нет, она все сделала правильно. Эти сорок лет, полные страхов, тревог, любви, радости, горя, принадлежали ей. Она их прожила. Самое главное, что ее кровь закрепилась на троне. Они справились.       Но так ли это?       Султанша снова сфокусировала взор на бледном лице сына, похожем на восковую маску, гортецкую, жуткую и чужую.       — Мехмед, прошу, живи, — прошептала Дефне с отчаяньем. — Ты все, что у меня есть, мое последнее пристанище. Ты не должен уйти раньше меня.       Но султан не отвечал, он продолжал лежать без чувств. Лекарь копошился у стены, смешивая в ступке коренья, которые могли помочь султану. Раздавались звуки молитвы, но молитва не могла помочь — Дефне в это не верила.       Молитвы не спасли султана Баязида, молитвы не уберегли Хюррем, Ферхата, Сулеймана и Джихангира. Небеса никогда не отвечают на молитвы.       Двери в султанские покои распахнулись, но Дефне не шелохнулась. Она не отрывала взора от лица сына, держала его за руку, словно боясь, что он испарится, словно утренняя роса.       — Госпожа, вам нужно отдохнуть, — за спиной раздался тихий голос Османа-паши. Сын Рустема-паши и Михримах Султан, осиротевший ребёнок, которого она много лет назад приютила под сенью султанского дворца, мальчик, которого она любила, как родного. — Если с вами что-то случится, империя рухнет.       — Империя падёт, если не станет моего сына, — отмахнулась Дефне, принижая свою роль. Она — женщина, а женщины в этом мире ничего не значили и не имели никакой власти. Мехмед — источник, а они — рабы, что пьют из него.       — Вам нужно поесть, — сказал Осман-паша, не унимаясь. Дефне повернула голову и взглянула на него в упор. Ее воспалённые, красные от недосыпа и страха глаза столкнулись со взором таких же уставших серых. У ее Мехмеда глаза тоже серые — наследие Хасеки Хюррем Султан. Кровь рыжеволосой славянки текла в их жилах, она объединяла их в одно древо. Они братья во всем.       — Мне кусок в горло не лезет, — призналась Дефне, подмечая, что в волосах великого визиря прибавилось седины. Он был облачен в чёрное, словно непоправимое уже случилось, глаза запали, черты лица заострились.       — Повелитель поправится, — сказал Осман-паша, подходя ближе. Дефне кивнула и снова наклонилась к сыну.       — Прошу, борись! Ты же султан Мехмед III, твоей милости ждут, как дара Всевышнего, твоего гнева боятся, как гнева шайтана, — отчаянно шептала Дефне, сжимая руку сына. Сперва она подумала, что от боли помутился ее рассудок. А потом поняла, что Мехмед сжал ее руку.       Стон сорвался с его губ, хрипы усилились. Он не открыл глаз, а его губы зашептали:       — Осман… Мой лев… Время пришло, — сердце Дефне рухнуло вниз. Что это, как не прощание? Что это, как не благословение на царство?       Она со всхлипом обняла тело сына, словно пыталась удержать в нем жизнь, и горько заплакала.       — Я отправлю гонца в Манису, — промолвил великий визирь решительно. — Шехзаде Осман должен быть в столице на всякий случай. Он должен успеть.       Но для Дефне мира уже не существовало. Какая разница, кто из ее внуков взойдёт на трон, когда на ее глазах умирал ее ребёнок? Еще один, кого она не уберегла и не спасла. Родители не должны хоронить детей, но Дефне теряла детей одного за другим. Что это, проклятье или следствие ее слабости?

Стамбул. Османская Империя.

Он должен уже быть мертв. Мертв!              В этом Шахин Гирей был уверен. Ханзаде специально подобрал быстрый яд, чтобы никто, даже самый искусный лекарь не смог помочь падишаху. На этот раз Мехмеду не скрыться от правосудия. Он не спасется. Шахин был в этом уверен. Он предпочитал бить наповал, вот только ненавистный ему падишах каждый раз избегал ловушек.       Султан был везуч, но всякое везение рано или поздно иссякает. Падишах вкусил яд, который Шахин Гирей долго выбирал, этот яд приготовили по тайному рецепту французских алхимиков. Вот уж кто знал толк в подобных снадобьях. Того, кто приготовил яд пришлось убить. Но результат того стоил. Шахин проверил снадобье на действенность, отравил собаку, которая умерла. Захлебнувшись своей же кровью. Результат порадовал мужчину.        После этот Шахин передал яд в руки Альмас Султан через Фирдаус. Он не был глуп, действовал через подставных лиц, чтобы нити не могли привести к нему. Фирдаус идеально подходила для роли его тени. Умная, спокойная, наблюдательная и осторожная, она умела находить ключи к сердцам людей. Благодаря природной проницательности и хитрости, Фирадаус идеально подходила для роли того, кто внушает, сеет слухи и влияет на умы. Шахин гордился своей ставленницей, но предпочитал об этом ей не говорить, чтобы не зазналась. В конце концов инстуремент не должен считать себя самостоятельной боевой единицей.       Фирдаус убедила Альмас Султан отравить падишаха под сенью собственного дворца. Шахин знал, что, возможно, покушение провалится. А если и выгорит, то у Мехмеда не будет шансов.       Впрочем, ханздае был уверен, что Альмас Султан обречена увять в изгнании. Османы не прольют священную кровь, она тоже член династии, но и терпеть при дворе не станут. Альмас вряд ли заговорит, она не предаст Сулеймана, не выдаст его. Слишком уж влюблена. Султанше грозит ссылка, а шехзаде Сулейман, прижатый страхом потерять возлюбленную и из жажды вернуть ее, ступит на тропу борьбы. Но то и был расчет. Шахаин хотел убить двух зайцев одновременно. Точнее уж трех.       Первый заяц — султан Мехмед, самая сильная фигура на доске игры в престолы, которая могла их всех уничтожить одним лишь кивком головы. Да и Шахин слишком сильно ненавидел его за брата и племянника.       Второй — шехзаде Сулейман и его нерешительность. Сулейман слишком цеплялся за свою правильность, за воспитание, свои непомерные амбиции он прятал в глубине души, надевая маску верного подданного султана. Просто так он не пойдёт против падишаха. Ему нужна мотивация, нужен вызов. Страх за любимую женщину — это ли не вызов? В конце концов шехзаде Сулейман благороден, в этом Шахин Гирей был уверен.       И, наконец, третий заяц… Шахин рассчитывал сбежать из столицы вместе с братом. Он столько лет готовил план побега, что просто не мог уже отступить. После смерти Мехмеда воцарится хаос. Пока сыновья падишаха будут воевать с друг с другом, Шахин надеялся собрать сторонников и свергнуть дядю с ханского престола. В конце концов трон по праву принадлежит Мехмеду, брату Шахина. Они объявят Крым независимым и будут править, как свободное от гнёта османов государство.       Пока османы будут резать друг друга ради трона и попыток его удержать, Гиреи станут независимыми. В самом конце, им останется лишь добить победителя и провести к престолу шехзаде Сулеймана, который к тому времени будет женат на Дильшат Гирей.       План был идеален. Почти. Бахарназ Султан и ее беременность от Мехмеда Гирея чуть все не разрушила, но, к счастью, у султанши хватило ума скрыть правду. Султанская семья думала, что госпожа понесла от первого мужа, предателя Аяза-паши.       Желая поторопить время, ускорить бурю, Шахин Гирей вышел в город в сопровождении стражи и Фирдаус, которая тенью следовала за ним. Они поднялись на смотровую башню и остановились в тени колонны, наблюдая за горожанами, которые жались вокруг костров, пытаясь согреться. Зима в этом году была суровой, а весны далеко. Запасы стремительно таяли. Таяло и терпение народа.       Проповедники Шахина Гирея знали свою работу. Фирдаус тоже сеяла семена раздора. Она ходила на рынок, покупала хлеб, украшения, мясо, ткани. Одно слово здесь, два — там, и вот люди передают эти семена из уста в уста, как старинные предания. По мере распространения информация обрастала подробностями.       Так слова о мужском бессилии шехзаде Османа стали словами о том, что Всевышний им недоволен, раз не послал множество сыновей.       Еще на руку Шахину сыграло рождение у Халиме Султан изувеченного сына. Фирдаус славно поработала, и бедный ребёнок стал символом колдовства и жестокости матери. Халиме Султан назвали ведьмой, которая продала душу сына шайтану ради власти. Отразилось это и на шехзаде Махмуде, который вмиг из славного и бесстрашного война стал вельминским отродьем и злом во плоти.       — Кажется, начинается, — шепнул возбужденно Шахин, глядя на то, как один из его проповедников залезает на фонтан, чтобы произнести речь, которая станет факелом поднесённым к пороховой бочке.       — Слушайте, слушайте! — закричал ставленник Гиреев. — Наш Повелитель мертв! Все вы видели закрытую карету, едущую во дворец, в карете был не султан Мехмед, а его гроб! Падишах убит!       Вокруг фонтана начали собираться люди, который испуганно переговаривались, ища опровержения этому.       — Если султан Мехмед мертв, то законный правитель — шехзаде Осман! — крикнул Шахин, направляя проповедь в нужное русло. — Он сменит отца на троне, государство получит султана Османа II, да правит он долго!       — Не будет султана Османа II, — подхватил проповедник. — Он убит по приказу Халиме Султан. Эта абхазская ведьма годами лила яд в уши нашего султана, проводила жертвоприношения под сенью дворца, она принесла в жертву собственное дитя. Она убила нашего султана!       Ну вот и все! Толпа зарокотала. Шахин увидел и несколько воинов в одеянии янычар. Их белые головные уборы нельзя не заметить в толпе. Сейчас они донесут информацию до очага, вспыхнет бунт. Янычарам немного надо… Они необузданны и свирепы, в ярости они похожи на неукротимое пламя.       — Ну вот и все, — пробормотал довольно Шахин, расплывшись в улыбке. Он глядел на граждан, чьи испуганные лица казались жалкими. — Разделяй и властвуй, — шепнул он, и ощутил прикосновение Фирдаус к своему плечу.       — Вы великолепны, мой господин, — с восторгом молвила женщина, глядя лихорадочным взором карих глаз на Шахина. На щеках у Фирдаус расцвёл румянец то ли от холода, то ли от возбуждения.       — Пусть зреет буря, — промолвил Гирей, глядя на рокочущую толпу. Он знал людей, они истину и повод всегда придумают. — А мы пожнем плоды.       Они вернулись в особняк к вечеру. Войдя в холл, Шахин озадаченно нахмурился, увидев взволнованного шехзаде Сулеймана, лицо которого было бледным и напуганным до смерти. Карие глаза метались, а губы дрожали.       — Шахин! — вскрикнул шехзаде. — Друг мой!       — Даже так, — протянул Гирей. Ему льстило то, что шехзаде считал его другом, но он оставался холоден и отстранён. Шахин знал, что за таким обращением последует просьба.       Шехзаде Сулейман облизал губу, Шахин приподнял бровь, ожидая когда он соберется.       — Альмас арестована, — сообщил Сулейман испуганно. — Ее подозревают в государственной измене.       — Обвинение весьма тяжкое, — многозначительно произнёс Гирей, устремляясь к своим покоям. Шехзаде засеменил следом. — Но ей не грозит казнь. Она султанша династии.       — Ее закрыли в темницах собственного дворца! — вскрикнул Сулейман.       — Откуда поступила эта информация? — с подозрением спросил Шахин, прищурившись. Сулейман дёрнул плечом и нахмурился.       — Это неважно, — буркнул он, и у Шахина под ложечкой засосало. Шехзаде, похоже, далеко не ягнёнок, раз смог провести лазутчика во дворец Дервиша Мехмеда-паши. Какие таланты он еще таит ото всех?       — Ее могут казнить, — сказал Сулейман, шагнув навстречу Гирею. Лицо его побледнело, глаза лихорадочно блестели, губы дрожали. Он бы на пределе от страха и волнения за возлюбленную.       — Что ты предлагаешь? — спросил Шахин, понимая, что в таком состоянии шехзаде мог наворотить дел, последствия от которых разгребать придётся ему.       — Помоги мне освободить ее, — сказал Сулейман, и Шахин изумился его глупости и импульсивности. — Помоги мне спасти Альмас, и я никогда не забуду твое помощи. Я буду твоим другом до конца времен.       — Мертвецам не нужны друзья, — ответил Шахин. -Дворец Дервиша-паши охраняется очень хорошо, мы, даже если выйдем в него, живыми не выйдем.       — Нет, способ должен быть, — возразил в панике шехзаде Сулейман, начав метаться по кабинету. Снег на вороте его кафтана растаял, полы плаща были влажными и волочились по ковру, оставляя разводы. — Из любой ситуации есть как минимум два выхода.       — Да, или в петлю, или к блоку, — промолвил Шахин, осознавая степень одержимости и страха собеседника. Неужели он готов рискнуть всем ради женщины? Шахин подумал о Фирдаус, которая была его тенью и верно ему служила уже несколько лет. Нет, ханзаде покачал головой. Ради этой женщины он не стал бы рисковать жизнью. Она того не стоила. — К тому же, освободив Альмас Султан, ты будешь вынужден бежать. Династия не простит подобной выходки.       — Мы сбежим и спрячемся на краю мира, в Европе, — сказал Сулейман, облизав губы.       — Головорезы султана Мехмеда, если он все же выживет, настигнут вас где угодно, — промолвил Шахин. — Сомневаюсь, что его сыновья забудут то, что ты сделал. Твоя жизнь — это договор, Сулейман. Стоит тебе покинуть город, как тебя объявят предателем.       — Значит так тому и быть, — немного помолчав, сказал Сулейман. Шахин кивнул своим мыслям. Да, он готов к борьбе. Если не ради себя, то хотя бы ради Альмас Султан. Сбежав из города, шехзаде повесит мишень на свою спину, и единственный способ выжить, единственным спасением для него станет османский трон. Только взойдя на трон, Сулейман сможет обрети свободу распоряжаться своей жизнью и быть с той, кого любит без страха перед тенями.       — Мехмед и его семья тебя не простят, — снова сказал Шахин. — Если ты хочешь выжить и спасти Альмас, то…       — Я готов, — обречённо сказал шехзаде Сулейман, подняв на Гирея решительный взгляд. — Только бы она была рядом.       — Она султанша династии, ее не казнят за измену, — предпринял последнюю попытку образумить собеседника Гирей. Он совершенно не хотел рисковать всем, проникать во дворец визиря ради женщины.       — А если казнят? — спросил Сулейман. — От султана Мехмеда можно ожидать всего.       — Он ценит родную кровь, иначе ты был бы мертв давно, — возразил Шахин вкрадчиво. Сулейман нахмурился и стиснул челюсти. — Она султанша, женщина, максимум, что ее ждет — это ссылка.       Сулейман молчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. Шахин затаил дыхание, пытаясь понять ход мыслей человека, который называл его другом. Но шехзаде балансировал на грани. Он хотел отступить, принять порно судьбу, оставить все как есть? Или бороться за счастье?       Если выберет первый вариант, то вернётся в особняк, находящейся под надзоров псов династии, и будет жить, зная, что его жизнь — это милость правящего падишаха. Если выберет второй, то его ждёт дальняя дорога, сбор союзников и жизнь изгнанника.       Двери в опочивальню с грохотом распахнулись. Шахин вздрогнул и нахмурился, увидев Фирдаус. Но она была не одна, за ее спиной маячили фигуры, завёрнутые в тонкие плащи иссиня-черного цвета.       — Дело приняло неожиданный оборот, — сказала Фирдаус.       — Хвала Аллаху, ты здесь, — промолвил женский голос, изящные бледные руки откинули назад глубокий капюшон, явив миру светловолосую женщину лет тридцати, которая, несмотря на возраст, оставалась весьма красивой.       — Матушка? — с изумлением вопросил шехзаде Сулейман, с неверием глядя на незваных гостей. Шахин вскинул бровь. Он никогда не видел мать шехзаде, она оставалась для него безликой тенью, которой он временами приписывал тёмные волосы и тёмные глаза.       Гости вошли в опочивальню, следом ступала Бахарназ Султан, бледная и настороженная, она держала под руку седовласую женщину, которая больше напоминала внешне мешок ячменя, а не человека. Замыкала процессию бледная и худенькая девушка с голубыми глазами.       — Объясни, что происходит, Сулейман, — потребовала светловолосая женщина, которую шехзаде назвал матерью. — Почему в наш дом снова вломились воины, руководимые Касимом-пашой, почему они требовали тебя?       — Я не понимаю, — пробормотал шехзаде.       — Не понимаешь?! — взровалась султанша, глядя с гневом в голубых глазах на сына. — Нам повезло, что Гюльфем и Гюльшах пожертвовали собой, чтобы мы сбежали.       — За вами была погоня? — спросил Шахин, прегеглянувшись с Фирдаус, которая молча наблюдала за представлением. Лицо ее было маской, но в глазах тлел ужас.       — Вроде бы нет, — сказала Бахарназ. — Мехмед сказал, что запутает их.       — Где мой брат? — чеканя слова, вопросил Шахин, поняв, что брат в опасности. Проклятье, одни проблемы от этих османов!       — Касим-паша уверен, что это ты отравил падишаха, Сулейман, — холодно промолвила мать шехзаде. — Скажи, что это не ты дал яд этой Эльмаз…       — Альмас, — поправил шехзаде мать, и та побледнела и смежила веки в молчаливом ужасе. — Я не травил султана, мама.       — Это уже неважно, — сказала с отчаяньем султанша, подходя к сыну. — Правда не нужна никому, они придут за нами всеми и убьют, зарежут, как собак, лишь бы утолить жажду крови справедливости.       — Какая справедливость? — задохнулся в ужасе шехзаде Сулейман. — Я ни в чем не виноват.       — В их глазах ты отравил султана Мехмеда, наместника Всевышнего на грешной земле, Сулейман, они жаждут твоей крови, — всхлипнула вдруг слутанша, в материнской ласке проведя ладонью по пепельно-бледной шеке сына.       — Нам надо бежать! — в который раз за вечер двери распахнулись, и Шахин с облегчением увидел Мехмеда, совего брата, который держался за бок.       — Ты ранен? — подскочила к нему Бахарназ Султан, и придержала его под руку, когда брат Шахин качнулся.       — Пустяки, — сказал Мехмед, обратив взор на притихшего Шахина, который лихорадочно искал путь к спасению. — Нам нужно бежать, и как можно скорее, иначе они нас настигнут, — озвучил мысли Шахина Мехмед. Братья переглянулись, поняв друг друга без слов.       — Фирдаус, дай тёплые одежды женщинам, — сказал Шахин, поняв, что каждая секунда промедления приближает их к эшафоту. Касим-паша не будет разбираться кто прав, кто виноват, он прирежет их всех. Однажды он так уже сделал, когда подавлял восстание Девлета Гирея. — У нас есть лошади, мы доберемся в порт. Но не в Стамбуле, а в Манисе.       — Ты рассудка лишился? — спросил Мехмед, глядя с ужасом на брата. — Ты хочешь отправится в город, которым правит шехзаде Осман? Да он вздернет нас на ближайшем дереве!       — Если поймёт, что мы у него под носом, — хмыкнул Шахин. — У нас нет выбора. Что-то мне подсказывает, ч то порт Стамбула давно перекрыт. Надо торопится, иначе не сможет порваться через стены города.       — Я без нее не сбегу, — пробормотал вдруг шехзаде Сулейман, закрыв лицо руками.       — Ее не тронут, — уверенно промолвил Мехмед Гирей, подойдя к шехзаде. Мужчина, морщась от дискомфорта в ноге, положил руку на плечо друга и сжал в знак поддержки. — А тебя могут казнить только потому, что кто-то жаждет твоей смерти. Мёртвым ты ей ничем не поможешь.       — Ты прав, — кивнул Сулейман, поняв неизбежность грядущего. Его жизнь — превыше всего. Но в глазах шехзаде застыла тревога и страх перед грядущим.       Теперь все они стали соучастниками преступления, которое шехзаде Сулейман не совершал. Шахин хотел отравить султана, сбежать из города, прихватив с собой наследника престола, но все должно было случится под шумок восстания, которое он разжёг в городе, пользуясь болезнью султана. Но игра вышла из-под контроля. Нити выскользнули из рук, и тени пали на самих Гиреев. Они должны были сбежать из города и запутать Касима-пашу, который был матерым волком и знал, как загонять добычу.       

Стамбул. Топкапы.

      В опочивальне повис отвратительный аромат, густой и вязкий, как облако, окутывающее с ног до головы. Окна были задёрнуты тяжёлыми бархатными шторами тёмно-красного цвета. Медные жаровни, раскалённые до красна, дышали сухим жаром, но в нем не было тепла. Этот жар обжигал, а вместе с запахом болезни и боли, делал обстановку невыносимее.       Джихангир поморщился, переступив порог покоев. Он хотел развернуться и убежать, спрятаться в детской, под сенью опочивальни Валиде Султан, где обитал, пока его мать и брат боролись за жизнь. Матушка нашла пристанище в холодных стенах лазарета, где за ней смотрели лекари, пытались помочь, облегчить ее муки. Джихангир был там, но находится подле матери лежащей без чувств и в бреду зовущей Повелителя, было невыносимо.       Джихангир помнил ту злополучную ночь. Он проснулся от жажды. Во рту у него пересохло. Шехзаде кое-как сполз с кровати, по привычке поправил одеяло на спящем Ахмеде, чтобы тот не замерз от гуляющего сквозняка. После этого побрёл к столику, на котором стоял кувшин с водой и кубок. Шехзаде утолил жажду, даже не думая о том, что в детской почему-то нет няньки, которая обычно не оставляла их ни на минуту.       Когда шехзаде решил вернуться в постель, он услышал тихий вой. За минувшие недели этот вой стал слишком привычным. Привычным, но не родным. От этого воя в душе у мальчика все ломалось и с грохотом рушилось. По ощущениям привычный мир крошился, как замок из песка.       Шехзаде, движимый состраданием и жалостью, покинул детскую и вышел в комнату, в которой жила его мать. Он увидел ее, стоящую у сундука, в шелковом белом платье, которое висело на ней, как мешок, со спутанными чёрными волосами. Она дрожала, склонив голову. Всхлипы разрезали тишину, как нож сухой пергамент. Джихангир в который раз ощутил жалость. Подаваясь этому чувству, шехзаде приблизился к матери и обнял ту со спины за талию. Матушка вздрогнула, и из ее рук что-то выскользнуло и со звоном упало на персидский ковёр.       В пламени свеч блеснул маленький пузырёк. Джихангир нахмурился. Она снова пила лекарство? Когда же ей станет лучше? Когда вернётся прежняя мама, добрая, весёлая, внимательная?       Джихангир разжал объятья и матушка вдруг пошатнулась. Она повернулась к нему лицом, и шехзаде отпрянул.       Ее бледное лицо обрамляли растрёпанные тёмные волосы, припухшие глаза лихорадочно блестели, белки глаз заливала краснота, а губы матушки кривились то ли в улыбке, то ли в оскале.       — Скоро все закончится, — вдруг улыбнулась та, что заняла тело его матери. Джихангир отпрянул. Он не узнавал в этом существе свою мать. Мама смотрела иначе, мама говорила иначе. Мама была красивой, а эта женщина уродлива в своем безумии. — Больше не будет больно и плохо. Все наладится. Он будет меня любить.       Хандан Султан не видела перед собой сына, она бредила. Такие приступы то и дело случались с ней, лекарь давал ей отвар, после которого она засыпала. Джихангир предпочитал сидеть рядом с ней, пока она спала. В таком состоянии Хандан Султан напоминала себя прежнюю. И в иллюзию, что все хорошо, что все как прежде становилось очень просто поверить.       Внезапно Хандан Султан закашляла, сгорбившись. Она утерла губы тыльной стороной ладони, и Джихангир онемел от ужаса, увидев на коже матушки багряный след.       — Стража, лекаря! — закричал он, метнувшись к дверям. За спиной раздался грохот, Джихангир увидел, как матушка рухнула на колени, продолжая кашлять кровью. На его глаза выступили слезы ужаса. Страх сковал все его существо.       Картина случившегося мелькала перед глазами. Даже во сне Джихангир видел сцену, где его мать содрогается от кашля, как ходуном ходит ее грудь, как на ковёр летят брызги крови. Он думал, что хуже быть не может, но реальность такова, что хуже могло быть всегда.       Той же ночью слёг Ахмед. Он проснулся от шума, и выбежал из детской. Он видел, как лекарь пытался спасти их мать, а Джихангир был и сам так напуган, что не доглядел за братом, не увёл его прочь. Приступ трясучки настиг Ахмеда к рассвету. И теперь он лежал в покоях их матери, на широкой постели, слишком большой для одного его. Ахмед был худеньким и маленьким, напоминал переломанную куклу. Черты его лица заострились, губы посинели, под глазами залегли тени. Само лицо побледнело до синевы, стало похоже на маску, одну из тех что когда-то Джихангиру показывал Касим-паша.       Джихангир подошёл к кровати, тщетно пытаясь проглотить гадкий, острый ком, который не давал ему дышать. Слезы застилали взор, но ребёнок упрямо твердил себе, что мужчины не плачут. Мальчик залез на кровать и сел рядом с братом, глядя в его лицо.       — У меня сегодня была тренировка, — начал рассказ Джихангир, надеясь, что брат, с которым они были неразлучны с раннего детства все слышит. Ахмед всегда был рядом, цеплялся за его руки, обнимал его с детской искренностью и радостью, они вместе играли, смеялись, мечтали. Ахмед мечтал стать моряком, отправится в плаванье.       Но в последнее время Ахмед мечтал, чтобы Всевышний вернул ему маму, его маму, которая не плакала днями на пролёт, и не смотрела стеклянным взором в стену, раскачиваясь из стороны в сторону, а настоящую. Джихангир разделял мечты брата, но не знал, как их осуществить. Матушка их совсем не замечала, она не обнимала их, не целовала, не читала им на ночь, они вместе больше не играли.       Да и отец… Отец.       Джихангир зажмурился, чувствуя слезы на своих ресницах. Он злился на отца. Хандан Султан хотела, чтобы Повелитель снова ее любил, чтобы все было как раньше. Вот только Повелитель не слышал ее просьб и молитв, он ее не замечал. Матушка была так несчастна.       Любая просьба Джихангира касательно матери вызывала гнев Повелителя. А шехзаде просто пытался вернуть частичку покоя в свой мир, чтобы все было, как прежде.              — Еще на уроке мне рассказали о Тамерлане, — продолжал рассказ Джихангир, смахнув слезы. Он открыл рот, но всхлип все же сорвался с его губ. Шехзаде уткнулся лицом в одеяло на груди у брата и все же расплакался от бессилия.       Все так закрутилось и завертелось. Сперва матушка, потом Ахмед, теперь еще и отец болел. Джихангир не знал, насколько дело серьёзно. Ему никто и ничего не объяснял, говорили, что он слишком мал. Но шехзаде чувствовал, что грядёт что-то очень и очень плохое.              — Пожалуйста, брат, поправься, — шептал шехзаде в перерывах между всхлипами. — Мы же ещё не отправились в плавание, да и в Манису ты всегда мечтал поехать. Уверен, брат Осман будет рад нас видеть в своём дворце.              Но Ахмед молчал, только тихое дыхание срывалось с его пересохших губ.       

Покои Райхан Султан.

      Страх — это маленькая смерть. Именно так когда-то давно, кажется уже в такой далёкой жизни говорил шах Исмаил маленькой Райхан Ханум, которая сидела на коленях у отца и с жадностью ловила каждое его слово. Отец любил поговорить о жизни, любил давать наставления своим многочисленным детям. Кто бы мог подумать, что от такой большой семьи, от династии сефевидских шахов останется всего три представителя, разбраосанных по разным краям земли.       Райхан была пленена и выдана замуж за султана Мехмеда III, как породистая кобыла, Нурефсун ждала аналогичная участь, только муж ей достался не столь ужасный. Шехзаде Осман казался спокойным и справедливым человеком. И Райхан уповала, что ее племянница хоть немного да счастлива.       Ахмад, последняя надежда Сефевидской династии на возрождение, скрывался от головорезов султана Мехмеда уже много лет. Каким он стал? Когда-то Ахмад был добрым и справедливым человеком, тихим и спокойным. Он много времени проводил среди свитков, всему оружию мира он предпочитал тяжесть книг.       Райхан столько лет надеялась, что ее брат сможет отомстить султану Мехмеду, но время все беспощадно изменило. Теперь Райхан боялась за сына. Ахмад мог погубить Орхана, забыть, что в нем течет родная кровь.              Впрочем, теперь это могло не сыграть никакой роли. Султан Мехмед был болен. Отравлен во время ужина во дворце члена Императорского Совета, Дервиша Мехмеда-паши. Падишаха доставили в резиденцию, и за его жизнь боролись лучшие лекари империи. Султану не становилось лучше, но и хуже тоже не было.              Райхан потеряла всякий покой. Если султан умрёт, то об этом сразу же прознают враги империи. Вспыхнут бунты, восстания, страну захлестнёт волна насилия. На этом фоне Персия может пойти за Ахмадом, но он-то далеко. Персия могла пойти и за Орханом, но Райхан была слишком глупа и слаба, чтобы заключить союзы, чтобы хотя бы поддерживать связь со старой знатью Персии. О, Аллах, как она была глупа, тонула в жалости к себе и не думала о будущем. Как жаль, что она прежде не нашла в себе силы для борьбы за место под солнцем.              Теперь Орхан был уязвим и слаб, как никогда. Его жизнь балансировала на грани вместе с жизнью его тирана-отца. Если бы кто-то сказал Райхан, что однажды она будет судорожно молиться за жизнь и здоровье султана Мехмеда, своего мучителя, то она бы лишь рассмеялась. Но теперь султанша в страхе за сына молилась, молилась и днем, и ночью.              От страха ее мутило, нутро сжимало, от недосыпа султанша чувствовала головную боль, но все равно продолжала шептать молитвы, сидя на тахте и прижимая к себе дете.              Ягмур молча сидела рядом с матерью, сжимала в руке маленький кинжал, подаренный отцом, и с опаской косилась на двери опочивальни. Она не плакала, хотя и боялась за отца, глаза ее были красны от недосыпа, волосы растрёпаны, платье помято. Но Райхан не ругала дочь. Она тоже выглядела не лучшим образом.              Орхан прижимался к Райхан с левой стороны, ближе к сердцу. В отличии от матери и сестры Орхан тихо плакал, дорожки слез катились по его смуглым щекам, нос покраснел. Орхан боялся за отца, пугался поведения матери и сестры, в силу возраста он не понимал опасности, что заостренным клинком нависла над ним.              — Уже поздно, — промолвила Райхан, окинув взором стоящий перед ними стол и еду на тарелках. Никто из них особо и не поел. Орхана она заставила съесть лепешку с рисом, Ягмур заупрямилась. — Ягмур, отведи брата в детскую.              — А вы? — спросила султанша, заглядывая в лицо матери.       — Я подойду чуть позже, — сказала, вздохнув, Райхан Султан. Ягмур встала и взяла брата за руку, Орхан не сопротивлялся. Он был тихим и спокойным мальчиком, характером напоминал дядю, который теперь представлял для него опасность. Дети ушли, а Райхан не смогла сдержать сухого всхлипа. Она внутри дрожала от ужаса, все ее существо трепетало.       Только бы Мехмед поправился, только бы он выжил. Пожалуйста, пусть у нее еще будет время, пусть у Орхана оно еще будет. Она, Райхан, сделает все для будущего сына, найдет союзников, укрепит притязания Орхана…       — Госпожа моя, — в опочивальню тихо скользнула Эсма-хатун, которая была подле нее уже много лет. Райхан подняла на нее воспалённые глаза, которые противно ныли да так, словно в них песок насыпали.       — Мехмед? — одними губами спросила султанша.       — Господин жив, — ответила Эсма, подходя ближе. — С ним лекари и Дефне Султан.       Райхан вздохнула с облегчением, после чего снова взглянула на служанку.       — Подкупи стражу, Эсма, я напишу записку, они должны передать послание Ему, — промолвила она, надеясь на милосердие того, кого все пророчат на трон в случае смерти падишаха. Законный наследник в глазах народа и армии — шехзаде Осман. Гонец уже наверняка выехал в Манису.       — Кому? — не поняла намека Эсма.       — Шехзаде Осману, — промолвила одними губами Райхан Султан. Будь у нее иной путь, будь возможность, она бы сбежала вместе с детьми. Но пути отступления она не продумала, была слишком глупа и погружена в пустую жалость к себе. Теперь настал черед платить. Вот только цена могла оказаться слишком уж высокой. — Я хочу с ним поговорить, когда он пребудет.       В конце концов султан Мехмед не казнил племянника, шехзаде Сулеймана. Эмине Султан подписала документ, в котором ее сын не претендовал ни на какую, даже самую маленькою власть в империи, не мог иметь семью и детей. Райхан ради сына и его жизни готова была подписать все что угодно. Она готова была ползать в ногах шехзаде Османа, целовать его ступни, только бы это сработало.       Теперь оставалось лишь ждать. Нет, Мехмед не мог так просто умереть. Райхан всегда казалось, что ее муж умрет в бою, на войне, в окружении вражеских стрел, звона мечей и криков умирающих противников, а не в своей постели, в безопасности султанских покоев, на шелковых простынях. Мехмед просто не мог умереть так внезапно.       Райхан Султан отослала служанку, а сама поспешила в детскую, к детям. Она боялась оставлять их одних. Орхан уже переоделся ко сну и лежал в постели, потирая покрасневшие глаза. Ягмур сидела рядом с братом, держа на коленях книгу со старинными преданиями. Султанша уже была достаточно взрослой, и Дефне Султан отселила ее из покоев Райхан. Покои Ягмур находились неподалёку. Но теперь, когда ее отец был при смерти, Ягмур отказывалась покинадть опочивальню матери.       Райхан удивлялась дочери. Вот уже год султанша вела себя смирно, склоняла голову, позволяла себя наряжать в шелк и парчу, заплетать волосы, носила короны. Ягмур была верна своему слову, и Райхан, глядя на старания некогда упрямой султанши, дрогнула. Она не могла ее ненавидеть, как прежде, не могла на нее злиться. Ей оставалось признать, что эта девчока по-своему ей дорога.       — Мама, отец же поправится? — спросил вдруг Орхан, глядя на Райхан печальными карими глазами.       — Разумеется, мой лев, — промолвила Райхан, чувствуя липкий страх. Она села на кровать рядом с сыном и в ласке провела рукой по его волосам. — Давайте я вам почитаю? — предложила она, оглядев детей. Султанша всеми силами пыталась увести беседу в другое русло, не хотела множить страх в сердцах детей.       Ягмур с готовностью сунула в руки матери книгу, а сама поспешила лечь рядом с братом, забираясь под одеяло.       — Ай, — пискнул шехзаде, когда сестра его слегка пихнула, устраиваясь удобнее. Райхан даже не стала делать замечание Ягмур, она снова влезла в постель в повседневном наряде, не в ночной сорочке.       — О чем вам почитать? — спросила Райхан, открывая книгу. Да, сыну она обычно читала на ночь, а вот Ягмур… Ягмур оставалась без ее внимания. Райхан слишком больно было смотреть в глаза дочери и вспоминать обстоятельства ее зачатия и рождения. В жалости к себе султанша забывала самое важное: Ягмур ни в чем не виновата. Какого было девочке, совсем еще крошке, засыпать без ласки матери, в то время как она, Райхан, читала сыну? Немудрено, что Ягмур вела себя дико и неуправляемо. Бунтовала.              Райхан помнила, как вела себя в первые недели после того, как султан Мехмед привёз ее в столицу. Она тоже бунтовала, но ее пыла надолго не хватило. Страх наказания быстро обуздал ее буйный нрав.       — О Ходжа Насреддине, — тут же сказад Орхан, который очень уж любил этого героя. Ягмур нахмурилась, видимо, о сказках она знала очень мало. Неудивительно, впрочем. Райхан ее не баловала вниманием, хотя султанше уже одиннадцать лет, скоро двенадцать.       Райхан кивнула сыну и начала читать о знаменитом герое. Орхан любил такие истории. Оставалось уповать, что дети хоть немного отвлекутся.       Очень скоро Орхан начал клевать носом и тереть глаза. Райхан продолжила читать монотонным, убаюкивающим голосом, надеясь, что сын наконец уснёт. Мальчик закрыл глаза и засопел. Ягмур же пурямилась. Ее лихорадочных, блестящий взор чёрных глаз блуждал по Райхан, девочка ёрзала и хмурилась.       — Тебе не понравилась история? — спросила Райхан, закурывая книгу.       — Понравилась, — сказала Ягмур тихо. — Даже очень… Но больше понравилось, что ее мне читала ты… мама.       У Райхан в груди что-то оборвалось и со свистом рухнуло вниз. Ягмур редко называла ее простым человеческим «мама». Она глядела на дочь, которая вдруг сникла и начала изучать взглядом покрывало, расшитое серебром.       — Ягмур, — тихо позвала девочку Райхан, раскрывая для нее объятья. Дважды повторять не пришлось. Ягмур переползла через брата, но, к счастью, его не разбудила и нырнула в материнские объятья.       Райхан прижала к себе дочь, прильнув губами к ее горячему виску. Прежде она никогда не одаривала свою султаншу лаской и вниманием. Как только могла так поступать с невинным ребёнком? Ягмур вдруг всхлипнула, обвив дрожащими руками шею Райхан.       — Я думала, что ты меня никогда не полюбишь, — прошептала девочка, и Райхан вздрогнула, словно от удара. Она никогда не думала о чувствах дочери, не считала ее отельной личностью, способной любить, ненавидеть, чувствовать.              — Разве я могу тебя не любить? — спросила Райхан. Голос ее дрожал от переизбытка эмоций, она провела рукой по спине дочери, плечи которой вдруг начали вздрагивать. — Ты моя дочь, мой первый ребёнок. Разве мать может не любить свое дитя?       — Ты никогда не говорила мне, что я тебе дорога, — сказала Ягмур, вдруг выкрутившись из тёплых объятий Райхан. Султанша посмотрела на Райхан исподлобья. В ее карих глазах блестели слезы, длинные чёрные ресницы трепетали. — Я думала, что ты ненавидишь меня так же, как отца.       Слова Ягмур впились в душу Райхан раскалёнными мечами. Женщина вздрогнула как от удара. Неужели Ягмур поняла природу чувств матери? В глазах Райхан Ягмур была диким и неумышленным ребёнком.       — Это не так, — покачала головой жена султана. Ответом ей послужил смешок, сорвавшийся с губ Ягмур. — У нас с Повелителем сложные отношения, — тщательно подбирая слова, промолвила Райхан. Она не могла вывалить на дочь чудовищную правду про султана Мехмеда. У нее просто не хватало духа и сил на это. В конце концов для Ягмур Мехмед был любимым отцом, который баловал ее и одаривал внимание. Райхан знала, как тяжело переживать крах идеалов. Она сама прошла через это. Отец Райхан рухнул с пьедестала любви и непогрешимости в ее глазах после никяха с султаном Мехмедом. В конце концов в костре амбиций шаха Исмаила сгорело будущее Сефевидского государства, счастливый брак Райхан и ее свобода. Райхан разочаровалась в отце, винила его во всех сових бедах. Но она в ту пору была значительно старше Ягмур.       Райхан прежде мечтала, чтобы дочь узнала правду о взаимоотношениях родителей, но теперь просто не могла разрушить мир дочери. Пусть Ягмур еще немного побудет ребенком. Правда не нужна никому.       — Я знаю, — кивнула юная султанша, держа мать за руку. У Ягмур пальцы были холодными и мелко дрожали то ли от холода, то ли от волнения. — Мой отец убил твоего отца. Я бы тоже ненавидела убийцу отца, — Ягмур осеклась, и лицо исказил гнев. Она вырвала руку их пальцев матери и сжала ее в кулак. — Я уже ненавижу человека, по приказу которого яд сразил отца.       — Он поправится, — сказала Райхан. — Мехмед сильный, он выбирался из передряг похуже этой, — говорила султанша, чувствуя, как внутри нее все дрожит от ужаса. Она пыталась быть уверенной и спокойной, особенно рядом с детьми, но страх сжимал ее нутро.       Нет, еще слишком рано. Орхану всего семь. У него трое взрослых братьев, которые могут одним кивком оборвать его хрупкую жизнь. Ее шехзаде нужно время, чтобы повзрослеть, набраться ума и опыта, уехать в санджак. Значит, Мехмед должен выжить, обязан!       — Осман не тронет моих братьев, — промолвила вдруг Ягмур. — Он не посмеет. Осман добрый и справедливый, — говорила султанша, и Райхан очень хотела верить словам дочери, но страх точил ее изнутри и парализовал, замораживал. — Если тронет Орхана, то ему придётся казнить и Джихангира. Осман слишком сильно любит его.       Райхан кивнула и ощутила вдруг горечь. Это она, взрослая женщина, должна была утешать дочь, не знавшую боли и потерь. Райхан снова обняла дочь, прижав ее к себе.       — Пора спать, моя госпожа, — прошептала она, заправив за ухо дочери прядь чёрных волос, которая выбилась из ее причёски. Султанша кивнула.       Они втроём уснули в одной кровати. Для Райхан было важно присутствие детей, их безопасность. Женщина обняла сына, с другой стороны к ней прильнула дочь.       К сожалению, поспать не получилось. Райхан снился скалистый берег моря. Она стояла на влажной скале и глядела на то, как волны с оглушительным грохотом сталкиваются со скалами. На ее лицо оседали соленные брызги. Грохот усиливался, волна за волной, волна за волной. Вдруг Райхан услышала плачь и крик дочери. Она нахмурилась, огляделась, но ее окружали только скалы. Пытаясь отыскать источники звука, султанша оступилась на скользком камне и, потеряв равновесие, рухнула вниз.       Ужас сковал все ее существо.       «Ну вот и все!», — подумала женщина, ожидая боли и звука хруста костей при столкновении со скалами. Но вместо этого она проснулась в своей постели.       — Мама! — плакал Орхан, хватая ее за руки. Райхан сонно моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу. От недосыпа ныла голова, в высках пульсировала боль.       — Откуда этот грохот? — спросила Ягмур, озираясь по сторонам. В руке она сжимала кинжал, подаренный отцом. Как только пронесла его в постель? Упрёки застряли в горле Райхан, когда она осознала, что грохот ей больше не снится, что он существует на самом деле и шумит вовсе не море.       — Госпожа моя! — в опочивальни ворвалась испуганная служанка, Эсма, облачённая в сорочку и в халат, надетый шиворот-навыворот. Волосы рабыни были всколочены, глаза испуганы. — Толпа, вооружённая факелами, идет ко дворцу. Осман-паша и Касим-паша выстраивают стражу для обороны.       — Как они посмели?! — гневно вскрикнула Ягмур Султан, соскользнув с кровати. Она сжимала в руке кинжал и воинственно глядела на служанку. — Отец жив, у империи есть наследники!       У Райхан не хватилос духа одернуть дочь и успокоить ее. Она обнимала и утешала ревущего и напуганного шумом сына. Перед внутренним взором султанши начали мелькать иные воспоминания… Толпа, вооруженная до зубов, руководимая султаном Мехмедом, огромная армия у стен родного города, холодные подвалы, где прятались жены, дети и наложницы шаха. Райхан снова стала той маленькой и напуганной девчонкой, которая дрожала от ужаса, прижимаясь к боку своей служанки. Она тогда надеялась, что стены выдержат, что их армия разобьёт вражеское войско. Но Всевышний не услышал ее молитвы тогда. Не услышит и теперь.       — Кто-то распустил слух, что султан Мехмед умер, как и его старшие сыновья, — молвила Эсма, которая тоже мелко дрожала.       — Аллах, помилуй, — пробормотала Райхан. — У Великого визиря большой боевой опыт, как и у Касима-паши. Они смогут усмирить бунт.       В глубине души Райхан знала, что бунт подавит только сам падишах, или его наследник, которого любит армия. Но шехзаде Осман в Манисе, да этот город близок к столице, но пока гонец доберётся до Сарухана, пока шехзаде выедет в столицу… стены дворца падут под натиском толпы.       — Валиде Султан сказала, что у нас есть запасы на несколько месяцев вперед, — промолвила Эсма. — Осаду мы выдержим, — Райхан кивнула, дрожа от ужаса. Она снова и снова возвращалась мыслями в день падения родного дворца, в день падения своей семьи.       Толпа жестока, толпа неистова. История веками писалась кровавыми слезами, хроники до сих пор дышат этой болью. Когда умирал падишах, а его преемник еще не доехал до трона, наступал период смуты. Янычары, оставшиеся без твёрдой руки, начинали грабить граждан, насиловать женщин, жечь город.       Неужели это снова грядет? Райхан осознала, что единственный, кто мог усмирить эту первобытную стихию — шехзаде Осман. Он же мог стать палачом для Орхана.       «Мехмед, пожалуйста, живи», — взмолилась она смежив веки. Слезы навернулись на глаза, и Райхан быстро их утёрла, не желая показывать детям слабость.       Тем временем шум за стенами нарастал, к нему прибавился свист вьюги. А Райхан слышала лишь звуки заупокойной молитвы по будущему ее детей.