У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Начало снов и «привычная жопа». Ягоды на завтрак и рекорд по задержке дыхания. Загар в стиле ню и запретная грань. Строчка из глубины веков. Страшное видение.              Всю ночь во сне я трудилась в монастырском саду, собирая яблоки в большие корзины, поднять которые можно было только вдвоём. Солнечные зайчики играли на круглых спелых боках и на каштановых волнах волос мёртвой путешественницы. Яблоко упало и подкатилось к её ногам, а она стояла с забрызганным кровью лицом и смотрела на меня. «Зачем вы убили меня? Что я вам сделала?» А солнечные зайчики танцевали под «Вальс цветов»...       Моя душа спикировала обратно в тело, и глаза открылись навстречу субботнему утру — под «Вальс цветов», поставленный в качестве мелодии на будильнике. Неловкими, плохо гнущимися пальцами сцапав мобильный, я поднесла его к глазам и нажала на «стоп». Семь ноль-ноль.       Что же это такое? Я безмерно устала от этого кошмара. Устала просыпаться и ходить, как пришибленная, душой погружённая в эту осеннюю тоску, окроплённую кровью, на автомате выполняя рутинные действия — в течение нескольких часов неспособная на искреннюю улыбку, на осмысленный взгляд, на сочувствие. Кошмар замыкал меня внутри себя, как в монастырской келье. Или в гробу. Вот, пожалуй, самое точное сравнение — я была ходячим покойником, зомби. Жизнь была видимостью, внутри стояла гулкая пустота. Я двигалась, дышала, что-то делала, но душой находилась где-то... не здесь.       Когда начались эти сны? В первый раз это случилось на последнем курсе университета во время написания дипломной работы, когда все мои силы были напряжены до предела. Сон обрушился на меня с грохотом горного обвала, внезапно и оглушительно: вот ещё вчера вечером я была нормальная, а сейчас, утром — уже ушибленная. Контуженная. Моя обычная жизнь, дела, учёба, диплом — всё улетело куда-то за пелену кошмара. Он встал передо мной в полный рост и сказал: «А теперь послушай меня. Ты не слышала меня, забыла обо мне, я пытался к тебе достучаться, потому что не всё тогда сказал. Теперь ты будешь слушать меня. Тебе придётся». И я слушала, застывшая, ошарашенная, выброшенная из реальности. Слушала, но ничего не понимала.       Потом всё потихоньку вернулось в обычное русло, я очухалась, диплом дописала и защитила. Но вот это чувство грохота среди ясного неба, этой внезапной леденящей контузии, оглушённости и полного недоумения, этот взгляд моего страшного визави мне в лицо — всё это осталось со мной. Стресс от учёбы? Возможно, хотя что-то внутри подсказывало: тут дело посерьёзнее. Но объяснение найти было нужно. Какая-нибудь причина лучше, чем совсем никакой: жить-то как-то дальше надо, хоть я и не поняла, что это такое и откуда взялось. Что ему надо от меня? Что я ему сделала? Чем провинилась? Непонятное страшно вдвойне именно своей непонятностью.       Потом я искала первую в жизни работу, ходила по собеседованиям, получая отказ за отказом. Моё самолюбие, забитое и униженное, съёжилось жалким комочком, и я всерьёз думала тогда, что ни на что не пригодна. Тогда к снам добавились панические атаки, но я изо всех сил делала вид, что у меня всё в порядке. Я научилась носить социально приемлемую маску с дежурной улыбкой. Работа всё-таки нашлась, хоть и далеко не та, о какой я мечтала, но мне к тому времени было уже всё равно — хоть какую-нибудь бы найти, чтобы не ощущать себя таким ничтожеством. Освоение на рабочем месте, новые стрессы — всё это не добавляло мне спокойствия. Вдруг начало давать сбои сердце, пришлось идти к врачу. Обнаружились отклонения в работе главного мотора организма — аритмия и повышенное давление. Мне прописали лекарства, посоветовали бросить курить и порекомендовали поменьше нервничать, принимать успокоительные. Совсем оставить вредную привычку мне не удалось, получилось только сократить количество выкуриваемых сигарет до одной-двух штук в сутки, причём только до половины, а не до самого фильтра. Между тем с первой работой у меня не заладилось, пришлось искать другую — очередная нервотрёпка. Глотая успокоительные, я опять ходила по собеседованиям, а однажды, переборщив с таблетками, уснула прямо на стуле у двери кабинета, пока ожидала вызова. Меня растолкали и пригласили, но, боюсь, мои извилины безнадёжно парализовало. Я выглядела странной и неадекватной — конечно, получила отказ.       Моя нынешняя работа была третьей по счёту — не то чтобы совсем ужасной, но привычное чувство глухой унылой безнадёги поселилось у меня в груди. Я была уже готова смириться с тем, что так будет всегда. В общем-то, я уже смирилась. Отсюда и пошло моё любимое выражение — «привычная жопа». Сны и панические атаки оставались по-прежнему со мной, разве что стали чуть реже.       ...Мне казалось, что я просидела на краю кровати полдня в этом оцепенении, тогда как телефон показывал мне, что прошло всего пятнадцать минут после пробуждения — такие вот временные парадоксы. Вот замученная подушка с вмятиной от головы, вот моё одеяло, уютное и любимое, но неспособное меня защитить от этого ужаса. Оно, бедненькое, старалось, как могло, но увы. Подушенька ты моя несчастная, как же моя мечущаяся в кошмаре голова тебя достала! Ни минуты покоя у тебя...       Разговаривать с вещами — тоже, кажется, не совсем здоровый признак?.. Или это у многих так?       И только осознание, что сегодня суббота, пробуждало меня, как труба ангела в Судный день. Пора вставать, неотвратимо пора, грядёт оно! Вот только что грядёт?.. Долгожданная разгадка или беда? Или — то и другое? Если я получу ответы, не будет ли это началом конца? Может, лучше сидеть под своим защитным одеялком и не рыпаться, сохраняя статус кво? Как там на той смешной картинке из интернета? «Одеялко, пути. — Нипутю. — Ну ладно». И всё хорошо, всё по-прежнему. Тоже своего рода стабильность.       Страх перемен — вот что это такое. Даже если ты в полной жопе, жопа становится обыденной, как хроническая болезнь, с которой срастаешься и телом, и образом мыслей. И выбраться из неё — выйти из своего рода «зоны комфорта». «Комфорт», конечно, условность, просто обозначение для некого привычного, изученного, предсказуемого бытия.       И вот в чём главный вопросец: а вдруг остаться в привычной, уже знакомой жопе — лучше, чем шагнуть в непредсказуемую неизвестность? Если там окажется другая задница, ещё хуже? Променяю шило на мыло...       Погружённая в эти философские размышления, я чистила зубы и умывалась. Тоже вот странность: так ждала я этой субботы, так предвкушала, но стоило присниться сну, как меня отбросило назад, во мрак. Мой привычный, знакомый мрак, мою родную пещеру, в уютном тёмном уголке которой я привыкла отсиживаться. А Аида пришла, чтобы вытащить меня оттуда.       Вот только надо ли меня вытаскивать?..       В семь пятьдесят я была полностью готова, философия немного схлынула под напором по-воробьиному чирикающей обыденности; солнце ласково манило пляской зайчиков, обещая, что всё будет хорошо. Есть не особо хотелось, и я перехватила только пару печенюшек с кофе. Аида не соврала: горло не беспокоило совершенно.       Сквозь ажурную листву старой ивы за окном я увидела знакомый «Майбах». Сказав в трубку домофона «выхожу», я подхватила сумку, заперла дверь и резво побежала вниз по ступенькам — навстречу неизвестности. Навстречу возможной разгадке. Ну, или ещё худшей заднице. Будь что будет.       Аида, впрочем, вовсе не выглядела вестником конца света. По-летнему свежая в свободных белых брюках, она сверкала тёмными очками и шёлком длинных волос. На ней была майка с тонкими бретельками, и я увидела её открытые руки — изящные, но с красиво проступающими дельтами и бицепсами. Просто так, ни с того ни с сего, не бывает такой проработанной фигуры, подумалось мне.       — Ну, как ваше горло? — с искренней заботой осведомилась она, кладя мои вещи на заднее сиденье, и при напряжении её мускулы обозначились под смугловатой кожей.       А мне вдруг до мороза по коже подумалось, что будет, если эти руки меня обхватят железным кольцом — таким, что и не вздохнуть глубоко, не вырваться. Я брыкнусь, наверно, как огретая плетью лошадь, а Аида, с приподнятым подбородком и сумрачно-загадочным взглядом из-под полуопущенных век, спокойно-ласково скажет: «Тише, Алёнушка. Ведь вы сами этого хотели, раз поехали ко мне». Вьюгой дохнуло летнее утро, и я внутренне съёжилась.       — Вашему лекарству просто цены нет! — нашла я наконец подходящие слова — нейтральные, ни к чему не обязывающие, без последствий (я надеялась). — Всё как рукой сняло. Оно, наверно, безумно дорогое... Мне даже неловко.       — Пусть это вас не беспокоит, — улыбнулась Аида.       А меня опять обхватил призрак кольца её железных рук. Что это? Цена разгадки? Или это и есть сама цель сегодняшнего дня? Я и боялась, и ждала.       В доме нас встретила темноволосая девушка в скромном коричневом платье и белом фартуке.       — Аида Германовна, я всё приготовила. Разрешите идти?       — Да, Лия. Жду вас в понедельник.       Девушка ушла, а Аида, взяв меня за руку, повела наверх. Ковровое покрытие на лестнице приглушало звук шагов. Мягкое пожатие её руки пока ещё ничего не обещало, ничем не угрожало, оно дышало галантностью и заботой — чтоб я не споткнулась на ступеньках. Слегка церемонно, но это окутывало душу, как тёплое, изысканное меховое манто — бережно, предельно корректно, чуть покровительственно. «Не дам пылинке на тебя сесть, не дам ветру повеять».       — Это ваша домработница? — спросила я. — А как она отсюда уезжает? Я что-то не видела поблизости автобусных остановок...       — Остановка есть, но далековато отсюда, — ответила Аида. — Но у Лии свой мотороллер.       Её рука мягко влекла меня на третий этаж, в ту же самую спальню, где я пришла в себя после нападения. Поставив мою сумку на пол у кровати, Аида повернулась ко мне и ласково завладела обеими моими руками.       — Ну что ж... Не желаете ли позавтракать для начала?       — Пожалуй, не откажусь, — кивнула я.       На завтрак были хрустящие тосты с яйцом и ломтиками свежего помидора, бутерброды с бужениной, свежая малина со взбитыми сливками и чёрный чай с лимоном. Всё это и выглядело шикарно, и было восхитительно вкусным. Когда Аида впилась белыми ровными зубами в тост, я заметила её довольно крупные клыки — но не в длину, а по ширине и объёму. Странно, почему-то я заметила их только сейчас...       Завтрак Аида предложила переварить на веранде. Там стояла пара шезлонгов, в которых мы и расположились, любуясь видом на озеро. Наполненный солнечным светом сосновый лес выглядел торжественно и умиротворённо, и совершенно не хотелось думать, что поблизости может бродить опасное чудовище...       — Расскажите о себе, — попросила Аида, раскуривая трубку.       — Да мне почти и нечего рассказывать, — пожала я плечами. — Зовут меня Алёна Лямина, мне двадцать семь лет, работаю в компьютерном магазине — в отделе по работе с юридическими лицами, живу одна... Родители умерли. Моего бывшего вы видели... Встречались мы не так уж долго — всего полгода, и знаете, я рада, что всё это кончилось сейчас, а не, скажем, через пять лет. Можно сказать — отделалась малой кровью.       — Он вас больше не беспокоил? — поинтересовалась Аида, выпустив плотное облачко дыма.       — Нет, не звонил и не писал. Он, кажется, в командировку уехал, и слава Богу, — вздохнула я.       — Так! — Аида решительно поднялась и протянула мне руку. — Давайте-ка не будем о грустном. Лучше прогуляемся.       За домом располагался сад: малина к завтраку была именно оттуда. Ещё там росла вишня, смородина и земляника. Повсюду было много мелиссы — особенно под раскидистой старой яблоней. Я сорвала листочек и скатала в пальцах, нюхая.       — Люблю чай с мелиссой, — сказала Аида. — Поэтому она тут везде.       Вишня манила меня крупными бордовыми плодами, глянцевито блестевшими на солнце. Аида улыбнулась:       — Угощайтесь, Алёнушка. Кушайте прямо с дерева, так гораздо вкуснее.       Она нагнула ко мне ветку, всю сплошь увешанную ягодами, и подала пример — сорвала одну вишенку ртом, поглядывая на меня с озорными искорками в глубине глаз. Я сделала то же самое. Вишня была отменной, и я так увлеклась, что не заметила, как встретилась с Аидой губами на одной и той же ягодке. Но нечаянный поцелуй не состоялся: я тут же отпрянула в смущении, а Аида засмеялась. Как ни кратко было это соприкосновение, всё же я успела на миг ощутить мягкость её губ и их кисло-сладкий вишнёвый аромат.       Потом мы пошли на озеро — купаться и загорать. Плавала Аида превосходно, и пока я лениво лежала на спине, она неутомимо рассекала водную гладь разными стилями вокруг меня, ныряла и резвилась, как дельфин. Угнаться за ней у меня не доставало ни сил, ни мастерства.       Задерживать дыхание под водой она умела очень надолго — наверное, ни один человек не мог в этом с ней сравниться. Этим своим умением она и поразила моё воображение, и напугала. Помахав рукой, она нырнула, и водная поверхность, отражавшая небо и сосны, сомкнулась над ней. Прошло тридцать секунд, потом минута... Две. Я начала беспокоиться и сама решилась нырнуть. Набрав воздуха, я задержала дыхание и погрузилась, но, открыв глаза под водой, Аиду не увидела, сколько ни озиралась. Почувствовав, что больше не могу обходиться без воздуха, я вынырнула.       В поисках Аиды я ныряла несколько раз. Окончательно перепуганная, я от отчаяния уже начала всхлипывать, как вдруг под водой меня что-то тронуло. По телу снизу вверх заскользили ладони — от коленей по бёдрам, по животу, талии, рёбрам... Прохладная волна испуга моментально прокатилась по коже, сердце ухнуло в зеленоватую глубь, а прямо передо мной из воды длинноволосой торжествующей русалкой появилась Аида. Её глаза сияли колдовской зелёной прохладой водной глуби.       — Ну, ну, всё хорошо, — засмеялась она, гладя меня по щеке. — Не надо так расстраиваться.       Я от облегчения выругалась, а она расхохоталась ещё звонче, явно довольная своей шуткой и произведённым на меня эффектом.       — Не беспокойтесь за меня, Алёна... Я могу не дышать под водой до двадцати пяти минут.       — Но как же... А кислородное голодание? — удивилась я. — Мозг же просто не выдержит!       Она сверкнула улыбкой.       — Не всё в этом мире так, как пишут в медицинских журналах. — И, чмокнув меня в щёку, снова нырнула.       Этот быстрый, короткий поцелуй ошарашил меня своим бесцеремонным, насмешливым, но таким чарующим нахальством. Это не должно было оставаться безнаказанным!.. Пока не зная, какое возмездие лучше всего подходило, я нырнула следом и на сей раз увидела её. Её волосы причудливо покачивались в воде, извиваясь, как щупальца спрута; её стройное, великолепное тело двигалось грациозно и легко в наполненной солнечным светом воде, и Аида казалась мне каким-то мифическим существом — ундиной, наядой... Мысль о мести за поцелуй растворялась в мутновато-зелёной толще пронизанной солнцем воды — настолько гипнотическое это было зрелище. Его хотелось зачарованно созерцать целую морскую бесконечность — мягкую, баюкающую, охваченную танцем гибких водорослей бездну лет. Стать поросшим кораллами затонувшим галеоном — и продолжать видеть о нём сны...       На берегу я ощутила земное притяжение необычайно остро, преувеличенно. Ноги увязли в песке, меня качнуло, и Аида поддержала меня под локоть, второй рукой легонько скользнув на талию. В её внимательной заботе проступало что-то будоражаще-чувственное, игривое, но вместе с тем я нервами и кожей чуяла, что она ничего не сделает силой, без моего согласия. Не знаю, почему я была в этом уверена — наверно, из-за лёгкого флёра аристократизма в Аиде, её бережно-рыцарского обхождения. И этому обхождению, знаете ли, хотелось соответствовать. Быть дамой. Леди.       Когда мы разлеглись обсыхать под солнцем, уже начавшим ощутимо припекать, Аида сняла верх купальника, а потом и трусики. Сильными, проработанными были не только её руки, но и бёдра — этакая стройная, летящая по песку амазонка, только лука со стрелами не хватало. Или меча. Богиня охоты Диана.       — Загорать я предпочитаю нагишом, — пояснила она. — Чтоб потом не было этих белых следов. Вы не против?       Я смущённо отвела взгляд. Нутро горело и пульсировало. Хотя, собственно, отчего мне было смущаться? Вот Аида, например, не стеснялась смотреть на моё тело, и от её ласкового и мягкого, как подогретое масло, взгляда у меня заныло в низу живота в странном предчувствии...       — Вы тоже можете раздеться, Алёнушка. Ничего не стесняйтесь, чувствуйте себя свободно.       — Да нет, спасибо... Пожалуй, я останусь так, — усмехнулась я.       — Как хотите, — отозвалась Аида. — Кстати, может, перейдём уже на «ты»?       — Ну... можно и на «ты», наверно, — неуверенно согласилась я.       — Прекрасно. За это надо выпить! Я сейчас.       Не успела я прилечь и закрыть глаза, ещё не отошедшая от зрелища обнажённой древнегреческой богини, как передо мной появился бокал шампанского. То ли я на несколько минут выпала из времени, то ли Аида умела его опережать — как бы то ни было, бокал возник перед моим лицом так быстро, что я вздрогнула. Только прохладный ветерок коснулся лица...       — Давай на брудершафт, — предложила Аида. — Чтоб уж точно можно было перейти на «ты».       Шампанское оказалось хорошо охлаждённым, что было особенно приятно в жаркий день, и я выпила его с удовольствием. Бутылка в ведёрке со льдом стояла рядом, и я, взяв один кубик, провела им по разгорячённому лбу и горящим щекам. Аида поднесла к моему рту бутерброд с душистым вареньем из лесной земляники, щемящая сладость и аромат которого ни с чем не могли сравниться. Откусив, я нечаянно уронила одну каплю на грудь и хотела подобрать пальцем, но Аида придержала мою руку.       — Дай мне.       Странное чувство охватило меня, когда её язык защекотал мою кожу. Солнечный смех заиграл у меня под рёбрами, как золотые пузырьки шампанского, в низу живота снова заныло и неистово сжалось, а по телу пробежал хмельной огонь. Это было иное опьянение, нежели от вина — гораздо более сладкое и глубокое, таинственное и пугающее. В первый миг я отдёрнулась от него, ощутив леденящую близость ловушки, но рука Аиды мягко и властно обвила мою талию, а её дыхание обожгло мне шею.       — Пошли в дом, надо ополоснуться после озера, — сказала она.       Стоя под прохладными струями воды, я чувствовала, как меня начинает трясти. Что такое происходило со мной? Полынная горечь на губах спрашивала: разве ты не была к этому подспудно готова, когда собиралась переступить любую запретную грань, лишь бы узнать, откуда это дежавю и как Аида связана со снами про монастырский сад? Ты же взрослая девочка, разве ты не понимала, принимая её приглашение, что за ним кроется?       Нет, не прикосновений Аиды я боялась. Меня поражала собственная реакция — кажется, мне это нравилось. Нравилось до жути, до дрожи, до сладкого ужаса. Андрей не умел так... Он не умел быть таким обволакивающим, чарующим, нежным, шелковисто-щекочущим, не мог, глядя в глаза, взглядом ласкать сердце. Ему не под силу было легчайшим пуховым касанием затрагивать в душе такие струны, от звука которых весь мир начинал плыть вокруг меня.       Намыленная губка шершаво скользнула по моей спине, и я тихонько ахнула от неожиданности.       — Алёнушка, ну что ты так пугаешься всё время? — прожурчал голос Аиды, сплетаясь со струями воды. — Разве я такая страшная? Мм?       Она повернула ручку смесителя, и вода из прохладной стала расслабляюще-тёплой. Губка уверенными ласковыми движениями тёрла мою кожу, начиная с плеч и неумолимо спускаясь всё ниже. Когда она проскользнула мне между ног, я дёрнулась, но другая рука Аиды придавила мне плечо.       — Да стой ты. — Тихий смех. — Я только помою.       Зелёный чай с мелиссой исходил паром передо мной в чашке, а Аида, сидя напротив в махровом халате, смотрела на меня с задумчивой и чуть грустной нежностью во взгляде. Длинные влажные пряди её волос темнели на белой махровой ткани, а лицо без макияжа приобрело свежий и лёгкий, более простой и открытый вид. Но менее красивым оно не стало, а загадочная изумрудная искорка в глазах осталась.       В течение следующих двух часов она учила меня играть в бильярд. Я в этом деле была совершенной неумёхой, и Аида показывала всё с самых азов — как стоять, как держать кий, куда целиться. В перерывах мы пили ликёр и курили: Аида — трубку, а я — сигареты. Толковым игроком мне стать, впрочем, не удалось, а вот охмелеть — получилось. Чтобы я протрезвела, Аида повезла меня на прогулку по озеру — на её собственном катере. Упруго упирающийся в лицо встречный ветер действительно как будто выдувал из головы хмель, скорость прохладно щекотала сердце, красота поросших соснами берегов загадочно влекла. Правда, под конец меня немного укачало, и из катера Аида вынесла меня на руках.       — Беда ты моя ходячая, — усмехнулась она, ласково щекоча губами моё ухо.       В пять вечера был поздний обед — суп из форели с зеленью, свиной эскалоп с овощами и вишнёвые вареники. Аиду потянуло расслабиться, и мы устроились в шезлонгах под яблоней: Аида — со своей любимой трубкой, я — со стаканом грейпфрутового сока со льдом. Я решила снова завести разговор о нападении чудовища.       — Аида... Ну всё-таки... Кто это был там, в лесу?       Она вздохнула, прикрыв глаза.       — Ох, Алёнушка... Нашла же ты тему для послеобеденной беседы. Такой чудесный день... Давай хоть сейчас не будем о мрачном.       — Но ведь это не даёт мне покоя, — сказала я. — Вот мы сейчас сидим тут, а оно... бродит где-нибудь поблизости. Не по себе мне, честно говоря. — Я поёжилась.       Аида, протянув руку к моему шезлонгу, сжала мои пальцы.       — Не бойся. Днём опасности нет, а ночью прижмись ко мне покрепче — и будешь цела.       При этих словах в глазах Аиды блеснул лукавый огонёк, а я опять смутилась.       — Ты так очаровательно краснеешь, — засмеялась она, целуя мою руку. — Так и укусила бы за щёчку, рррр... — Издав кошачье урчание, она повернулась в шезлонге лицом ко мне и поджала ноги. — Мне так уютно и хорошо с тобой... Можно даже ни о чём не говорить — всё равно хорошо. Тепло. И моё сердце — будто в чашечке цветка...       — Интересное сравнение, — смутилась я.       — Сама не знаю, откуда оно взялось. Всплыло, как будто из глубины веков.       Смежив глаза, она как будто задремала. Яблоня шелестела над нашими головами, а мне вспомнились яблоки из монастыря. Крупные, душистые, жёлтые с характерным коричневатым румянцем... Из них получался отменный золотой сидр, не отягощавший ни душу, ни тело — свежее и чище, чем вода, и питательнее, чем пиво. Этот сорт назывался Горькая Аннетта; его уж, наверно, нельзя найти теперь даже в самых старых садах. Одни сорта исчезают, появляются новые... Круговорот их бесконечен, как бесконечен сидр.       Когда я вынырнула из яблочного наваждения, солнце стояло в небе уже намного ниже, тени стали длиннее, а цвет лучей — гуще. Соседний шезлонг пустовал. И спросила я у сосен: где Аида? Не ответили мне сосны: не до меня им было, глубокомысленным и гордым.       Поднявшись на ноги, я потянулась. Мне захотелось нырнуть в малинник, и я скользнула в его прохладу. Царапая руки, я срывала крупные ягоды, клала в рот и давила на языке, и в горло мне проливалась малиновое вино вечера. Солнце совсем зашло, заныли комары, двухметровые кусты покачивали верхушками у меня над головой, и я, пытаясь дотянуться к самым верхним ягодкам, встала на цыпочки...       На фоне упавшей мне на глаза пелены мрака на меня мчались блестящие глаза. Вспышка сиреневого света озарила оскаленную пасть с длинными клыками и бледное лицо... Вроде бы человеческое, но от него веяло могильным ужасом и холодом.       Выкарабкавшись из малины на четвереньках, я бросилась к дому, задыхаясь и хрипя:       — Аида... А... А... Аида...       Она уже спешила мне навстречу — уже успевшая переодеться в чёрные леггинсы и шёлковую фиолетовую тунику с высокой талией и каким-то этническим орнаментом по подолу.       — Алёна!       Мои колени подкосились, но она не дала мне упасть, прижав к себе. Гладя меня по волосам и заглядывая в глаза, она спрашивала встревоженно:       — Что такое? Что с тобой?       Я не могла ничего выговорить: слова слиплись в удушающий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.       — Ну-ка, пошли!       Через пять минут я сидела на кровати, навалившись на подушки. Аида поднесла мне рюмку какой-то очень крепкой сладкой настойки и велела залпом выпить, а закусить дала ломтиком апельсина. Взяв моё лицо в свои ладони, она заглянула мне глубоко в глаза, и её лицо посуровело, брови жёстко сдвинулись.       — Кто это? — только и смогла выдохнуть я. — Лицо... как у человека, а клыки... Кто это?