У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Садовое великолепие и странная ревность. Встреча сестёр. Кошмар наяву и приступ в лабиринте. Травмоопасные качели. Соглядатай за дверью. Щепка в потоке воды. «Если захочешь меня убить, сделай это быстро и безоболезненно».              Утром доставили еду — поджаренный сыр с картошкой и маринованными огурчиками, жареные колбаски с капустой, тонкие кусочки телятины с луком, белыми грибами и зеленью, а также десерт — рулет с орехами. Из напитков было пиво, кофе и минеральная вода, а также нелюбимый мной яблочный сок. Сервис был неплох: еда и кофе попали к нам ещё горячими.       Потом мы гуляли в огромном саду, разбитом в аристократичном французском стиле — с фигурно подстриженными кустами и деревьями, зелёными лабиринтами, симметричными узорами клумб и фонтанами. Оплетённые цветущими лианами и девичьим виноградом ротонды и альтанки, украшенные празднично-белым кружевом ажурных решёток, смотрелись безмятежно, романтично. Перголы и тоннели-берсо, также живописно увитые зеленью, вьющимися розами и цветущим клематисом всевозможных расцветок, создавали уютную, но лёгкую и совсем не мрачную тень под собой, пронизанную светлым узором солнечных зайчиков. Открытые участки сада, залитые светом и отличавшиеся строгим геометрическим оформлением, гармонично чередовались с затенёнными: по зелёным уютным коридорам можно было пересечь весь сад, не попав под яркие лучи солнца. Аккуратные бархатистые лужайки, красочные цветники радовали глаз своей ухоженностью, свежестью и роскошью цветовой палитры. Всё здесь было устроено очень продуманно, с большим художественным вкусом и творческим подходом. О, если бы у меня был такой сад! Я бы вела размеренную и уединённую жизнь, гуляя по дорожкам и тоннелям, читая в беседках. А рано утром, в рассветных лучах, пила бы чай, вдыхая густо пропитанный сладким нектарным ароматом воздух.       — Потрясающее место! — от души восхитилась я. — Наверно, за всей этой красотой ухаживает куча садовников?       — Надо полагать, что да, — улыбнулась Аида. — Отец и сам превосходно разбирается в ботанике, особенно в лекарственной её части, но в одиночку за таким садом следить он вряд ли смог бы, конечно. Для этого существует специальный персонал, а у отца много других дел. Он весьма занятой. Но замысел дизайна этого сада принадлежит ему — по крайней мере, основа. Позднее что-то добавляли садовники, продолжая его идеи, но обязательно с его одобрения. Отец любит не только созерцать, но и создавать красоту.       — Да, очень чувствуется, что всё здесь создавалось с любовью, всюду здесь приложена заботливая хозяйская рука, — согласилась я, обводя взглядом вокруг себя.       — Отец и хозяин — это основная миссия лорда Эльенна, — сказала Аида. — Он любит это подчёркивать. Ну и бизнесмен он весьма талантливый.       К дому подъехала красная спортивная машина, и Аида вся как-то встрепенулась, пристально всматриваясь в ту сторону.       — Что там? — встревожилась я.       — Ничего, всё в порядке, — успокоила меня она. — Кажется, это моя сестрёнка приехала. Она тоже пользуется солнцезащитным составом лорда Эльенна.       Снова тупая иголка вонзилась мне в сердце.       — А она разве не полукровка, как ты? — спросила я.       — Нет, она чистокровный вампир с рождения, — ответила Аида. — Её мать — кстати, русского происхождения — ушла от лорда Эльенна, когда Эрика была ещё подростком. Надо пойти поздороваться — всё-таки пятнадцать лет не виделись...       Аида шагнула к дому, но я упёрлась. Мне отчего-то не хотелось встречаться с этой Эрикой — сама не знаю, почему.       — Ты чего? — удивилась Аида. — Не бойся! Эрика тебя не тронет.       — Нет, я лучше... лучше тут погуляю, — пробормотала я. — Тут... красиво. А ты иди, пообщайся... Не хочу тебе мешать.       — Глупости, чем ты можешь мне помешать, Алёнушка? — засмеялась Аида, а потом, взяв меня за подбородок, внимательно заглянула мне в глаза. — Эй... Ты что, ревнуешь? Что за ерунда! Это же моя сестра.       Я сама не могла объяснить, что на меня вдруг накатило. В самом деле, глупо требовать, чтобы Аида не испытывала чувств больше ни к кому, тем более, к сестре, но мне отчего-то казалось, что она далеко не всё мне говорит.       — Пошли, пошли, — ласково, но настойчиво тянула она меня. — Вот ещё, глупости какие.       Я и сама понимала, что веду себя странно, но что-то мне не нравилось во всём этом. Что-то недосказанное было в том коротком вопросе, который задала Аида лорду Эльенну: «Как она?» Что-то, чего я не знаю. Но, повинуясь рукам Аиды, я пошла за ней к дому.       Но Эрика сама спешила нам навстречу. В красном облегающем платье, белых сапожках и с распущенными по плечам тёмными волнистыми волосами, с крупными серёжками и браслетами на обеих руках, эта девушка выглядела лет на девятнадцать-двадцать, хотя кто его знает, сколько лет ей было на самом деле: возраст вампира не угадать. На её довольно асимметричном лице с крупными чувственными чертами сильно выделялись миндалевидные карие глаза с пронзительным и пристальным взглядом, подчёркнутые тёмным макияжем и опушённые огромными ресницами-опахалами. Сияя радостью, она стремилась к Аиде, но, увидев меня, застыла как вкопанная.       — Привет, Эрика, — сказала Аида ласково. — Ты ничуть не изменилась... Как будто мы вчера виделись. Всё такая же красавица.       В её взгляде проступило то особенное тепло, с которым она обычно смотрела на меня, и тупая игла вонзалась в моё сердце всё глубже и буравила его.       — Здравствуй, Аида, — ответила Эрика сдержанно, сверля меня тёмными буравчиками глаз. — Я тоже рада тебя видеть. А кто это с тобой? Ты нас не познакомишь?       — Алёна, — представила меня Аида.       — Понятно, — проговорила Эрика глухо.       Что ей было понятно, осталось для меня загадкой, а она тем временем овладела собой и изобразила на лице приветливость.       — Добро пожаловать, Алёна, — сказала она с безукоризненной учтивостью. По-русски она говорила так же хорошо, как и её отец — почти без акцента. — Приятно с вами познакомиться. Я Эрика Домбровская-Эльенн.       — Да я уже догадалась, — улыбнулась я. — И мне тоже приятно.       — Как вам здесь? Надеюсь, достаточно удобно? — осведомилась она.       — Спасибо, дом просто потрясающий, — ответила я, ничуть не покривив душой. — Всё замечательно.       Эрика улыбнулась — чуть натянуто и суховато.       — Я рада, что вам нравится у нас. Прошу вас, не бойтесь здесь никого: нашим гостям, а тем более... гм-гм, друзьям Аиды мы никогда не причиним вреда.       Она будто прочитала мои мысли... Хотя, быть может, мой страх был у меня на лице написан, и, чтобы уловить его, не требовалось быть экстрасенсом.       Мы продолжили прогулку по саду уже втроём. Аида рассказывала сестре о нашей ситуации, а она слушала, хмуря аккуратные тёмные брови. Новость об угрозе со стороны лорда Немета она приняла серьёзно и сдержанно, без удивления и чрезмерной паники.       — Мне он никогда не нравился, честно говоря, — сказала она наконец. — У папы с ним уже давно напряжённые отношения... Этого следовало ожидать. Но я уверена, папу ему не одолеть.       Гуляя, мы пришли в очень симпатичный уголок сада: там под веткой могучего старого дуба были устроены качели, увитые искусственной лианой с голубыми и белыми цветами. Зелёная лужайка под дубом радовала глаз, так и маня присесть.       — Как славно! — восхитилась Аида. — Вот бы тут посидеть! Алён, у нас, кажется, было пиво?       Пиво действительно осталось нетронутым, и мы за ним сходили. Напиток был только для нас с Аидой: Эрика, понятное дело, предпочитала кое-что другое — красного цвета, непрозрачное и без пены. Она заняла качели, а я устроилась на травке в тени дерева.       — Покачай меня, — попросила Эрика Аиду.       Та принялась её раскачивать, и они рассказывали друг другу о том, как провели эти годы, вспоминая общих знакомых, забавные и интересные случаи. Эрике удалось исподволь почти полностью завладеть вниманием Аиды, а я сидела в сторонке, молчала и потягивала маленькими глотками охлаждённое пиво, пытаясь вытащить тупую иглу из сердца.       — Я слышала, ты побывала замужем, — сказала Эрика. — Это правда?       Аида усмехнулась.       — Да, было такое дело. Но брак развалился, и теперь я снова свободна.       — А почему развалился? — полюбопытствовала Эрика.       Аида сделала длинный глоток пива и прищурилась, глядя вдаль.       — Скажу правду: любовью там и не пахло, — проговорила она. — Он был весьма состоятелен, а я тогда оказалась практически без средств к существованию... Так что, признаюсь, с моей стороны был только расчёт. И с его стороны — тоже. Для него это был брак «для галочки». Он хотел иметь рядом ещё один аксессуар, атрибут успеха, подтверждающий его статус — как машина или дорогие часы. Мне вменялось в обязанность появляться с ним на тусовках, иногда сопровождать в поездках, а в остальном мне предоставлялась полная свобода. Но притворяться, поддерживать видимость благополучия — очень тяжело. Личная жизнь у каждого из нас была своя, отдельная. Кроме того, у него была взрослая дочь, с которой мы плохо ладили... На её матери он никогда не был женат. Она умерла от рака, когда девочке было десять лет, и отец взял её к себе. Наш брак просуществовал всего пару лет. Я поняла, что не смогу жить в таком... формате отношений, что это не моё. И попросилась на выход. Он меня не удерживал.       Эрика многозначительно двинула бровью — совсем как лорд Эльенн.       — Хм... Взрослая дочь? Хорошенькая?       — Какая разница, — засмеялась Аида. — Я уже и не помню, если честно.       — Ну-ну, — проронила Эрика, иронически прищурившись. — Не помнит она... Ладно, допустим. Но ты хоть что-то поимела с этого брака?       — Получила дом, квартиру, машину и приличную сумму денег, — вздохнула Аида.       — Ну что ж, и то хорошо. Мужчин только так и можно использовать, — сказала Эрика с неожиданной жёсткостью.       Теперь бровью шевельнула Аида.       — Откуда ты набралась такого цинизма, мой ангел?       — Ты ведь знаешь, я совсем не ангел, — ответила Эрика с игриво-лукавыми искорками в глазах. — Я скорее чертёнок.       — О да, бесёнок ты ещё тот, — проговорила Аида с томной улыбкой и ласковым прищуром глаз.       Нет, мне не мерещилась нежность в её взгляде, обращённом на Эрику. Что-то очень особенное было в её движениях, интонации, в том, как она бралась за качели, в манере прикладываться к горлышку пивной бутылки.       — И чем же ты стала заниматься после? — спросила Эрика, взмахивая волосами.       — Занялась своим образованием, потом открыла своё дело — психотерапевтический кабинет, — ответила Аида, раскачивая её.       В таком духе сёстры мило беседовали после пятнадцатилетней разлуки, а мне захотелось пройтись: что-то тоскливо и невыносимо горько стало в груди. Чувствуя себя лишней, я забрела в живой зелёный лабиринт, добралась до беседки в центре, посидела там немного в уединении и тишине, а когда захотела выйти, то поняла, что заблудилась. Куда ни сверни, куда ни оглянись — везде были только стены из живой изгороди выше человеческого роста. «Спокойно, сейчас выберемся», — сказала я себе и стала искать выход. Но не тут то было: после пятнадцати минут плутания я снова вернулась к беседке.       — Тьфу ты! — Я устало опустилась на скамейку.       Вторая попытка оказалась удачной. Я выбралась из лабиринта, но когда отыскала место, где оставила Аиду с Эрикой, там никого не было. Качели пустовали.       — Ну да и фиг с вами, — сердито плюнула я. — Хоть покачаюсь. Что-то детство в одном месте взыграло.       Качаться было здорово. Восторг от чувства полёта щекотал диафрагму, душа становилась легче воздушного шарика и устремлялась к небу... Солнце, пробиваясь сквозь крону дуба, кололо глаза острыми лучиками, ветер обнимал тело и шаловливо задирал подол юбки. Потом мне захотелось покачаться стоя, что я и проделала, встав ногами на сиденье. Что ж, в целом, приятное местечко, если не считать сумрака, вампиров... и Эрики. Заноза под сердцем жгла, не давала покоя, и я пыталась выдуть её встречным ветром, раскачиваясь всё сильнее... Ветка дуба поскрипывала, но опасаться её излома не стоило: дерево было мощное. Эта ветка и пятерых бы выдержала, если бы они могли поместиться на качелях.       Грустно, горько, странно. Натянутость в Эрике, неискренность её улыбки, обращённой ко мне, напрягала даже больше, чем открытая вражда. Намерения мчащегося на тебя клыкастого чудовища, по крайней мере, предельно ясны, а тут... Сперва мило улыбается, а в следующую секунду вопьётся в горло. Неужели Аиде всё это не видно? Или я чего-то не знаю, не понимаю?       А ещё при виде Эрики меня щекотал холод осенней дороги из моих кошмаров. Глаза мёртвой невесты открылись, забрызганное кровью лицо укоризненно смотрело.       Моя нога соскользнула с сиденья качелей, и я оказалась на земле, ударившись бедром и локтем. От дикой боли в щиколотке у меня вырвался рёв, а по щекам покатились слёзы. Не боль в ноге их вызвала, нет. Их вызвал ужас оттого, что теперь эти кошмары мне снились уже наяву.       Я ковыляла по лабиринту, припадая на больную ногу. С каждым шагом у меня вырывался стон сквозь стиснутые зубы. Мне было мало воздуха, а вот солнца — слишком много. Слишком яркое, оно лилось на меня сверху, нестерпимо слепило, выжигало глаза. Рёбра ломило, они то застревали на вдохе, то не давали мне выдохнуть, а сердце захлёбывалось кровью, готовое вот-вот разорваться. Мощный спазм — и пиво с не переварившимися остатками завтрака судорожно выплеснулось из меня на траву; я бы и кишки выблевала, если бы могла, но желудок был пуст.       Последние метры я уже не шла — ползла по-пластунски, цепляясь пальцами за подстриженную траву. Мне хотелось забиться в эти стены, раздвинув листву, слиться с ними, но под листьями оказались переплетённые ветки — не залезешь. Пища и скуля, я просто уткнулась лицом в землю и замерла, закрыв голову руками.       Шуршание торопливых шагов, и —       — Алёнушка! — раздался голос Аиды. — Что случилось, принцесса?       Присев рядом, она приподняла меня, но я, рыдая, зарылась лицом в её грудь.       — Темнота... Мне нужна темнота, — выдыхала я с солёным запахом слёз, с оскаленными зубами. — Солнце... Глазам больно...       Я судорожно цеплялась за её одежду, чуть ли не рвала её на ней. Аида мгновенно поняла, что происходит, и схватила меня на руки.       Через пять минут я лежала в комнате с закрытыми плотными занавесками, а в рот мне лилось какое-то отчаянно горькое снадобье. Рука Аиды поддерживала чашку: я сама всё расплескала бы. Дышать уже стало полегче. Я глотала, давясь, и Аида ненадолго отнимала чашку от моего рта, чтоб дать мне перевести дух.       — Всё хорошо, милая, я с тобой. Пей. Это успокоительное. Оно тебя расслабит, и ты поспишь.       О ноге своей я совсем забыла, да сейчас, лёжа, было и неважно. Меня выворачивало от горечи, но напиток оказался, к счастью, не бесконечен — в рот влились последние капли, и Аида нежно промокнула мне губы салфеткой.       — Вот так... Ложись, Алёнушка, и поспи. Не сопротивляйся сну.       Сну... Чтобы снова увидеть кошмар?! Нет, только не это.       — Аида, — заплетающимся, сухим, шершавым языком бормотала я. — Я не хочу спать... Мне нельзя спать, иначе я увижу опять...       — Не бойся. — Её губы горячо, проникновенно и влажно накрыли мой рот. — Ничего не бойся, маленький. От этого средства ты вырубишься так, что даже не заметишь, что спала. А проснёшься уже бодренькой и отдохнувшей. Никаких отходняков, головной боли и прочих побочек. Верь мне, я сама это средство составляла, знаю.       Мышцы расслаблялись, в руках разлилась небольшая слабость, но грудь дышала уже свободно — тихо, незаметно, как и должно быть в норме. Слабость, впрочем, немного пугала, тем более, что она охватила уже и ноги.       Аида чувствовала мою панику. Её тёплые ладони поглаживали мои руки: сжимали пальцы, скользили то вверх по предплечьям, то снова вниз, к запястьям.       — Так и должно быть, Алёнушка, не волнуйся. В составе средства есть миорелаксант.       Губы были уже слишком слабы, чтобы говорить. Я лишь глазами умоляла Аиду не покидать меня.       — Я с тобой, золотце. Я никуда не ухожу, — сказала она.       Видно, я снова «громко думала», но только так я могла что-то сообщить Аиде. И она до мистических мурашек чутко всё улавливала, всё правильно истолковывала, а её пристально-чёрные зрачки пожирали меня редко мигающим взглядом. Глаза у неё были всё-таки нечеловеческие, что-то общее в них проступало с лордом Эльенном — что-то от этих клыкастых чудовищ. Верно, ведь в её жилах — их кровь, пусть и разбавленная кровью вида homo sapiens. Но я не боялась её: эти нечеловеческие глаза смотрели на меня внимательно, нежно, с лаской и тревогой, состраданием. Ни один представитель людской расы так на меня не смотрел, и я не променяла бы этот взгляд ни на что... Ни на кого. Пристально-сладкая жуть чернела в них, но это была моя родная и любимая жуть.       Аида снова уловила движение моей души, и её губы тронула улыбка. Она склонилась и поцеловала меня. Но, видимо, у этого поцелуя был нежелательный зритель, потому что Аида посмотрела куда-то в сторону приоткрытой двери.       — Всё уже в порядке, иди, — сказала она кому-то.       Там могла быть только Эрика. Но ужас осенней дороги тоже ослабел от этого снадобья — картинки не выпрыгивали на меня, как чёртики на пружинках, только прежняя иголочка уколола сердце. А Аида, переведя взгляд на меня, опять почувствовала. Нахмурилась, покачала головой.       — Алёнушка... Ну, в самом деле, перестань. — И опять поцеловала — крепче, чем в предыдущий раз.       Её лицо уходило за серую пелену. Я пыталась цепляться за него, ведь я ещё не всё ему сказала, но... меня будто выключили.       И тут же включили. Никто, наверно, не задумывался о том, что чувствует компьютер, на котором нажимают кнопку перезагрузки — может быть, именно вот это. Занавески по-прежнему были закрыты, в комнате царил мрак, но не простой, а с десятками внимательных глаз — живой, мыслящий, и от его присутствия сердце облилось свербящим и неуютным, мурашчатым холодом. Тихое «ах!» вырвалось у меня, и я съёжилась, натягивая одеяло. Впрочем, это был уже знакомый мне сумрак, ничего необычного. «Привычная жопа», всё как всегда — и ничего страшного сверх этой нормы. Никаких новых чудищ.       — Ладно, старина, смотри, коли охота. Мне не жалко, — пробормотала я, обращаясь к сумраку, как к старому приятелю. От этого становилось не так жутко. Улыбка чуть уменьшает страх.       Однако, любопытно: как быстро «новая жопа, ещё хуже» стала привычной! А о том, какая пришла ей на смену в качестве новой, мне и думать не хотелось. Хотелось понять, ночь за занавесками, раннее утро или поздний вечер? Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я уловила голубоватый свет, сочившийся сквозь щель под потолком. Сумерки.       Я кое-как поднялась с кровати, направляясь к окну, чтобы открыть занавески и попытаться угадать время суток. Действительность встретила меня сурово — болью в щиколотке. Ах да... Качели. Думать о мёртвой невесте на осенней дороге, качаясь на них — травмоопасно. Как, наверно, и за рулём — можно въехать в кого-нибудь. Хорошо, что я не вожу. Сустав припух — похоже, растяжение. А за окном — тёмно-синяя мгла. Огромные дубы — чёрными великанами.       Я прислушалась к себе с тревогой: ведь помяни чёрта — и он тут как тут, к мёртвой невесте тоже не стоит лишний раз возвращаться в мыслях. Но неукротимого водопада образов не последовало, кошмар наяву не повторился. Ну, невеста и невеста. Мёртвая и мёртвая. Она существовала, это факт, но меня не бросало в дрожь и пот — пока. Знатный, однако, приступ накрыл в лабиринте, такого сильного у меня не было, наверно, год.       Ощутив лопатками взгляд, я похолодела. Обернуться? К опасности — лучше лицом, но я слишком труслива, я одеяльно-подушечное создание, я маленький полурослик, которого вырвали из его уютной норки и увезли чёрт знает куда...       — Алёнушка... Это я, — послышался голос Аиды.       Отлегло, холодные тиски отпустили сердце. Я повернулась и увидела два жутковато мерцающих глаза — две серебристые льдинки. Вампирские глаза.       Упасть мне не дали руки Аиды, а её голос сказал:       — Ты чего, маленький? Я это. Я. Не узнала, что ли?       Я щупала её: знакомый ёжик сзади над шеей, её плечи, её запах. Да. Она.       — А говорила, что не боишься меня, — грустно, щекотно согрел мой лоб её голос.       — Аида, прости. — Я зажмурилась, вцепилась, обняла что было сил. — Просто... Я никогда не видела, чтобы у тебя так светились глаза. Как у тех кровососов, которые напали на нас там, у тебя дома. Вот я и подумала, что... кто-то опять меня морочит. Но прикидывается уже не Андреем, а тобой.       Объятия Аиды стали железными — в таких можно было и повиснуть, что я и сделала. Обмякла, а в следующую секунду была уже у неё на руках. Я видела её глаза совсем близко — в них был этот вампирский ртутный блеск. Страх опять кольнул, но я успокоила себя: это же моя Аида.       — Честно говоря, я не обращала внимания, — сказала она, дыша близко от моих губ — в миллиметре от поцелуя. — Видимо, так сумрак действует: здесь его очень много и он очень концентрированный, потому что много вампиров в одном месте собралось. Он и во мне есть, но меньше, чем в них.       Она прикрыла веки. Здесь, у окна, из синей мглы немного проступало её лицо с опущенными тёмными ресницами. Это — чтобы не пугать меня, поняла я. Ёкнула нежность, я прильнула губами к её векам, покрыла поцелуями щёки и лоб, а у Аиды вырвался вздох. Её губы приоткрылись тёмной щелью, и я угодила в их влажную ласку, как в сладкий капкан.       — Аидушка, хорошая моя, я правда тебя не боюсь, — шептала я со слезами. — Я люблю твои глаза... И клыки твои люблю. Всё в тебе люблю.       Её глаза открылись, снова обдав меня холодком ртутного блеска — испытующие, немигающие.       — Правда? — спросила она.       Предательский мороз всё-таки лизнул сердце, но я зажмурилась и впилась поцелуем. Она ответила столь же страстно и искренне.       Уже неважно стало, какое сейчас время суток: Аида опустила меня на постель и бросилась сверху, срывая с себя одежду.       В самый разгар наслаждения мне показалось, что за дверью кто-то стоял — не привычный сумрак, а кто-то другой, ревниво слушающий. Впрочем, тоже частичка сумрака, его дитя. Аида была во мне, наши соединённые взасос губы не могло разъединить ничто. Ничто не могло помешать соитию, но это странное ощущение придавало ему нотку безумия.       Всё-таки сумерки были вечерними, далее наступила ночь, но я, выспавшись, не могла сомкнуть глаз — и Аида вместе со мной. В перерыве между ласками она принесла средство от растяжений и натёрла им мой припухший голеностопный сустав. Боль вскоре действительно заметно уменьшилась, а под утро, когда восточный край неба начал светлеть, я всё-таки задремала опять — на плече у Аиды.       Проснулась я одна — судя по солнцу, было уже часов восемь. Приходилось определять время на глаз: наручных часов у меня не было, а мой телефон не выдержал наших приключений и разбился. А между тем меня ждал столик с завтраком, украшенный букетиком цветов, и записка от Аиды: «Средство от растяжений — на тумбочке. Втирай круговыми движениями до полного впитывания».       Завтракала я в одиночестве, любуясь цветами и улыбаясь заботе Аиды. На сердце становилось тепло, а ниже пояса сладко ныло при воспоминании о нашей ночной страсти... Аппетит мой был, впрочем, не ахти, нутро как будто впало в спячку и ничего не просило, и я только из необходимости поддержки сил немного поклевала — пару хрустящих тостов с маслом и апельсиновым мармеладом, яйцо-пашот и кофе со сливками. Воспользовавшись снадобьем из тёмной стеклянной баночки, я отправилась на поиски Аиды. Боль уже почти не беспокоила, ходить я могла вполне сносно, хотя и чуточку прихрамывала.       По дому бродить без сопровождения Аиды было жутковато. Мне мерещились таинственные холодные сквозняки и чьи-то внимательные глаза. Я вздрогнула: бесшумной тенью мне навстречу выскользнул один из слуг лорда Эльенна — темноволосый и темнобровый вампир в строгом костюме, похожий на телохранителя. Он проронил что-то по-французски с вопросительной интонацией — приятным и мягким, мелодичным голосом. Возможно, он спрашивал, что мне нужно... В сумочке у меня валялся французский разговорник — это Аида мне предусмотрительно сунула, когда мы собирались в дорогу. Листнув пару страниц, я, кажется, нашла подходящее по ситуации выражение.       — Бонжур... Саве-ву у эт Аида? — старательно пролепетала я. И даже сделала ударение в имени на последний слог, на французский манер, гордясь собой — гляньте-ка, какая я крутая!       Но то ли произношение у меня было ужасное, то ли я не совсем верно поняла собеседника — одним словом, столковаться мы не сумели. Он что-то проворковал картаво и смылся так же бесшумно, как появился, а я осталась обескураженно стоять, гадая: а что это было?       В своих поисках я возлагала надежду на ещё одного охранника, который вскоре вынырнул из-за угла мне навстречу. Я всмотрелась: а это не тот же самый? Эти телохранители казались все на одно лицо — возможно, из-за одинаковых костюмов. Люди в чёрном, блин... Нет, это был другой. Он ничего не спрашивал, просто пытливо смотрел на меня своими глазами-ледышками. В доме было сумрачно, занавеси всюду закрыты; хоть свита лорда и активничала днём, но солнечный свет недолюбливала. Я повторила свой вопрос насчёт местонахождения Аиды. Увы, ответа собеседника я не поняла, в чём и призналась. Этот парень оказался, однако, более отзывчивым и общительным; взяв у меня разговорник, он его полистал, а потом пальцем с аккуратным ногтем ткнул в строчку. Я разглядела: он показывал на слово «jardin».       — А-а, то есть, Аида в саду! — обрадовалась я. И, спохватившись, добавила: — Мерси боку! — Уж это-то я запомнила и без разговорника, спасибо Боярскому и «Трём мушкетёрам».       Пора-пора-порадовавшись на своём веку, я устремилась на воздух, под лучи яркого солнышка, разгонявшего страх. Его жизнерадостное тепло растапливало неуютную корочку инея, которой подёргивалась душа в прохладном сумраке особняка. Пташки чирикали точно так же, как и у нас, тут уж, слава богу, языкового барьера не было, и этот приятный звук тоже немного успокаивал и лечил мои истерзанные нервы. Под сенью зелёных и оплетённых вьющимися цветами тоннелей было очень приятно гулять. Цветочные коридоры казались более светлыми и красочными, пронизанными жизнерадостным узором солнечных зайчиков, а лиственные — более тенистыми и прохладными.       Наконец я услышала за пышными кустами розовой азалии голоса.       — ...ну, вообще-то, Алёна — моя девушка, поэтому нет ничего удивительного в том, что мы занимаемся сексом, — говорила Аида. — Ситуация тяжёлая, неизвестно, что будет завтра, поэтому дорог каждый миг. И хочется эти мгновения провести с максимальной радостью.       Паузу заполняли только голоса пташек и грустные вздохи лёгкого ветерка. Не ведали пичуги, в какую передрягу мы попали, и не было им дела до того, что, быть может, каждый день мог стать последним... Они радовались солнышку и теплу — а что им, пташкам, ещё делать?       — Я понимаю, Аида, — проговорила Эрика. — Но... под крышей нашего дома... это уже слишком.       — А тебя никто не заставляет слушать под дверью, красавица моя, — хмыкнула Аида.       Моё нутро неприятно ёкнуло: так значит, мне ночью не померещилось... Дальше слушать этот разговор не было никакого желания, я развернулась и зашагала куда глаза глядят. В голове крутились суматошными воробьями мысли: какого чёрта? Какое дело сестрице Аиды до нас? Или она такая моралистка и гомофобка, что не терпит малейшего намёка на?... Лорд Эльенн как будто сказал: «Можете чувствовать себя свободно», — но у Эрики, кажется, были претензии... Меня будто кипятком обварили, а потом окатили ледяной водой — ощущения не из приятных. Я забрела в красивую беседку-перголу, густо увитую цветущей декоративной лианой, и опустилась на белую скамеечку под её ажурной лиственной тенью. Всё как-то разом навалилось на меня — тяжело, тоскливо, безысходно. Солнечный денёк немного отгонял мрак и жуть, но стоило вернуться в дом — и снова вот он, сумрак, неотступный, навязчивый, шпионящий. А ещё дом кишел вампирами. Они вроде бы прятались, но стоило выйти из комнаты — и их будто тянуло ко мне. Под предлогом предупредительности или гостеприимства — неважно. Уж лучше б не видеть их, но даже не видя, я чувствовала их присутствие — холодом по коже.       — Вот ты где!       Прислонившись плечом к столбу перголы и держа руки в карманах, Аида смотрела на меня сквозь ласковый прищур. При дневном свете её глаза уже не были такими ртутно-жуткими, зеркально-непроницаемыми и холодными, в них вернулась их обычная изумрудная нежность. Быстро она меня нашла... Может, я слишком близко подошла к кустам азалии? Впрочем, укрыться от Аиды было нереально.       — Вижу, твоей ножке лучше. Я рада. — Она присела рядом, закинув руку на спинку скамеечки — позади меня. Не совсем объятие, но этакий знак, намёк, что в любой момент рука может обхватить меня за плечи.       Одна её нога в высоком ботинке, закинутая на другую, чуть покачивалась. Даже не глядя на неё, я ощущала кожей её взгляд. Я была для неё открытой книгой, даже при желании я не могла ничего скрыть. Иногда это осознание-ощущение становилось... неуютным, что ли.       — Алёнушка... — Она придвинулась чуть ближе; её рука, как я и предчувствовала, соскользнула со скамейки на мои плечи. — Если ты не хочешь сейчас меня видеть, я уйду. Я уважаю твоё личное пространство и не хочу навязываться. Но если тебя что-то беспокоит — скажи мне. Спроси всё, что ты хочешь знать.       Что меня беспокоило?       — Аида, я... Я чувствую себя беспомощной. Слабой, зависимой. Этим вампирам высосать меня досуха — как нефиг делать, и я ничего не смогу им противопоставить, не смогу защититься. У меня даже оружия нет, всё отобрали при досмотре... Сознание своей слабости просто убивает. У меня есть только ты... Пока ты рядом — я как будто в безопасности, но если... Если тебя не будет... Если ты вдруг... — Я проглотила солёный, болезненный, мучительный ком, ощущая, как его содержимое просачивается мне в глаза. — Если ты... больше не захочешь быть со мной... Я не знаю, что буду делать тогда. Мне просто дико, дико страшно.       Ком просочился в глаза и потёк по щекам. Аида соскользнула со скамейки и присела передо мной, упираясь коленом в аккуратно подстриженную траву. Её руки тепло и тяжело легли сверху на мои.       — Алёнушка... принцесса. Я не буду давать тебе громких клятв, они прозвучат фальшиво, вряд ли ты их примешь. Но я постараюсь сделать всё, чтобы ты была защищена — при любом раскладе. За лорда Эльенна я могу поручиться. Я не так часто его о чём-то прошу, но если прошу — он делает. История наших с ним взаимоотношений непростая, есть в ней печальные и горькие, тяжёлые страницы, но нас многое связывает. И это даёт мне уверенность в том, что он серьёзно относится к тому, что важно для меня. А мне важно, чтобы ты была жива и в безопасности.       «При любом раскладе...» — пронзительно, страшно, печально это звучало. Каком раскладе? Если Аида бросит меня, охладеет ко мне? Или если она... погибнет?       Видимо, я думала сейчас просто оглушительно. Это отразилось в движении дрогнувших бровей Аиды, в блеске её нежно устремлённых на меня глаз. Она смотрела на меня немного снизу вверх — с колена, на котором стояла, сжимая мои руки в своих.       — Алёнушка... Не будем предаваться чрезмерному оптимизму — случиться может всякое. Моя смерть — тоже один из возможных исходов. Я — воин, я к этой мысли привычна, но пока я была одна, это меня мало беспокоило. Но теперь... есть ты. И я осознаю свою ответственность. Я постаралась всё предусмотреть и на эту тему с лордом Эльенном тоже говорила. Он дал обещание. Кроме того, есть Кельц и ребята. В любом случае, ты не останешься одна.       Рыдание душило меня. Очень кстати оказались объятия Аиды, которая вернулась на скамейку и подставила мне плечо. Её губы танцевали лёгкими поцелуями по моему мокрому лицу. Она говорила о своей смерти, но не затронула вопрос нашего возможного расставания, как будто это был не вариант для неё и она его даже не рассматривала. Это согревало, но... Господи, как же рвалась душа в клочья!..       Слёзы ознобом щекотали тело, Аида молча целовала меня и прижимала к себе, цветы благоухали, птицы жизнеутверждающе чирикали.       — Всё-таки паршиво осознавать себя слабой и беззащитной, — испустила я стон-вздох сквозь зубы. — Я не так крута, как ты, Аида... Вернее, совсем не крута. Ты нигде не пропадёшь, а я... Я — как щепка, которую несёт потоком воды. Хотела бы я быть как ты!..       — Нет уж, с ещё одной такой особой, как я, я не ужилась бы, — со смешком сказала Аида. — А если серьёзно, не надо быть как я. Ведь ты мне нравишься за то, что ты — это ты! — Аида с искорками улыбки в зрачках потёрлась носом о мою щёку. — Но, — добавила она, ласково подцепив пальцем мой подбородок, — учиться не быть жертвой обстоятельств — всегда можно. И никогда не поздно. Иногда, конечно, обстоятельства бывают сильнее нас, тут уж ничего не поделаешь. И не всегда получается выходить победителем из любой ситуации... Но стараться в меру сил — можно. И не корить себя за провалы, не бичевать, а делать выводы и идти дальше.       Не могу сказать, что мне стало легче от этого разговора. Я по-прежнему была в уязвимом положении — даже зависимом, и это угнетало, жгло жалом злости на себя, на свою слабость. В душе роптал протест... Но что толку протестовать, если я против вампиров — никто, амёба, букашка, которую можно придавить одним мизинцем? Об Эрике я так и не решилась спросить, я вообще боялась трогать эту тему. И меня пугала моя реакция на неё. Если я опять её увижу — не накроет ли меня новым приступом?       Впрочем, встретиться нам с ней пришлось.       Вечером вернулся лорд Эльенн. Снова холодок побежал по моей спине, а внутри всё дрожало, как сжатая пружина. Пригласив нас в свой кабинет и сев в монументальное кожаное кресло, он объявил:       — Немет выдвинул свои требования — выдать ему Аиду с Алёной.       — А Алёну-то зачем? — пролепетала я. — Я никого не убивала.       Лорд Эльенн обратил на меня холодящий взгляд сумрака.       — Не знаю, моя милая, не знаю. Если он требует вашей выдачи — значит, не без причин... Вам лучше знать — каких.       — Всё, что я сделала — это прижгла его сыну личико серебряной пудрой, — созналась я.       Лорд сделал рукой резюмирующий жест.       — Ну вот и причина.       — Но откуда он знает? — не понимала я.       — Сумрак даёт информацию, — терпеливо объяснил лорд. — Я тоже чувствую всё, что происходит с моей дочерью. И если Эрику кто-то обидит, я узнаю обидчика и сотру его в порошок, будьте уверены. В принципе, я вполне понимаю Немета в этой части его мотивов... И вам я помогаю лишь потому, что вы дороги Аиде.       При словах «дороги Аиде» я невольно отметила, как уголок рта Эрики чуть приметно дрогнул. А я-то ругала себя за ревность! Когда я вошла в кабинет, она уже была там, и я невольно поёжилась... Ещё не хватало, если приступ скрутит меня в бараний рог в присутствии всех. Аида уже видела, но даже при ней мне не хотелось представать во всей «красе» снова. Аида чутко уловила мою дрожь: её внимательный, полный нежного беспокойства взгляд сразу устремился на меня. Я видела, читала язык её тела: ей хотелось подойти, обнять, прижать к себе, но... сейчас было не время для нежностей. Я изо всех сил постаралась не огорчать её, и у меня как будто получалось. Я дышала под медленный счёт: раз-два-три — вдох, четыре-пять-шесть — выдох. Пауза. И снова — раз-два-три, четыре-пять-шесть... Взгляд Аиды говорил: «Ты умница».       Она достала трубку, испросив разрешения у лорда. Тот кивнул, и Аида закурила.       — И что вы ответили Немету, милорд? — спросила она.       — Разумеется, послал по известному адресу, — мрачно хмыкнул лорд Эльенн. — Каша заварилась. И боюсь, что на чью-либо поддержку рассчитывать нам не придётся. Большинство членов Совета лордов будет на его стороне, поэтому не имеет смысла созывать его.       — Но ведь Аида защищалась, — подала голос Эрика. — Они напали первыми.       — Боюсь, для убитого горем отца это не имеет значения, — сказал лорд Эльенн. — Для него важно только то, что его сын мёртв. И убила его Аида. В своё время я с трудом выхлопотал для неё мирное соглашение, и вот — она его нарушила... Ты знаешь, как относятся к ней собратья. Боюсь, в этот раз чаша их терпения переполнилась.       — Ну, может, найдётся в совете хоть одна вменяемая голова, понимающая разницу между преднамеренным убийством и непреднамеренным? — Эрика взяла из ящика на столе сигару, обрезала и закурила. Разрешения не спрашивала: раз Аида уже курила, значит, и ей можно. — Например, лорд Ворм или лорд Крепо́. А кроме того, ты обладаешь правом вето.       — У меня есть опасения, что дело решать придётся не словесными баталиями в совете, а в реальной схватке, — сказал лорд Эльенн. — Клыками и кулаками, так сказать.       — Думаю, силовой метод можно и сочетать с переговорным, — заметила Эрика.       — Немета нужно уничтожить, — жёстко высказалась Аида. — Иначе он уничтожит вас, милорд.       Я невольно ощутила холодную волну мурашек. То, как это «уничтожить!» прозвучало из уст Аиды — холодно, беспощадно — вызывало желание съёжиться. Я вжалась в свой стул, мне хотелось слиться с ним. Мне вдруг на миг представилась безумная, дикая, невероятная картина: а если её смертоносная сила обернётся против меня?.. Причин для этого я не находила, но... а вдруг? У «вдруг» вообще не бывает логических объяснений, оно всегда иррационально. Вдруг я сделаю что-нибудь такое, чего Аида не сможет мне простить? Или... уже сделала в прошлом? Последнее — не знаю, откуда взялось вообще; наверно, всплыло из сна о мёртвой невесте. И холодом могильной плиты легло мне на плечи. Я сжалась, прикинувшись пылинкой на поверхности стула, но — бесполезно. Аида поднялась и стояла ко мне лицом, расставив ноги на ширину плеч и держа трубку в руке. Её, очевидно, беспокоило моё состояние. Мне отчаянно, до покаянной горькой боли под рёбрами не хотелось отвлекать её своими эмоциями, но засунуть их в какой-нибудь непроницаемый сейф внутри себя не получалось. Я была здесь явно помехой, лучше б мне уйти, но и сдвинуться с места я тоже не могла. Ни туда, ни сюда.       «Не обращай на меня внимания, разговаривай, — посылала я Аиде мысль. — Сейчас решаются дела первостепенной важности. Я — потом».       Она всё-таки перевела взгляд с меня на своего отца.       — Есть и дуэль как ещё один вариант, — подумав, промолвил лорд Эльенн. — Либо ты против Немета, либо я.       — Ну, вот и вызову его, — сказала Аида. — И всё решится.       Лорд покачал головой, прищёлкнув языком.       — Он может выбрать в качестве оружия силу ментального воздействия. И если ты хорошо владеешь мечом, то на ментальном плане вряд ли сможешь противостоять Немету.       — Вы обучали меня, милорд, — возразила Аида. — Я владею приёмами.       — Дело не только в знании приёмов, дитя моё, — вздохнул лорд. — Но и в реальной силе противников. Он превосходит тебя многократно. Поэтому если и будет дуэль, то между Неметом и мной: мы с ним хотя бы в одной «весовой категории».       Аида о чём-то думала, потирая подбородок. Её глаза светились какой-то мыслью.       — Не будем загадывать, как всё обернётся, — сказала она. — Посмотрим.       Солнце уже спряталось, только облака в небе висели ещё розовые, озарённые его последними лучами из-за горизонта, а земля уже погружалась в сумерки. Меня постоянно тянуло прочь из дома, подальше от вампиров, и я опять сбежала в сад, дышащий вечерней прохладой. Я юркнула под понравившуюся мне перголу с лианой и села на скамейку. Потом, повинуясь желанию принять позу эмбриона, подняла и закинула на сиденье ноги, обхватила колени руками.       От мелькнувшей тени я вздрогнула. Но это была Аида — стояла передо мной в недавней позе, с расставленными на ширину плеч ногами, и пронизывала меня внимательным, испытующим взглядом. В преддверии ночи её глаза из изумрудно-тёплых уже начали приобретать эту пугающую, ртутную зеркальность и металлический холод.       — Тебе есть что мне сказать? — спросила она.       Её вопрос сотряс мою душу, как труба Апокалипсиса. Это она о том самом — «вдруг я сделаю что-нибудь такое, чего Аида не сможет мне простить». Удивительно, как она, бомбардируемая моими эмоциями, умудрялась не терять нить разговора с отцом, а ведь разговор-то был не пустяковый. А тут я — со своими «а вдруг».       Но что я могла ей сказать?! Она смотрела вопросительно, строго, она ждала, а у меня в голове звенела пустота. Я не знала, что стояло за этим «вдруг». Мне нечего было сказать. Я неумолимо превращалась в похолодевший комочек напряжённых нервов, а в моих бестолковых, как вырванные из книги и рассыпанные страницы, мыслях кто-то рылся. Листал, искал, пытался понять.       — Что, Алёнка? Что такое? — не найдя ничего, спросила Аида.       Я только мотнула головой. Горло стиснулось, слёзы были готовы хлынуть. Аида сняла куртку и укрыла ею, ещё хранившей тепло её тела, мои плечи. Потом взяла мою безжизненную, похолодевшую руку, поцеловала, сжала между своими тёплыми ладонями, отпустила.       — Золотце ты моё... Ну, что случилось? — И она присела на скамейку, погладила мои ступни, стоявшие на сиденье.       — Я не знаю, — выдавила я. — Я сама себя боюсь. Аида... Пожалуйста, дай мне то снадобье. Я хочу уснуть... без снов.       Через десять минут я лежала в постели, укрытая одеялом, а Аида, склонившись, бережно поддерживала чашку с горьким зельем. Выпив, я откинулась на подушку. Аида встала, собираясь уйти.       — Подожди... — Я высвободила слабеющую руку из-под одеяла. — Зачем ты уходишь?       Она обернулась.       — Я думала, ты хочешь поспать... Чтобы не беспокоить тебя.       Её глаза стали совсем ртутными, металлически блестящими, вампирскими. Я помнила: это сумрак так действует, отражается в них. Но мне вдруг представилось, как Аида с вот такими глазами заносит надо мной свою катану.       — Аида... Если ты меня когда-нибудь захочешь убить, прошу, сделай это быстро. Чтобы я не мучилась, — прошептала я.       Её глаза полыхнули изумлением, горьким недоумением, возмущением. В два огромных стремительных шага она преодолела расстояние от двери до постели, села, нависла надо мной, всверливаясь в меня пристально-нежной горечью глаз.       — Алёнка, ты что такое говоришь? За что мне тебя убивать?       Её пальцы скользили по моей бескровной щеке. Мои охваченные расслаблением и наступающей бесчувственностью губы пробормотали:       — Мне кажется, я сделала что-то плохое. То, чего нельзя простить. — Я бормотала это, а её пальцы, подрагивая, гладили мои шевелящиеся губы, а пристальная ртуть её глаз была готова капнуть мне на щёку.       — Я не верю, что мои родные губки говорят такое... Что ты сделала, Алёнка? О чём ты, милая?       — Я не знаю. Не помню. Но там (я имела в виду — «в прошлом, в тех снах») что-то было. И, боюсь, ты права: если я вспомню это, я сойду с ума.       — И за то, что ты «там» сделала, я должна буду тебя убить? — Аида покачала головой, приподняв уголки губ в горьковатой усмешке.       — Наверно... Обещай мне... что это будет быстро и безболезненно.       Она склонилась, уткнулась лбом в мой. Если бы у неё были длинные волосы, пряди упали бы на меня, но тот факт, что она была коротко острижена, не мешал мне эти пряди представлять на себе — ласковые, вытирающие слёзы с моих щёк.       Вместо прядей слёзы мне осушили её губы.       — Алёнка, я скорее умру, чем подниму руку на тебя. Не говори глупостей. Не смей так даже думать.       Со щёк её губы переместились на мой рот, обхватили влажно, с трепетом ресниц, будто погружаясь в сладкий десерт. Сонное зелье давало сушняк, он уже чувствовался шершавостью языка, но для поцелуя хватало и влаги Аиды. Моё лицо уже сковала слабость, и она, взяв меня за подбородок, приоткрыла мне рот ещё немного, проникла глубже, лаская и щекоча. Я не могла ей отвечать, мой язык уже лежал парализованный, и она его ловко приподняла своим, обласкала со всех сторон. Даже сушняк стал слабее благодаря ей.       — Только это я и могу сделать в отношении тебя, — шепнула она. — Но не поднять оружие. Спи... И пусть мою принцессу не мучают никакие кошмары.