У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Печень и гранаты. МРТ души и ангельская симфония. Отнюдь не почтальон Печкин: кусачий Казанова. Блок против внушения. Дуло у лба.              Я не помню, как мы добрались: всю дорогу я проваливалась в забытье, озноб и дурнота мучительно давили, вгрызались в меня клыкастыми чудовищами. Голос Аиды то пропадал за глухой пеленой, то снова достигал моих ушей. Когда дубы-привратники склонились надо мной, небо уже озарял рассвет.       Руки Аиды уложили меня в постель. Я цеплялась за неё, как за спасательный круг: мне казалось, если она меня отпустит, я умру.       — Я здесь, солнышко, я с тобой, — успокаивала она, ладонями согревая мои охваченные потусторонним холодком щёки.       Гортанно рычащее, нечеловечески сильное чудовище больше не сосало из меня кровь, оно снова стало Аидой — обычной, моей. Страшные клычищи спрятались, только глаза — виноватые, полные нежной тревоги. Я потрогала шею: приклеенная пластырем повязка.       — Какая у тебя группа? — спросила Аида. — Донорской крови тут море, перельём тебе литр — и всё будет хорошо.       — Кажется, первая резус-положительная, — прошептала я.       — Кажется или точно?       — Не знаю...       — Ничего, уточним. — Аида, склонившись, прижалась губами к моему лбу.       Два пол-литровых пакета с кровью повисли на штативе капельницы надо мной. Сумрак отступал, но далеко не уходил — надеялся, видно, что ещё возьмёт своё. Аида поднесла к моим губам бутылочку спасительной минералки, а когда я напилась, она склонилась и крепко поцеловала мои ещё мокрые губы. Как раз в этот момент в комнату вошли лорд Эльенн с Эрикой.       — Это, конечно, полнейший беспредел со стороны Немета, — сказал лорд. — Завтра же пошлю ему официальный вызов.       — Милорд, — тихо и решительно сказала Аида. — Не нужно так рисковать из-за меня. С Неметом я разберусь сама.       — Дорогая, он тебе не по зубам, — покачал головой лорд Эльенн. — Позволь, им займусь я.       — А вот посмотрим, — упрямо процедила Аида.       — Что ты задумала? — двинула бровью Эрика.       Аида присела на край постели, заботливо поправила мне одеяло. В её глазах снова светилось изумрудное тепло.       — Прошу вас, позаботьтесь об Алёнке, — сказала она. — Сберегите её, пока всё не будет кончено. Её лучше отправить в более надёжное место, чем этот дом.       — Да, после сегодняшнего нападения я уже не уверен в его неприступности, — кивнул лорд Эльенн мрачно. — Но замок Небельберге им, я думаю, не взять. Там можно выдерживать осаду сколь угодно долго. — Лукаво блеснув искорками в глубине глаз, он обратился ко мне: — Алёна, как насчёт поездки в настоящий вампирский замок?       — Чувствую, это будет незабываемо, — обречённо пробормотала я. И, сжав пальцы Аиды, без слов умоляюще на неё посмотрела.       У неё созрел какой-то опасный замысел, я это чувствовала, но могла ли её удержать? Решимость твёрдо блестела в её глазах и отпечаталась в посуровевшей линии рта: Аида была не из тех, кто прячется в тылу, а из тех, кто сражается в самом пекле. Я не могла разделить с ней всех опасностей, моим уделом было ждать её и молиться... Всё, что я смогла сделать, я сделала — дала ей свою кровь. И теперь опять была щепкой в потоке воды.       В тот же день лорд Эльенн отдал распоряжение подготовить замок к нашему с Эрикой прибытию: своей дочери он поручил присматривать за мной. Вряд ли она была в восторге от своей миссии, но прекословить отцу не стала. Уже к вечеру в дом подтянулось около тридцати вампиров и дюжина полукровок — последних лорд Эльенн приближал к себе как ценных слуг, не чувствительных к солнцу, способных в экстренных условиях долго обходиться без крови и не уступающих по силе вампирам. Всем им надлежало отправиться в замок, чтобы обеспечивать нашу безопасность. Их снабдили противовампирским оружием, бывшим в ходу у охотников.       — Горькая ирония, — сказал по этому поводу лорд Эльенн. — Печально, что это проклятое оружие, которое охотники используют против нас, сегодня мы вынуждены направлять на своих же собратьев. Дожили...       Думаю, такие беспрецедентные меры были предприняты лордом не столько ради меня, сколько ради Эрики. Самым трудоёмким делом было в кратчайший срок оборудовать в замке донорское хранилище: по словам лорда Эльенна, он не жил там уже лет сто, и в его случае это могло и не быть образным выражением.       После переливания мне стало лучше, а обед из тушёной печёнки с грибами и луком, плюс свежие гранаты на десерт довершили курс лечения. Аида сама разрезала гранаты, выбирала из них зёрнышки и клала мне в рот.       — И печень, и гранаты очень богаты железом, — просвещала она меня. — Как раз то, что тебе нужно.       Гранаты были великолепны — спелые и сладкие, насыщенного тёмно-красного цвета — темнее, чем кровь. А под ресницами Аиды пряталось это нежно-печальное, виноватое выражение. Моя рука легла на её руку, чистившую сочный плод.       — Аидушка, всё хорошо. Не думай об этом укусе, не кори себя, он был необходим — чтобы ты могла спасти нас обеих.       Её губы дрогнули в улыбке, взгляд согрелся лаской изумрудного мерцания.       — Умом я это понимаю, — проговорила она. — Но у меня сердце разрывается при мысли, что пришлось причинить тебе вред — тебе, моей родной нежной девочке. Сделать такое с тобой — то, за что любого другого кровососа я прибила бы на месте без промедления и жалости. Какая бы благая цель за этим ни стояла — укус остаётся укусом. А если бы я не смогла остановиться? Я могла тебя убить!       Обычно успокаивала меня она, теперь наши роли поменялись. Прервав на минуту чистку граната, она нагнула голову и уткнулась лбом в мою руку, лежавшую на её руках. Может быть, моя способность к эмпатии была не так сильно развита, как у неё, но и у меня нежно надрывалось сердце. Мне хотелось вырвать эту занозу вины, которая язвила её — совершенно ненужную, чрезмерную. Я осыпала её всеми ласкательными словами, которые только могла изобрести, а она прижималась губами к моей руке, закрыв глаза. Её длинные, тёмные и густые ресницы увлажнились.       — Девочка моя хрупкая, — прошептала она дрогнувшим голосом. — Знаешь, это всё равно что обрывать у прекрасного, любимого, нежного и тоненького цветочка лепестки.       — Аида, ну, оборванные лепестки не восстановятся, а я поправлюсь как миленькая — с таким-то уходом, — засмеялась я. И добавила, кладя ладонь на её голову и вороша короткие волосы: — Слушай, ну правда — не казни себя так. В этом реально нет нужды. Никакого злодейства ты не совершила, это была небольшая вынужденная жертва — с моей инициативы причём. Не убивайся, родная моя.       — Да понимаю я всё, — поморщилась она. — Разумом. Но сердце ноет.       Я опять принялась чесать её за ухом, как кошку.       — Иди сюда... Где мои любимые клычки? Я хочу их ощутить... Поцелуй меня.       Страсть вспыхнула в её глазах бенгальскими огоньками — жаркими, искристо-щекотными. Такие горячие поцелуи, как этот, обычно заканчивались у нас постелью, потому что надо же было выплеснуть эту волну чувственного огня, ведь сдержать в себе и погасить её было нереально; она просто выжгла бы изнутри, испепелила бы, как выстрел ампулой с серебром превращает в прах вампира. Сила влечения между нами была огромна, не хотеть Аиду было невозможно, и мои собственные колебания и сомнения в начале нашего знакомства теперь казались мне смехотворными. «Да ну, не буду я ввязываться в ТАКОЕ...» «Такое — это какое?» — хотела теперь я спросить тогдашнюю себя. И ответить той себе: прекрасное, восхитительное, неизбежно-сладкое, неотвратимое, нужное, драгоценное.       Гранат был отставлен в сторону: страсть выжигала заведённую поцелуем Аиду изнутри, и я не могла не принять её. Я сделала бы это, будь я даже в десять раз слабее, чем сейчас. Её ласки были осторожными, щадящими, очень бережными — пуховыми, будто пёрышко по мне танцевало. Чувство вины, которому я так настоятельно убеждала её не предаваться, наполняло руки и губы Аиды такой щемящей нежностью, какой я не испытывала никогда. Танец лебединых пушинок заскользил по моему животу вниз, и меня защекотала горячая сладость. Это был уже не «поиск пулемёта», боже упаси! Аида прильнула там долгим, набирающим обороты искусным поцелуем; мой экстаз пронзил и её, и это было полное, абсолютное, безупречное слияние. Синхронность, артистизм, техника — сикс пойнт зиро по старой шестибалльной шкале.       Потом она сгребла меня в объятия, грея дыханием мой лоб, и мы замерли в тихой неге отдыха — без слов, с редкими, короткими сообщениями на языке тела: движение моих пальцев под её рукой — её ответное пожатие; мягкость её губ на моём виске — сплетение моей ноги с её ногой. Лёжа на подушке лицом к лицу со мной, она смотрела, любовалась... От её мерцающе-изумрудной, тягучей нежной пристальности я сладко цепенела, боясь шевельнуться и движением сдуть с себя это пуховое пёрышко ласкающего, гипнотического взгляда. Аида сейчас не кровь мою пила, она поглощала мою ответную нежность к ней, тёплым потоком тихо струившуюся из моего сердца. Слова-посредники не требовались, она и так знала, что́ я чувствую к ней — до малейшего нюанса, до последней ноты, до тончайшего оттенка, воспринимая это из первоисточника. Я содрогалась легонько и сладко, ощущая её присутствие в себе: её взгляд, ласково читающий меня, был как будто у меня внутри — восхищённо, нежно любующийся, созерцающий все переливы солнечных зайчиков в моей душе. При других обстоятельствах такое «считывание» меня, может быть, и заставило бы неуютно, боязливо съёжиться — как МРТ души... Но сейчас это было сладостно, как соитие, только не физическое, а душевное. Она была во мне.       — Тебе хорошо там? — еле слышно, почти беззвучным движением губ спросила я.       Краткое утвердительное опускание век, приподнятые уголки губ — её ответ. Я не говорила — я думала ласкательными словами, нежными прозвищами, а она ловила их, слышала, и в её глазах разгорался ответный огонь — всё ярче, всё горячее, крещендо... А потом в меня хлынул поток — божественная, неземная музыка, будто оркестр из тысяч ангелов играл могучую небесную симфонию, и меня сметало, смывало этим потоком, он растворял меня, как крупинку сахара...       Из моих глаз хлынули слёзы, грудь сотрясло рыданием. Я была потрясена, размётана ураганом, разбросана обломками по земле в радиусе тысячи километров.       — Алёнушка... — Аида перешла на голос, её пальцы защекотали, смахивая ручейки солёной тёплой влаги с моих щёк. — Ну, ну... что ты.       — Что это... было? — выдохнула я, цепляясь за её руки.       — Ты почувствовала, — улыбнулась она. — Так, как чувствую я. Ты тоже так умеешь, просто твои способности находились в спящем состоянии. Наша с тобой встреча их растормошила. И можно развивать это в себе. Ты учишься у меня понемножку. Моё присутствие рядом будит в тебе компоненты, которые были установлены, но не запущены, выражаясь компьютерным языком.       Вот эта ангельская симфония, этот сносящий всё на своём пути потоп, способный вывести из берегов Средиземное море и поглотить Европу полностью — то, что Аида испытывает ко мне?..       — Да, милая, — ответила она. — Ты поделилась со мной своими чувствами, я показала тебе свои.       Я рыдала теперь уже по другой причине. Наволочка промокла насквозь.       — Я по сравнению с тобой — инфузория... Слабый человечек, и даже чувства-то мои слабенькие, еле тёплые... Ничего-то я не могу, даже любить...       Руки Аиды сгребли меня уже всерьёз. Могла ли нежность быть стальной? В исполнении Аиды — да. Представьте себе руки Терминатора, но каждый сантиметр этих рук наполнен любовью. Они не раздавят, просто властно обхватят — не вырваться.       — Принцесса... Не говори так. Раз уж твои чувства предназначены мне, то мне и судить о том, какие они. — Щекотно-влажный поцелуй поймал и растворил мой всхлип, ресницы Аиды улыбались мне кошачьим прищуром — близкие до ощущения пушистых щёточек на коже. — Они прекрасны. Я сохранила их в себе, теперь они будут греть меня всегда.       Я обмякла, всхлипывая, в этой нежной хватке Терминатора, а взгляд Аиды пушисто щекотал меня ресницами, гулял по мне, ласкал беличьим хвостиком. Её спокойная, уверенная мудрость настраивала и меня на светлый лад, вытаскивала меня из уголка, в который я норовила забиться, сомневаясь, достойна ли я такого... Во мне тоже свернулся клубочком, как бы «законсервировался» сияющий сгусточек её чувств — отголосок симфонии, и в мгновения сомнений ласкался к сердцу, ободряя и окрыляя.       Когда я немного успокоилась, тарелка с гранатом вернулась. Аида поставила её на постель и продолжила чистить и кормить меня сочными зёрнами.       Её пальцы, освобождавшие прозрачные гранатовые зёрнышки от плёнок, вдруг вздрогнули и замерли, а в глазах на миг застыло странное, отсутствующее выражение. Лоб прорезали морщинки.       — Ты чего, Аида? — встревожилась я.       Она сморгнула этот транс в глазах, расправила брови и улыбнулась.       — Ничего, Алёнушка... Просто когда я выпила твоей крови, я увидела всё, о чём ты рассказывала. Монастырь, яблоки, смерть путницы... Эти сны не зря тебе снятся. Видимо, это как-то связано с событиями одной из твоих прошлых жизней. И то, что тебе снится, кажется знакомым и мне. Ну... или мы обе сумасшедшие, как вариант. Но это — вряд ли... Давай-ка, открывай рот.       Она бросила мне в рот очередную порцию гранатовых зёрен и поцеловала. А я, обняв её за шею и запустив пальцы в волосы, прильнула к её щеке.       — Аида... Не знаю, что ты там задумала, но я не хочу тебя отпускать. Я не хочу тебя потерять! Теперь я точно уверена: ты нужна мне... больше всех на свете.       В её глазах отразилась бесконечная нежность, и в моей груди ёкнул сгусток симфонии, ожил и завибрировал. Причёсывая кончиками пальцев мои волосы над лбом, она проговорила задумчиво и ласково:       — И мне ты нужна тоже... Ты моя, Алёнка. Я вернусь, не бойся за меня. Я должна это сделать, эта война — моя, и на ней не должен пострадать больше никто. Я справлюсь... Если ты будешь думать обо мне и ждать меня, всё будет хорошо. Я чувствую тебя даже на расстоянии.       Слёзы величиной с гранатовое зерно брызнули у меня из глаз. Аида тихо засмеялась, вытирая их пальцами и осушая поцелуями.       — Не надо, принцесса, не надо... Не грусти. Когда плохо тебе, плохо и мне — ты же знаешь.       Я кивнула, глубокими вдохами стараясь унять всхлипы.       — Да, да... Я постараюсь.       Аида чмокнула меня в нос.       — Ну, вот и умница.       Ночь — вампирский день, и ни один из клыкастых гостей, готовившихся стать нашей с Эрикой охраной, не спал. От такого количества зубастых в доме мне было не очень-то до сна — у сумрака появилось ещё три с лишним десятка пар глаз. Ко мне они не приближались, но наверняка чувствовали моё присутствие, а я чувствовала их. Аида, улавливая мою тревогу, обещала быть начеку: вместо того чтобы лечь в постель рядом со мной, она уселась в кресло и закурила трубку. При ней снова было её оружие — пистолет-пулемёт для стрельбы разрывными пулями с серебряным порошком.       Её присутствие меня расслабляло, согревая ощущением спокойной силы, исходившей от неё, и я начала дремать, но вскоре гулкие шаги в коридоре разбудили меня и заставили сжаться под одеялом. Аида тоже насторожилась: её глаза сузились в стальном прищуре, губы затвердели — она подобралась, стала жёсткой и суровой, готовая к отпору. Меня её боевая готовность растревожила ещё сильнее: уж если Аида так реагирует, значит, это серьёзно. Уловив это, Аида смягчила взгляд, приласкала меня им коротко и ободряюще: «Не бойся, я рядом», — тронул он моё сердце. Шаги остановились у двери, и раздался стук. Я прочла по губам Аиды: «Спроси, кто там».       — Кто там? — спросила я, натягивая на себя одеяло. И сама себе чуть истерически не ответила сакраментальной фразой про почтальона Печкина.       — Гм, гм, — проговорил незнакомый мужской голос, явно сему персонажу не принадлежавший. — Простите, что тревожу вас, мадемуазель Алёна... Я буквально на минуту. Можно войти?       — Кто вы и откуда меня знаете? — Мой голос чуть дрогнул, а кожей я чуяла присутствие вампира. Не знаю, может, нахождение рядом с Аидой меня многому научило — как говорится, с кем поведёшься; она мне как-то сказала, что я ощущаю больше, чем обычные люди. Чувствую сумрак, например, тогда как в норме «гомосапиенсы» неспособны его улавливать, даже не подозревая о нём.       — Мадемуазель, не бойтесь меня... Я друг лорда Эльенна, — ответил голос представителя клыкастой расы, и сумрак просто рокотал в нём, урчал обертонами, призвуками.       Я удивлялась, как можно не различать на слух голос вампира и человека — это же было настолько явно, что... Ну, всё равно что не отличить «В лесу родилась ёлочка» от «Джингл беллз». Но, по словам Аиды, далеко не все люди, даже встретив вампира, опознают его.       Я посмотрела на Аиду. Она кивнула мне и спряталась с оружием за занавеской. Я сказала:       — Войдите.       Дверь открылась, и на пороге я увидела высокого и стройного незнакомца в чёрном фраке с белым жилетом и белой бабочкой. Красавец он был отменный: густые тёмные брови вразлёт, светло-голубые глаза с пронзительными точками зрачков, ямочки на щеках, мужественные очертания чисто выбритого, чуть голубоватого подбородка. Длинные золотисто-каштановые волосы были собраны на затылке в пучок. Ну прямо персонаж любовного вампирского романа! Почти Брэд Питт, только тот был побледнее, послабее, как неудачная пародия. Этот же — настоящий кровосос, окутанный опасным, холодящим шлейфом сумрака.       — Позвольте представиться: князь Огнев, Орест Александрович, — приятным, бархатисто-ласкающим голосом сказал он, нагибая голову в поклоне.       Осанка у него была аристократическая, движения — величавые, хищно-плавные. Войдя в комнату, он остановился в трёх шагах от кровати и ещё раз церемонно поклонился.       — Умоляю вас меня простить за нахальство, — пушистым мехом тигра струился его голос, а при движении губ приоткрывались самые кончики его клыков. — За то, что беспокою вас, прерывая ваш отдых. Я лишь как мужчина и джентльмен счёл себя обязанным засвидетельствовать вам своё почтение, милая Алёна. Долг вассала обязал меня явиться по зову лорда Эльенна... Вообще я по натуре далёк от участия в каких-либо военных действиях, но охранять прекрасных дам — чрезвычайно приятная и почётная для меня обязанность.       Изящно склонившись над моей рукой, он коснулся губами пальцев.       — Приятно познакомиться, князь, — пробормотала я, слегка вздрогнув от опасной, хищной тьмы его зрачков, которая стрельнула в меня, когда он поднял взгляд.       Заметив капельницу, он сочувственно изогнул подвижные красивые брови:       — Но что с вами, Алёна? Вы больны? О, в таком случае тысяча извинений за беспокойство!       Аида бесшумно вышла из-за занавески и приставила дуло к его голове.       — Руки вверх, — сказала она негромко и бесстрастно.       Князь Огнев замер и медленно поднял руки. Держа его на прицеле, Аида села в кресло.       — Эх, жаль, нельзя убить этого засранца, — проговорила она. — Если бы ты знала, Алёнка, сколько на его счету охмурённых и укушенных девиц!       — Гм, гм, всегда любил ваши оригинальные приветствия, мадемуазель Аида, — сказал князь Огнев, всё ещё не осмеливаясь опустить руки и с опаской косясь на гибкую и сильную охотницу, державшую его на мушке.       Поза Аиды казалась расслабленной, но рука с оружием — тверда. Не промахнётся, если что.       — Полагаю, лорд Эльенн вызвал вас не для охраны, а скорее для развлечения этих дам, — хмыкнула она. — В бою вы мало что стоите, а вот как эскорт — очень даже ничего.       Князь, состроив обиженную мину, поправил бабочку и тут же, повинуясь властному движению оружия Аиды, опять быстренько поднял руки.       — Кхм. Я бы попросил!       — Да ладно, Огнев, — усмехнулась Аида. — Всем, кроме Алёны, известна ваша репутация... Предупреждаю: если хотя бы ваш палец или клык коснётся её — найду и прихлопну.       И Аида многозначительно качнула оружием, одновременно этим жестом приказывая вампиру выметаться отсюда.       — Понял. Понял. — Князь примирительно выставил ладони, пятясь к двери. — Удаляюсь. Ещё раз прошу прощения за вторжение.       Когда он ушёл, я облегчённо откинулась на подушки, а Аида встала с кресла и опустилась на кровать рядом со мной, не выпуская, впрочем, своего оружия.       — Не ожидала от лорда Эльенна, — сказала она, недобро щурясь. — Какого рожна он позвал этого кусачего Казанову? Алён, будь осторожна. Этот князь — тот ещё засранец. Весьма красивый засранец, но... сволочь и кровопийца. Сколько он девчонок загубил — не сосчитать.       — Не беспокойся, — улыбнулась я, прижимаясь к ней. — Он не в моём вкусе. Никакие засранцы, даже красивые, — я усилила и выделила эти слова ласковыми шажками пальцев по её плечу, — не смогут меня совратить. Им с тобой не сравниться.       Я сказала это от всей души, но Аида вдруг восприняла мои слова в ироничном ключе.       — Пожалуй, да... Засранка я ещё та, — хмыкнула она.       — Аида, я совсем не это имела в виду, — ощутив в груди жар смущения, пробормотала я.       Её глаза смешливо заискрились зелёными кошачьими щёлочками.       — Да поняла я, что ты имела в виду, золотце... Шучу просто. Но в каждой шутке — сама знаешь, лишь доля шутки. — Мурлыкнув, она ткнулась носом мне в щёку, чмокнула. — Правильно всё ты сказала. Правду.       — Ты не... засранка! — нахмурилась я.       — Ладно, солнышко, проехали, — сказала Аида. — Знаешь, что? Поставлю-ка я тебе щит против вампирского внушения на всякий пожарный. На пару месяцев хватит, а там решим, нужно продлевать его или нет. Ляг и расслабься.       Я повиновалась, полностью доверяя ей. Нависнув надо мной, она сверлила изумрудными буравчиками глаз мои мозги, и я ощутила, как будто голову сдавил невидимый обруч.       — Голова что-то заболела, — шёпотом пожаловалась я.       — Так и должно быть, не волнуйся, — успокоила Аида, просовывая руку под мой затылок. — Сейчас всё пройдёт.       Неприятные ощущения постепенно ушли, и Аида, поцеловав меня между бровей, сказала ласково:       — Всё. Теперь ты устойчива к вампирскому воздействию и психическим атакам высокой интенсивности. И заморочить они тебя не смогут, прикинувшись кем-то другим — этот трюк уже не сработает.       Ближе к рассвету я задремала — сладко и мучительно, долгожданным утренним сном: так устала, что никакой сумрак уже не мог помешать. Но, видно, не суждено было мне выспаться. Разбудил меня странный, сдавленный возглас Аиды — в нём прозвучало и мучение, и ужас, и боль. Она всё так же сидела в кресле, только нагнулась вперёд, прижимая руку к груди, как будто там сосредоточился источник её страдания, а в глазах, диковатых и мутных, застыло безумное выражение.       — Аида, — позвала я испуганно. — Аида, что такое?       Она несколько раз тяжко, сдавленно вдохнула и выдохнула, пытаясь поймать нормальный ритм дыхания. Было похоже, будто ей приснилось что-то страшное. А мне вдруг пришло в голову, что я выглядела похоже, когда пробуждалась после своих кошмаров.       Кошмаров! Догадка подкатила к сердцу холодящей пульсацией.       — Аида...       На мой голос она отреагировала очень странно. В её взгляде, всё ещё нездешнем и жутком, отразилась такая ненависть, что меня обдало сначала жаром, а потом ледяной волной. Схватив оружие, она наставила его на меня, оскалив клыки. Я вжалась в подушки.       — Аида, ты что? Это же я... Я, Алёна... — пролепетала я, чуть не плача.       — Мразь проклятая, — прорычала она, бросаясь на меня и тыча дулом прямо мне в лицо.       — Аида, тебе что-то мерещится! — закричала я. — Очнись! Очнись немедленно! Это я! Я не враг!       Дульный срез ствола смотрел мне в лицо. «Если ты когда-нибудь захочешь меня убить, сделай это быстро и безболезненно», — всплыло в душе обречённым, скорбным холодом. Вот оно. Этот миг настал, и глаза у Аиды были точь-в-точь такие, какими я их представляла тогда: ртутно-зеркальные, металлически-холодные, беспощадные.       Мертвенная лёгкость охватила меня — моя душа уже будто возносилась, окутанная звоном серебряных бубенцов. Если и умереть, то пусть уж лучше от руки Аиды, чем от зубов вампира. А перед глазами мелькали кадры киноплёнки: вот наша встреча, рассвет у озера, забытые туфли, профиль Аиды с трубкой в зубах на фоне звёзд; вот она приносит мне полоскание для горла, вот её горячий рот слизывает капельку варенья с моей груди. Вот её волосы колышутся в зеленоватой толще воды... Наши губы сливаются в малиннике под рассветным небом.       — Помнишь, о чём я тебя просила? — сухие, бескровные мои губы шевельнулись чуть слышно. — Быстро, без мучений.       Закрыв глаза и сложив руки на груди крестом, я ждала. Так, наверно, и правда лучше. Пускаясь в эту поездку, я допускала мысль на краю сознания, что могу не вернуться из неё... Вот каков мой конец. Что ж...       Выстрела всё не было и не было. Я открыла глаза... Оружие Аида сжимала в опущенной руке, а на её лице отражалось всё то, что передумала и перечувствовала я в эти мгновения — как я считала, предсмертные. Она всё улавливала — несмотря на «мразь», несмотря на пелену безумной ненависти, которая, впрочем, уже схлынула. Я осмелилась со слезами затронуть клубочек моих чувств, который она сохранила в себе — светящийся шарик моей любви к ней. Он ёкнул у неё там, в груди; я знала это, потому что он всё ещё был частью меня. А её частичка во мне тоже откликнулась — горестно, скорбно, надрывно. Она была жива, эта частичка... Не угасла даже сейчас, в этот миг. Лицевые мышцы Аиды дрогнули, веки затрепетали, верхняя губа дёрнулась, приоткрывая оскал, а рука с оружием резким, порывистым движением вскинулась, дуло упёрлось ей в висок. «Я скорее умру, чем подниму на тебя руку», — бубенцами прозвенело, крыльями осенило, а сгусток симфонии горько, высоко, рыдающе дрожал во мне — неугасимый, но сейчас придавленный, искорёженный, раненый... Палец шевельнулся, лёг на спусковой крючок, веки Аиды зажмурились.       Визг не вырвался из моего стиснутого горла, даже писка из него не вырвалось, только белые губы шевелились беззвучно: «Аида, нет, нет, нет, нет». Если брошусь к ней — рука дрогнет и выстрел вырвется сам. Нельзя двигаться, кричать, вырывать у неё оружие. Всё, что было допустимо и возможно — это лишь шевеление губ и оглушительные мысли. Мысленный крик: «Аида, нет!»       Может быть, она услышала. Может, вспомнила о том, что у неё есть планы... А может, и о том, что её тело быстро регенерирует. Дуло опустилось, рука с оружием повисла. Аида обессиленно рухнула в кресло, глядя прямо перед собой неподвижными глазами.       — Выстрел в упор из «малыша», — она качнула оружием в повисшей, обмякшей руке, — снесёт мне полбашки и вышибет весь мозг. Тут уже никакая регенерация не спасёт.       Зачем она это объяснила? Зачем мне, дрожащей со слезами на глазах, эта информация? Мне гораздо больше были нужны её объятия, её нежный взгляд, её бархатно-ласковое «Алёнушка»... Но я не знала, услышу ли когда-нибудь это снова из её уст.       Прошло немало времени, прежде чем я решилась подползти к ней и осторожно, с опаской погладить её по плечу, по коротко стриженному затылку.       Проведя ладонями по лицу, она откинулась на спинку кресла. Теперь в её застывшем взгляде не было безумия, осталась только усталость. Обычно на мои нежные порывы она мгновенно отвечала с пламенной готовностью и страстью, но сейчас не реагировала на ласку — была как каменная. Моя ладонь будто мраморную статую гладила — сколь твёрдую, столь же и холодную, неотзывчивую. Вся нежность Аиды словно за чёрный ледяной занавес ушла; её подтянутая, стройная и сильная фигура дышала зимним мраком, от которого меня охватывали страх и горькая тоска.       — Что бы ты ни увидела там, Аида, я не враг тебе, — всё ещё немного дрожащим голосом пробормотала я, тихонько дотрагиваясь до её руки. — Я тебя люблю.       Она закрыла глаза, её верхняя губа снова дёргалась — как тогда, перед вскинутым к виску оружием.       — Иди, — чуть слышно проронила она. — Иди, ложись, тебе ещё нельзя вставать. Со мной всё в порядке.       Сгусток симфонии в моей груди почти угас. Он тускло мерцал, как уголёк, и я до морозной дрожи боялась, что он погаснет совсем. Я сжала её пальцы.       — Пойдём... Приляг со мной.       Аида вдруг встала — с зеркально-пустыми, сосредоточенными глазами, по которым ничего нельзя было прочесть.       — Мне пора. Я должна обдумать всё...       Накинув куртку и взяв оружие, она стремительно вышла из комнаты. Я бросилась за ней следом, пытаясь удержать, но Аида мягко отстранила меня. Не обняла, не поцеловала, только склонилась над моей рукой и коротко коснулась её губами с прохладно-сдержанной рыцарской учтивостью, которая, к моему отчаянию, сменила её обычную, ласковую и жаркую, как июльский полдень, страсть. Меня будто в грудь этим холодком ударило — я в буквальном смысле прочувствовала на себе значение слова «оттолкнуть». Аида не тронула меня и пальцем, не причинила вреда, но у меня было ощущение, будто меня отшвырнули прямо в стену с размаху. Холодная галантность била наотмашь и отправляла в нокаут — не слабее, чем правый хук Майка Тайсона. Аида поцеловала руку с убийственной учтивостью, вся подобранная, как сжатая пружина, холодная и чужая. Это сухое и краткое касание губ было хуже удара. Страшнее и горше.       Аида стремительными шагами неумолимо уходила неизвестно куда. На лестнице меня накрыла мучительная слабость и дурнота, колпак тумана охватил мою голову, и, чтобы не упасть, я вцепилась в перила и сползла, сев на ступеньку. Шаги Аиды неотвратимо удалялись, а во мне что-то рвалось — страшно и непоправимо.       — Мадемуазель Алёна, что с вами?       Надо мной склонился блистательный князь Огнев. Ещё этого клыкастого дамского угодника мне тут не хватало... Его парадный фрак с бутоньеркой, белый жилет и бабочка неприятно мозолили глаза своей неуместной напыщенностью.       — Уйдите, князь, мне сейчас не до вас, — процедила я. Моя голова была готова взорваться от этой проклятой дурноты. Видимо, я ещё не совсем пришла в себя после вчерашней кровопотери, хоть мне и перелили литр донорской крови. Ах, да, ещё ведь энергия и жизненная сила... Им тоже требовалось время на восстановление.       — Я понимаю, — сказал Огнев миролюбиво. — Но, может быть, я могу вам чем-то помочь?       — Да чем вы мне поможете? — поморщилась я. — Хотя нет... Остановите Аиду, князь. Пожалуйста, быстрее! Верните её, скажите ей, что я её зову. Мне плохо!       Он замешкался около меня на миг, и я повторила:       — Быстрее!       — Слушаюсь, мадемуазель, — поклонился Огнев.       Тёмной тенью он исчез быстрее ветра — только холодком сумрака повеяло. Я, прислонившись головой к перилам, заплакала от бессилия, а дом смотрел на меня десятками глаз, огромный и молчаливый.       Огнев вернулся один, без Аиды. Присев возле меня, он со вздохом сообщил:       — Увы, дорогая Алёна, мне не удалось её остановить. Я для неё — не авторитет, увы. Она взяла одну из машин в гараже — я полагаю, без разрешения хозяина дома — и уехала.       Уехала. Тоскливым ветром веяло от этого слова. Невыносимо, невыносимо, невыносимо...       — ...Но попросила меня уложить вас в постель, — добавил Огнев. И тут же смущённо пояснил: — Кхм, кхм, ну, не в том, конечно, смысле, чтобы... кхм.       — О «кхм» и не мечтайте, князь, — сказала я.       — Жаль, — вздохнул он и деликатно, двумя пальцами взял меня под локоть: — Позвольте, мадемуазель... Аида сказала, что вам ещё нужно лежать в постели, поэтому разрешите вас проводить.       Забравшись под одеяло и вдыхая запах Аиды от подушки, я залилась усталыми отчаянными слезами. Огнев бормотал какие-то слова утешения, но они меня только раздражали. На тот факт, что он вампир, мне было почему-то совершенно наплевать в этот момент. Я не ожидала, что расставание с Аидой будет таким... Таким. Что она увидела в этом кошмаре, что её так поразило? Я не смогла это разглядеть — видимо, силёнок моих в искусстве эмпатии ещё не хватало, чтобы проникнуть туда. Почему в её взгляде в первые мгновения было столько боли и ненависти, как будто я — чудовище, исчадие ада?       Гадать, пытаться понять самой... нет, нереально. Мои «яблочные» сны были слишком обрывочными — просто череда образов, ничего конкретного, смутные ощущения и догадки, сливающиеся в сплошную неразборчивую круговерть. Аида сильнее, проницательнее — возможно, она увидела что-то большее, но тут же захлопнула створки своей души, не оставив даже малейшей щели, в которую я могла бы заглянуть хоть краешком глаза. Не хотела, чтобы я знала? Берегла меня от чего-то?       Но её прощание просто придавило глыбой льда. Я никогда не видела её такой чужой, непроницаемо-сдержанной с оттенком самоуглублённой горечи, с такими страшными, как стылый металл, глазами. Мне хотелось умереть.