У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Неудобоваримая поэзия и опасная прогулка. Раскаявшийся разбойник и объятия сумрака.              Из окна моей комнаты открывался вид на Альпы. Туман ватным одеялом лежал на озере, оправдывая название замка — «Туманные горы»; склоны щетинились тёмно-зелёным морем елей, а снег вершин сверкал нестерпимой белизной на фоне высокого холодного неба. А со сторожевой башни был виден ещё более внушительный и великолепный пейзаж, от которого хотелось уважительно и благоговейно молчать... Или писать стихи на немецком языке. Но поскольку я поэтом не была и немецкого не знала, мне оставался только один вариант — переваривать впечатления и помалкивать.       Но на мою беду, поблизости таки нашёлся стихоплёт и знаток языка Гёте и Шиллера. Думаю, вы уже догадались, кто...       — Вы не представляете себе, мадемуазель Алёна, как вы меня вдохновляете! Это что-то невообразимое, невыразимое! Сегодня я написал два стихотворения — оба посвящены вам, моя дорогая. Вот, послушайте...       Он продекламировал своё творение сначала на немецком, а потом перевёл:              Как нежный незабудок сон, глаза её пленили душу бедную,       Листом дрожу я, лишь завидев блеск небесной синевы,       Любовь трубит в рога и запевает песнь свою победную,       И сердце не желает слушать довод хладной головы...              — Я польщена, князь, — вздохнула я. — Это очень мило, вот только глаза у меня не синие, а серо-зелёные, так что ваш стих не совсем точен в деталях относительно реальности.       — Ах, полно вам, мой милый критик! — досадливо воскликнул Огнев, возводя горящие поэтическим жаром очи к потолку. — Это просто художественный образ, не стоит подходить к стихам со столь въедливо-буквалистской меркой.       Хоть он больше и не пускал в ход своих вампирских штучек, у моего организма, похоже, уже закрепился рефлекс на его ухаживания: как только князь начал читать второе стихотворение, у меня громко забурчало в животе. Поэтически-возвышенное настроение момента разбилось о грубую физиологию.       — Извините, князь, — сказала я, еле сдерживая смех при виде его обескураженного лица. — Если позволите, я буду вкушать вашу поэзию маленькими порциями, иначе у меня случится расстройство желудка. А пока попробуйте посвятить несколько строк Эрике, а то она как-то обделена вашим вниманием, вы не находите? — И не удержалась, чтобы не отпустить шпильку: — Надеюсь, её желудок более вынослив и его не вывернет на поэтических виражах.       Окрестности замка манили своей красотой на прогулку, и мне очень хотелось пройтись в прохладной тени елей, полазать по скалистым тропам, вдохнуть туманный воздух озера — хотя бы немного, совсем недолго, хоть полчасика. Увы, я столкнулась с запретом выходить за пределы замковых стен: мне просто никто не открывал ворота. Тогда я решила поговорить с начальником охраны.       При моём появлении Фон Линдау встал и по-военному прищёлкнул каблуками.       — Чем могу служить, фройляйн? — спросил он.       — Эм-м... Нельзя ли мне выйти из замка на прогулку? — попросила я.       — Исключено, фройляйн. В целях вашей безопасности вам не следует покидать замок, — ответил Фон Линдау. — Приказ лорда Эльенна.       По-английски он говорил с сильным немецким акцентом, так что я с трудом понимала смысл его рубленых фраз, произносимых металлически-холодным голосом и чеканно отлетавших от его острых белых клыков. Я попыталась привести логичный аргумент:       — Но я пойду днём!.. И совсем ненадолго — буквально на полчаса, чтоб воздухом подышать. Если я не ошибаюсь в своих предположениях, слуги Немета активны лишь по ночам, в отличие от свиты милорда Эльенна, которая пользуется солнцезащитным составом. При дневном свете они не смогут напасть на меня, даже если и ошиваются где-то рядом. Думаю, ничего плохого не случится. Я понимаю вашу заботу о моей безопасности и благодарна вам за неё, но так сильно перестраховываться, наверно, нет нужды.       — Наряду с бойцами-вампирами существуют боевики-полукровки, — возразил Фон Линдау. — Они как раз могут напасть днём. Сейчас мы их поблизости не чувствуем, но это не значит, что они не могут появиться в любой момент.       Может быть, мои познания в английском были недостаточны, чтобы его убедить, а может, он просто предпочитал с твердолобым упорством следовать инструкциям — до последней буквы. Слишком упорно настаивать я опасалась: начальник охраны уже явно начал выходить из себя. Не солоно хлебавши, я убралась от греха подальше.       Неожиданно на помощь в осуществлении моего желания пришла Эрика.       — Вы совершенно правы, вампирская часть боевой дружины лорда Немета не может нападать в светлое время суток, и дневная прогулка вне стен замка относительно безопасна, — сказала она, неожиданно вырулив из-за угла, когда я шла по коридору из кабинета начальника охраны. — Полукровки среди его бойцов есть, но они на вспомогательных ролях в основном. Часто они выступают в качестве водителей, перевозя бойцов-вампиров в закрытых тёмных фургонах, если им необходимо произвести передвижения в светлое время. Но поверьте, наши наблюдатели постоянно бдят и вслушиваются. В случае опасности они почуют её немедленно. Сейчас всё чисто, угрозы поблизости от замка нет, иначе мне сразу же доложили бы. Господин Фон Линдау действительно перестраховывается, желая, чтобы всё было идеально. Такой уж он — служака и педант. Я его давно знаю, он свято чтит всяческие правила и приказы и является сторонником точного следования букве инструкций.       Она приветливо и дружелюбно улыбалась, и у меня слегка отлегло от сердца, дрогнувшего от её неожиданного появления. В этом отношении она была копией отца — лорд Эльенн тоже любил такие эффектные появления. Её слова удивительно совпадали с моими выводами о Фон Линдау — Эрика будто прочла мои мысли и подтвердила их.       — Я могу устроить вам прогулку, — следующим шагом предложила Эрика. — Но для вашей безопасности я должна вас сопровождать. На всякий случай, чтоб уж совсем исключить малейшую угрозу. И далеко от замка мы всё-таки не будем отходить, чтобы в случае чего успеть быстро вернуться. — И, многозначительно понизив голос, добавила: — Мне почему-то кажется, Алёна, что вы сомневаетесь в моём дружеском расположении к вам и не доверяете мне... Не стану скрывать — этим содействием я хотела бы доказать вам, что я вполне дружественно к вам настроена и не желаю вам зла. Ну и, возможно, заслужить ваше доверие.       Она обезоружила меня, так откровенно раскрыв карты — можно сказать, пошла в наступление. Но я нашла возможным так же прямолинейно спросить:       — Для чего вы ищете моей дружбы? Я ведь человек... А для вас, если я верно запомнила, люди и домашний скот стоят примерно на одном уровне.       Она потупилась будто бы слегка смущённо и проговорила с милой улыбкой:       — Не воспринимайте мои слова о скоте столь буквально. Я понимаю, это была не очень лестная для вас аналогия, но я применила её лишь в целях доходчивости. Ради яркого примера, так сказать.       — Полно вам, оставьте эту демагогию, — сказала я — отрицать не стану, грубовато. — Тот разговор про спасение душ я хорошо помню, вы с этим скотом слили всю дискуссию. И тем самым показали, кто вы есть на самом деле. Зачем вы подбиваете ко мне клинья?       На её лице всё так же цвела улыбка — сдержанная, ровная, безупречно учтивая.       — Хорошо, скажу вам откровенно, — проговорила она. — Я действительно приняла ваши отношения с Аидой... как бы это сказать? Немного в штыки. И я чувствую, что это вас задевает. Аиду сей факт тоже огорчает, она хотела бы, чтобы я приняла вас... более благосклонно. И мне хотелось бы сделать сестре приятное. Вот, собственно, и всё. Вас удовлетворил мой ответ?       Мне показалось, что это близко к правде, хотя в непроницаемых тёмных глазах Эрики, как и в глазах её отца, невозможно было что-либо прочесть, если она сама этого не желала. В них мерцала такая же холодная галактическая тьма с отблеском ртути — загадочные, жутковатые, непостижимые вампирские глаза.       — Ладно, — сказала я. — Будем считать, что ваша попытка засчитана.       Если у меня и были какие-то смутные опасения насчёт полукровок и возможности дневной атаки, которые заронил мне в душу Фон Линдау, то Эрика довольно убедительно успокоила меня и развеяла сомнения. Говорила она очень уверенно и, похоже, и впрямь неплохо разбиралась во всём этом — уж наверняка лучше меня.       Как уже было сказано, идти мы собрались днём. Эрика сказала привратнику-полукровке несколько слов по-немецки, и ворота как по мановению волшебной палочки открылись, а подъёмный мост опустился. И вот она — свобода! Мы беспрепятственно шли по старой дороге, мощёной камнем Бог весть сколько столетий назад, вокруг зеленела трава, а деревья отбрасывали загадочную тень.       — Что за волшебные слова вы ему сказали? — поразилась я.       Эрика лукаво улыбнулась.       — Я внушила ему, что я — Фон Линдау, и велела открыть ворота.       — Ну и ну, — засмеялась я. — Значит, вампирское внушение может распространяться не только на людей, но и на ваших же собратьев?       — Более сильный вампир может воздействовать на слабого, — ответила Эрика. — А полукровки вообще все подвержены этому воздействию, независимо от их собственной силы. Человеческая часть их сущности поддаётся гипнозу.       — Ловко! — усмехнулась я. — А обман не обнаружится?       — Обнаружится через какое-то время, — сказала Эрика. — Но мы уже успеем уйти.       С дороги мы свернули на тропу, сбегавшую вниз по лесистому склону. Спуск оказался непростым: то и дело под ноги попадались корни деревьев, а угол наклона был весьма крут и неудобен. Эрика, обутая в горные ботинки, чувствовала себя гораздо комфортнее, чем я в обычных туфлях. Пользуясь своим преимуществом, она помогала мне почти на каждом шагу. Одета она была в короткую чёрную джинсовую куртку и кремовое платье с пышным подолом чуть ниже колена; с походными ботинками этот кокетливый наряд сочетался весьма оригинальным образом. Её голову украшала светлая соломенная шляпка, а глаза прятались за щитком широких дымчатых очков.       — Уфф, — пропыхтела я. — Уже жалею, что пустилась в эту авантюру.       — Ничего, скоро спустимся, там будет удобнее и проще идти, — подбодрила Эрика. — Потерпите, совсем немного осталось.       — Давай на «ты»? — предложила я.       — Давай, я не против, — дружелюбно согласилась Эрика.       Мы всё-таки одолели этот спуск. Присев на камень, я сказала:       — А ведь ещё обратно карабкаться.       От улыбки Эрики мне стало почему-то не по себе: будто холодом сумрака дохнуло в спину.       Мы добрались до озера. Холодное и спокойное, оно отличалось от уютного водоёма, на берегу которого жила Аида: казалось, даже его вода блестела жёстче. Синее небо и снежные вершины гор отражались в нём, как в зеркале, а на берегу раскинулся цветущий луг. Я побрела по высокой траве, касаясь ладонями цветов.       — Как тут хорошо, — вдохнула я полной грудью.       А Эрика вдруг спросила:       — Давно ты знакома с Аидой?       Я задумалась, подсчитывая: выходило меньше месяца. Я даже удивилась: мне казалось, будто я знаю и люблю её уже много лет, и тем нелепее, горше и обиднее казалась странная и жуткая нота, на которой мы расстались.       — Нет, не очень давно, — сказала я. — Но у меня такое чувство, будто я знала её в прошлой жизни.       — Хм, — проговорила Эрика задумчиво, снимая очки и мерцая льдисто-ртутным блеском в глазах. — Интересно. Ты будешь смеяться, но у меня точно такое же чувство. И по отношению к Аиде, и к тебе. Вот только с Аидой, как мне кажется, у меня связано что-то хорошее, а с тобой... как бы это сказать... не очень.       Меня снова кольнула тупая игла: кошмар Аиды, ненависть в её глазах, её холод и отстранённость после, внезапный отъезд... Вот оно, вот! — снова запульсировала во мне какая-то струнка. Это что-то в одной плоскости бытия. Из одной оперы... Мои сны про яблоки, сидр и монастырь, гибель путницы на лесной дороге — и это тоже оттуда.       А в глазах Эрики вдруг разверзлась бездна сумрака.       — Я не отдам тебе Аиду, — прошипела она, и из-под её приподнятой верхней губы показались клыки. — Она моя и останется моей, а ты должна уйти с дороги.       Во второй раз я ощутила на шее клыки вампира. Но если Аида укусила меня вынужденно, то пасть Эрики впилась мне в горло смертельной хваткой — по её собственному яростному желанию. Она мстила мне за то, что я занималась с Аидой любовью в спальне, за дверью которой Эрика слушала (хотя кто её звал?); за то, что Аида целовала меня после приступа в лабиринте, слабую от сонного зелья; за то, что я, желая позлить Эрику (ну, или кого-то любопытного за кустами), втянула Аиду в эротическую авантюру под сенью перголы... Но кто, скажите мне, кто заставлял Эрику таскаться за нами по пятам, выслеживать и беситься?                     Бух, бух, бух... Сердце отбивало ритм похоронного марша. Горькая Аннетта — сидровый сорт, эти яблони шумели листвой во французских садах в пятнадцатом веке. И тогда же на дорогах свирепствовал разбойник Седой Тьерри́. Он происходил из бедной побочной ветви аристократического рода, а после смерти родителей оказался совсем без средств: имущество прибрал к рукам богатый родич, а парень оказался на улице. Волосы его были с детства седыми — таким уж он уродился, и в том не было его вины. Но жил он в жестокие и тёмные времена охоты на ведьм, когда выделение из толпы было смертельно опасным, и эта необычная черта внешности стала причиной его причисления к колдунам и едва не привела к сожжению на костре.       ...«Знаешься ли ты с Сатаной, проводишь ли обряды, призываешь ли нечистого?» — спрашивают меня.       «Идите вы в пекло! — плюю я в сытое пузо инквизитора. — Провалитесь в преисподнюю, святоши проклятые! Нет в вас святости. Не достают до Бога стены ваших храмов и не достанут никогда, покуда вы будете продавать прощение грехов!»...       От сожжения его спас «неизвестный доброжелатель». Он призраком проник в тюрьму и открыл камеру, провёл Тьерри по коридорам незамеченным и отпустил на свободу. Тот упивался ею, пока не настала пора платить по счёту.       ...«Ты будешь добывать мне людей, — говорит существо с сумраком в глазах. — Днём я не могу выходить, мои передвижения ограничены, а ты будешь похищать их отовсюду на дорогах под видом ограбления. Если же ты откажешься... Помни: я спас тебе жизнь, но могу так же легко её и отнять. Вернуть тебя в руки твоих тюремщиков, например».       «Кто ты?» — спрашиваю я, холодея.       «Называй меня господином Эльенном»...       Тьерри стал добывать доноров для лорда-вампира. Взамен тот снабжал его эликсирами для телесной крепости и силы, здоровья и молодости. Благодаря им Тьерри не знал болезней, был не по-человечески силён, раны его заживали в непостижимо краткие сроки, да и само время, казалось, стало над ним не властно. Он сколотил банду и орудовал на дорогах много лет, пока однажды судьба не привела к нему богатую путницу — Луизу-Эмилию, дочь барона, которая ехала через лес навстречу своему жениху — графу Д'Арно.       ...«Нет, Седой, к чёрту твои дьявольские опыты... Дай нам хорошенько позабавиться с ней, а потом уж бери, если от неё что-нибудь останется!» — хохочет Жак Вонючка.       Я бью его бородавчатую физиономию, но банда вдруг становится на его сторону. Они хотят эту девушку...       Тьерри не смог удержать разнузданную банду от зверской расправы над путницей. Они были слишком пьяны, и сам чёрт им был не брат. А их атаман, обалдевший от небывалой и неоправданной жестокости своих людей, нашёл в сундуке путницы подвенечное платье... Что-то произошло в его уме, и он воткнул в толстое брюхо Жака Вонючки меч. Это был его конец — как разбойника. И начало — как кающегося грешника. При всей его ненависти к духовенству, он смог переступить порог монастыря, после того как на него произвела сильное впечатление светлая и добрая, жизнерадостная вера брата Клемента, помогшего ему в дороге. Тогда Тьерри, бросивший банду, брёл куда глаза глядят, голодный и потерянный, изредка добывая пропитание охотой. Брат Клемент, путешествовавший по делам монастыря, накормил его в трактире, и они разговорились. Беседа длилась всю ночь. Клемент не был святошей и ханжой; хоть и посвятил он себя служению Богу, но любил жизнь во всех её земных проявлениях. Он любил всё живое: деревья, цветы, четвероногих тварей и птиц поднебесных. А в монастыре он заведовал хозяйственной частью.       Тьерри поступил в монастырь послушником. Работал в саду, давил яблоки, разливал сидр по бочкам, а на досуге читал книги из богатой монастырской библиотеки. Он не знал, что граф искал его, чтобы спросить с него за смерть невесты. Тот послал людей, чтобы они схватили и привели Тьерри к нему, но они опоздали: бывший разбойник уже умер, упав без сознания в бродильный чан с соком и захлебнувшись.       Последнее, что он видел перед тем, как упасть — фигура женщины с яблоками в руках. Он думал, это яблоня ожила и стала человеком.       ...Бух, бух, бух... Сердце отстукивало последние удары. Аида присутствовала там, в этих снах. Она была графом, а Эрика — его невестой Луизой-Эмилией. Я чувствовала их и узнавала. Но мерещилось мне на задворках памяти и то, что я знала графа ещё ДО всей этой истории с невестой. Задолго до неё... А вот он меня не помнил. Или не узнал меня, не понял, что я — это тот, кого он когда-то знал. Но это было очень смутно, зыбко, запутанно. Самая туманная, неясная часть, которую как будто затёрли в моей памяти сильнее, чем всё остальное. Она не хотела восстанавливаться как следует.                     Не знаю, был ли смысл мне приходить в себя... Выпив моей крови, Аида всё вспомнила. Её память проснулась, и она поняла, кто я — разбойник Седой Теодорик, убийца невесты графа... Но граф не мог знать, что я не убивала Луизу-Эмилию, это сделали Жак Вонючка и другие мерзавцы. Вина Тьерри лишь в том, что он был не такой, как все, и в том, что у него не достало воли и смелости противиться лорду Эльенну, который уже тогда начал оборудовать хранилища для доноров.       Но я пришла в себя. В мою вену капала донорская кровь, а у постели сидело оно — существо с сумраком в глазах.       — Бедная девочка... Ничего, всё будет хорошо, ты поправишься. Подумать только, что могло найти на Эрику? Не ожидал, что она так поступит... Ты не беспокойся, я её уже пристыдил и отчитал. Больше она не посмеет тебя тронуть.       Мои пересохшие губы разомкнулись, но заговорили совсем не по-русски.       — Последняя жертва милорду естествоиспытателю не досталась, увы. Она приняла смерть на осенней лесной дороге и избежала участи всех остальных. Но она не прекратила своё существование, нет... Вы и сейчас можете её видеть, милорд. Вы любите её, лелеете, оберегаете, выплачивая тем самым свой долг. Тогда седой с детства парень стал пешкой в ваших руках, но больше он ею не будет. Он больше не будет щепкой, которую влечёт неукротимый поток воды. Пора положить всему этому конец.       Его брови нахмурились, в глазах всколыхнулась память.       — Откуда ты знаешь французский тех времён? Да ещё этот диалект?       — Мне больше лет, чем вы думаете. — Я облизнула губы, стряхивая с ресниц пелену, кружившуюся надо мной грифом-стервятником и норовившую опуститься на глаза. — Но я не вампир-долгожитель и не полукровка, я человек. Человек, которого вы когда-то спасли от костра, но заставили платить за спасение непомерно дорогую цену. У меня долгие годы не хватало мужества сказать вам «нет», и понадобилась жертва, чтобы решимость порвать с этим кошмаром наконец созрела во мне. Юная, невинная и прекрасная жертва, готовившаяся стать женой и матерью, но так и не ставшая.       — О чём ты говоришь? — хмурился он, но по глазам я видела: всё он, гад, понимает, хотя поражён и не может поверить. Или не хочет.       — О том, что и вам настала пора платить по счетам, милорд. Делайте то, что должно, и да свершится воля Всевышнего.       Лорд Эльенн поднялся.       — Кажется, ты бредишь, дорогая. Это от кровопотери. Но скоро ты восстановишься, не волнуйся.       Хотела ли я восстановиться? Не знаю. Прошлое проложило пропасть между мной и Аидой, бремя памяти о былых грехах разлучило нас. Всё-таки не зря мы всё забываем, снова приходя на землю: груз прошлых жизней не позволил бы открыть новую, ещё не исписанную страницу бытия, утянул бы назад, к старой боли, старым ошибкам, заставляя вместо работы над новой главой снова и снова перечитывать написанное на предыдущих листах. Со мной именно это и происходило, и справиться с этим не было сил. Не было рядом Аиды, которая могла бы поддержать, одним своим ласковым взглядом внушив уверенность, что всё получится. Она находилась далеко, и тоже — во власти прошлого.       Сумрак звал меня: «Приди, я дам тебе покой, усталый путник. Я заберу все твои невзгоды и сниму бремя с твоих плеч...» Это было очень соблазнительно... Очень. Поставить точку, закончить своё щепочное существование, в котором обстоятельства брали верх надо мной. Я не могла противостоять вампирам, не могла стать такой же крутой охотницей, как Аида, и даже дарить ей свои нежность и тепло уже не могла, потому что она отдалилась, ушла.       Зачем я вообще здесь? Усвоить какие-то уроки? Но как мне учиться, если задачки передо мной ставились со звёздочкой, тогда как я и простенькие-то с трудом решала? Может, меня занесло не в ту школу, не в тот класс?       От князя Огнева я узнала, как всё было: Эрика вернулась в замок одна, наотрез отказавшись отвечать на все вопросы и заблокировав свои мысли от чтения наглухо. Когда обнаружилась моя пропажа, Фон Линдау учинил ей допрос по всей строгости и пригрозил сообщить лорду Эльенну. Но и это не развязало ей язык, и меня нашли без участия Эрики. Она ещё и воздвигла вокруг меня ментальный щит, чтобы моё присутствие было крайне сложно уловить и по нему установить моё местонахождение. Меня всё равно в итоге нашли бы, но к этому времени я, наверно, уже испустила бы дух. Наши совместные планы насчёт вылазки она тоже хитро прикрыла от собратьев ментальным колпаком, и охрана была введена в заблуждение мнимой «тишиной в эфире». На неё никто и не подумал бы, не стал бы подозревать, ведь все взгляды были направлены на внешнего неприятеля — от него ждали подвоха, а не от дочери главы клана. Эрика была поистине папиной дочкой в плане вампирских психических приёмов — в него пошла и силой, и мастерством. Околпачила всех.       Кровопотеря была достаточно тяжёлой, чтобы умереть, но я каким-то чудом продержалась до самого обнаружения; Фон Линдау, матёрый и опытный, всё-таки проломился сквозь ментальную маскировку вокруг меня, сооружённую Эрикой, после чего до меня добрались очень быстро. Лорду Эльенну немедленно сообщили о происшествии, и он лично приехал в замок для разбирательства. У Эрики с ним был тяжёлый разговор, после которого она удалилась в свою комнату и не показывалась оттуда. Она знала, что всё обнаружится, когда выманивала меня из замка, не отговорив меня, а, напротив, поддержав мою довольно легкомысленную идею о прогулке, но ей было всё равно: главное — укусить меня, а там хоть трава не расти. Как будто она была уверена в своей безнаказанности. Конечно, что же Эльенн-папа сделает своей любимой доченьке? Только пожурит и всё. Нашу размолвку с Аидой она, конечно, тоже заметила и полагала, что сестра не особо огорчится из-за моей смерти. Она непоколебимо рассчитывала на прощение — и отца, и Аиды. Вот такая девочка-припевочка с кукольными ресничками... Маленькое чудовище с невинным личиком.       Почему, почему я не послушала свою интуицию, подсказывавшую, что ей нельзя верить?! Какая глупая ошибка с моей стороны... Аида поставила мне щит против вампирского внушения, и Эрике, видимо, пришлось приложить усилия и всё своё актёрское мастерство, чтобы убедить меня дать ей шанс на установление дружбы. Но... Аида покинула меня, и я осталась одна среди вампиров. Очень тяжело ощущать себя в плотном кольце этих существ — в полном одиночестве. Сердце хотело иметь хоть какого-то друга — хоть кого-то, кому можно довериться. Видимо, на какой-то миг мне подумалось: ну, ведь они же с Аидой сёстры, есть же у них что-то общее, не кинется же Эрика на меня всерьёз... Не способна же она на подлую жестокость! Ошибкой было так думать. Очень большой ошибкой...       Что ж, теперь буду знать: вампирам верить нельзя. А чем, собственно, люди лучше?       Лорд Эльенн, не пригласив меня к себе, а лично придя в мою комнату, сказал:       — Алёна, я ещё раз приношу глубочайшие извинения за поведение Эрики. Я категорически осуждаю её поступок, поверьте. Какие бы личные мотивы ею ни руководили, она нарушила правила — правила нашего клана. Мы, Эльенны, не убиваем людей, это железно. И то, что она сделала, иначе, чем бесчестьем, я назвать не могу. Убийство человека — серьёзный проступок, который должен караться изгнанием из клана, но я дал Эрике шанс. Один-единственный, без права на повторную ошибку.       — Да ладно вам, милорд, — поморщилась я. — Где один шанс, там и второй. Это же ваша дочь.       Его глаза мерцали зимними звёздами, дышали тяжёлой, холодной тьмой.       — Если вы думаете, милочка, что наши правила необязательны для исполнения всеми членами клана, включая меня самого — вы плохо нас знаете. Вернее, совсем не знаете. Я сам эти правила установил и сам их неукоснительно соблюдаю. Шанс Эрика получила только потому, что это было покушение, а не состоявшееся убийство. Вы ведь остались живы и вам оказали всю необходимую помощь для вашего выздоровления.       — И какие же... м-м, санкции вы примените к своей дочери в случае повторного нарушения? — хмыкнула я. — Лишите карманных денег?       — Голубушка... — Голос лорда Эльенна был безукоризненно учтив, но звенел стылым клинком, в глазах пульсировал всё тот же холодный космос. — Сарказм здесь неуместен, хотя я понимаю ваши чувства и полностью признаю справедливость вашего недовольства. Впрочем, «недовольство» — это слабо сказано, вы имеете право на возмущение и гнев. Но я сам разберусь со своей дочерью. Вам же я только могу пообещать, что покушений на вас больше не повторится, об этом позаботятся самым серьёзным образом. Прошу меня извинить, я пойду, с вашего позволения... Дела зовут.       Поднявшись с места, лорд Эльенн направился к двери. В проёме он мгновение помедлил и добавил уже мягче:       — Желаю вам поскорее поправиться. Если вам что-то понадобится или вы плохо себя почувствуете — обращайтесь к Фон Линдау. Я ему дал инструкции.       Уже не к Эрике — и то прогресс, спасибо и на том. Лорд Эльенн, видимо, услышал мою мысль, но промолчал и удалился.       Силы возвращались медленно. Есть не хотелось, только иногда тянуло на крепкий чай. Я пила его, сидя на старой скамье среди плюща, плетистой розы и винограда. Древняя стена дышала прохладой, а листья плюща блестели от капель дождя.       В ящике стола нашлась стопка пожелтевших от времени листков бумаги и старое писчее перо с чернильницей. Чернил было на донышке, да и те — засохшие. Водой они разбавляться не хотели, сколько я ни царапала, сколько ни тыкала их ржавым наконечником пера. Но стоило мне капнуть немного шнапса — и дело пошло.       С непривычки царапая бумагу и ставя кляксы, я начала писать...              «Многоуважаемый и досточтимый граф! Вас нижайше приветствует Тьерри, бывший разбойник. Собственно, разбойником я стал не совсем по своей воле и не из любви к этому занятию. Милорд Эльенн знает о моих обстоятельствах достаточно немало — спросите его, и если он соизволит, то сам расскажет. Для чего я это делал — также ему известно. Нас с ним различает то, что моё людское существование прерывалось смертями и новыми рождениями, тогда как он непрерывно жил благодаря своей вампирской сути, а потому его память не заблокирована и события тех дней легко доступны. Я пытался вызвать его на откровенность прямым разговором, но он сделал вид, что не понимает меня. Всё он понимает и всё помнит. Думаю, если Вы припрёте его к стенке, то деваться ему будет некуда. Перед Вами он юлить не сможет. Это я — щепка в бурливом потоке, но Вы — могучий корабль, который может плыть по своей воле, и зачастую против течения.       Получив такую возможность, я хотел бы рассказать Вам то, чего Вы, вероятно, не знали, а я не мог поведать. Не хочу, чтобы Вы заблуждались и считали меня убийцей вашей невесты. Это сделали Жак Вонючка и Большой Патрик. Ребята были пьяны, мне не удалось удержать их от зверского злодеяния... Но Жак не прожил после этого и часа: мой меч проткнул его зловонное брюхо. После этого я покинул банду и, как Вам известно, работал в монастырском саду и делал сидр. Даровав мне смерть от несчастного случая, Господь не допустил свершения Вашей мести, ибо я не делал того, за что Вы хотели меня покарать. Таким образом, Вы не взяли греха убийства на душу.       Засим низко кланяюсь, и да будет Всевышний милостив к Вашей светлости.       Теодорик (Тьерри) Седой».              Я перечитала написанное. Кое-где с русского я сбилась на французский, которого в этой жизни не знала, да и стиль был так непохож на меня нынешнюю. От моей непривычки пользоваться такими старинными и скверными писчими принадлежностями текст выглядел столь безобразно и неряшливо, что следовало бы переписать письмо начисто, но у меня не было ни сил, ни желания делать (а значит, и переживать) всё это заново. Когда чернила высохли, я свернула листок, вложила в найденный в том же ящике стола старинный почтовый конверт, надписала «Аиде» и спрятала его в свою вещевую сумку.       Выйдя на балкон, я напоследок полюбовалась спокойным и величавым горным видом, а потом вернулась в комнату и легла в постель. Я нащупала в груди сгусточек симфонии: он едва там ощущался, как остывший уголёк. Я позвала его... Откликнется ли? Дрогнет ли? Крикнет ли, как я ему когда-то: «Алёнка, нет!»? Последняя зацепка, последняя надежда... Если он откликнется — мне есть смысл жить, справляться с воспоминаниями, укладывать их в своей душе, учиться с ними сосуществовать, делать какие-то выводы из своего опыта... Если Аида будет со мной — всё это тоже будет. Без неё мне ничего не нужно.       Он молчал.       «Ну что ж, сумрак... Если ты так хочешь меня заполучить — я твоя. Но взамен я попрошу тебя об услуге: пусть у Аиды получится всё то, что она задумала. Я прошу для неё победы, а в качестве платы отдаю свою душу. Это всё, что я, малая щепка, могу сделать».       Меня обступала тьма — не тёплая и не холодная. Какая-то... никакая. Она шептала странными голосами, как будто бы речь проигрывали в обратном направлении; призрачные пальцы, длинные и тонкие, скользили по мне. В глубинном средоточии этого мрака сидело что-то незримое, без явных очертаний, но в него всасывалось всё: мысли, чувства, энергия. В этой сосущей дыре исчезала моя жизнь.