У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Офицер и медсестра. Греческие корни и помощь от отца. Война в Греции и первая девушка Аиды. Неуязвимый солдат. Первое пробуждение жажды.              Прости меня, Алёнка. Во всём виновата, конечно, я... И сумрак тоже.       Не все могут справиться с грузом прошлых жизней. Они просто не готовы к такому знанию: оно влечёт их назад, а настоящее блекнет. Ты не справилась... А меня не было рядом. Я обещала тебе, что мы вместе разберёмся с этим, но не смогла сдержать обещание.       Зачем Эрика положила тебя в этот дурацкий гроб? Она слишком торопилась тебя похоронить, и теперь ты лежишь в нём, как спящая красавица, а этот повёрнутый на романтике князь Огнев обкладывает тебя свежими цветами. Впрочем, при всём этом следует сказать ему спасибо: если бы не он, тебя бы уже закопали.       Какая ты красивая... Черты немного осунулись, глаза чуть глубже впали, брови и ресницы ярче выделяются на бледном лице, и ты всё так же прекрасна. Может быть, ты меня слышишь сейчас... Ты говорила, что совсем ничего обо мне не знаешь... Ну что ж, я могу рассказать.       Своей средиземноморской внешностью я обязана матери. Детство моё прошло в семье русского эмигранта, офицера белой армии с греческими корнями Германа Христофоровича Вангелиди, а год моего рождения — тысяча девятьсот шестнадцатый. Да, по мне и не скажешь, что мне уже больше девяноста лет... Я бы выглядела на свой истинный возраст, если бы Герман Христофорович был моим настоящим отцом. Но он женился на моей матери — красавице-гречанке Деспине Доризо́, когда мне было уже пять лет.       Они встретились в двадцатом году в Пирее, в госпитале для беженцев из послереволюционной России, где в то время работала моя мать. Это была банальная история любви раненого офицера и медсестры. Когда в двадцать пятом госпиталь расформировали, отчим вместе с нами отправился в Афины на поиски своих греческих родственников. Он нашёл там семью своего двоюродного дяди, и они приютили нас. Отчим устроился преподавателем математики, а также русского и французского языка в Афинскую прогимназию, куда меня отдали учиться. С преподавательским составом дела обстояли сложно, и там были рады любому сотруднику, даже не имеющему педагогического образования. Отчим был достаточно глубоко образованным и интеллигентным человеком, чтобы справляться с работой.       В гимназии давалось и профессиональное образование, и я обучалась швейному делу. Четыре класса я закончила с отличием. С детства я говорила на двух языках, так как моё окружение было наполовину греческим, наполовину русским; ещё несколько языков я выучила позднее. О своём происхождении я ничего не знала: мать предпочитала молчать о том, кто мой настоящий отец, и я долгое время думала, что он умер. Я росла очень здоровой — ни разу не переболела ни одной детской хворью, а синяки и ранки рассасывались в считанные часы, что всех несказанно поражало. По окончании гимназии у меня было два пути — либо искать работу швеёй, что меня, честно говоря, не вдохновляло, или продолжить обучение. Меня привлекала химия и фармакология, но для поступления в аптекарское училище мне не хватало ни базовых знаний, ни денег. Финансовое положение гимназии было трудным, и отчиму платили мало, мать на сестринской работе тоже не слишком много получала, и нам едва-едва хватало денег, чтобы худо-бедно не зависеть от родных отчима.       Видя моё желание учиться, мать решилась написать моему настоящему отцу, который, как я узнала, не умер, а вполне себе здравствовал где-то далеко, да ещё и был богачом. На ответ мать не надеялась, но он неожиданно пришёл: отец просил выслать мою фотографию. Меня приодели и отвели в лучшее и самое дорогое ателье, где сделали мой художественный фотопортрет высшего для того времени качества, с ручным раскрашиванием: ради такого случая мать не пожалела денег. Помню, у них с отчимом даже вышла ссора из-за этого.       «Какие там цены! Это же уму непостижимо! На стоимость этой несчастной фотокарточки ты могла бы покупать продукты для обеда целую неделю! — возмущался Герман Христофорович. — Это ателье по карману только богачам!»       «Ничего, недельку подовольствуемся только завтраком и ужином, — весело и неунывающе ответила мать. — Зато Аида сможет получить образование, которое позволит ей найти солидную работу. Аптекарь — это тебе не швеёй вкалывать!»       Отчим считал, однако, что швея — вполне себе подходящее занятие для девушки, самая женская работа, ценная и полезная. Он сомневался в нужности послешкольного образования для женщин; он вообще предпочёл бы, чтобы его жена не работала, а занималась домом. «Я бы с удовольствием, голубчик, — отвечала мать. — Если бы тех денег, что ты зарабатываешь, хватало — ей-богу, с удовольствием бросила бы работу». На это возразить отчиму было нечего.       Фотография получилась по тем временам просто шикарная: я вышла на ней, как мне показалось, нереальной красавицей — гораздо красивее, чем в жизни. Щёки и губы, розовый куст у меня за плечом и платье были искусно подкрашены, а позу мне фотограф придал аристократически-изящную. Отчим не верил в успех этой затеи, но я думаю, его сердце снедала и ревность к прошлому жены, и досада на себя за то, что он сам не мог обеспечить мне достойного будущего. Я сама, признаться, тогда мало задумывалась о своих чувствах к далёкому отцу: он был скорее призраком, чем реальной фигурой. Что можно чувствовать к тому, кого никогда не видел? Гораздо важнее для меня в тот момент был результат, ради которого мы пошли на такие траты.       А результатом оказалась солидная сумма, которой хватило не только мне на занятия с репетитором и оплату четырёх лет обучения, но и на улучшение условий жизни всей семьи. Эта помощь пришлась очень кстати, потому что отчим потерял работу в связи с сокращением штата, и нам стало бы совсем туго, если бы не эти деньги. Отчим презирал эту «подачку», но в течение полугода вынужден был жить на неё, пока с грехом пополам не устроился на новую работу — на почту. Жалованье в этом месте было ещё скромнее, сама же служба почтового клерка была ему не слишком по душе — скучная и нудная. Впрочем, несколько утешало его то, что у него появилось больше времени на свои занятия: он пописывал прозу и стихи, пару раз его даже печатали в каких-то журналах, и он этим фактом весьма гордился. Но основная масса его трудов ложилась в стол. Писателем он, тем не менее, был весьма плодовитым. Его мечтой было перейти полностью на литературный труд, но зарабатывать писательством — дело непростое, доход нестабильный. Лучше уж постоянная обычная служба, считала мать: она-то хотя бы — верное дело. У них с отчимом на эту тему были частые споры. Отчиму казалось, что он тратит время на ненужное занятие, вместо которого он мог бы заниматься своим призванием — писать. «Да какое призвание! — хмыкала мать. — С него разве сыт будешь?» От этого внутреннего конфликта — недостаточной самореализации — отчим порой выпивал. Но не так сильно, чтобы его выгнали со службы. В рамках допустимого.       С этого времени я начала ощущать, будто за мной наблюдает кто-то невидимый. Идя на учёбу и возвращаясь с неё, я то и дело озиралась, но никого не видела. За клумбами со сладко пахнущими левкоями никто не прятался, и под раскидистыми пальмами я не видела никого подозрительного, но странное чувство оставалось. Я начала беспокоиться, не паранойя ли у меня, но скрывала это от всех. Перед рассветом сквозь сон мне мерещилось, будто кто-то сидит у моей постели, и я просыпалась, оцепеневшая от ужаса.       Из-за всех этих странностей мой характер стал очень замкнутым и чудаковатым, друзей я практически не приобрела. К ухаживаниям молодых людей я была равнодушна, более того, испытывала тайную страсть к девушкам... Но боялась признаться в этом даже самой себе. Типично женские ценности — наряды, магазины, муж, дом, дети — мало интересовали меня тоже, да и выбранная мной профессия фармацевта в те времена была в целом неженской.       Политическая ситуация в стране была нестабильной: к власти приходили то республиканцы, то монархисты. В тридцать шестом году, когда установился режим генерала Метаксаса, умер отчим, а его троюродный брат Георгиос разорился и покончил с собой, мать болела, и моя работа в аптеке приносила практически единственный доход для семьи. Кроме меня относительно хорошо зарабатывал только Ираклис, сын дяди Георгиоса, каменщик. Его жена сидела дома с маленькими детьми, а мать, тётя Элени, после разорения и смерти мужа нашла подработку расклейщицей объявлений и продавщицей газет. Жили мы более чем скромно, но гордо — ни у кого в долг не брали.       Когда началась Вторая мировая война, Греция была оккупирована фашистами. Погиб Ираклис, его жена и дети пропали без вести, умерла мама... Что стала делать я? Я покинула свой дом, там остались только мои отрезанные косы. Я вступила в Национально-освободительную армию и отправилась партизанить. Моя деятельная натура просто не могла позволить мне отсиживаться в подвале. При моей необыкновенной силе и неуязвимости я стала ценным бойцом. В ноябре сорок второго я участвовала во взрыве моста у города Ламия, что на шесть недель парализовало снабжение гитлеровских войск в Северной Африке.       Тогда же у меня случился короткий «военно-полевой роман», но не с одним из бойцов, а с семнадцатилетней медсестричкой. В мужской одежде, стриженная под машинку и по поведению мало отличавшаяся от остальных бойцов, я походила на красивого паренька. Ангела была новенькой в нашем отряде и не знала моего небольшого «секрета». Называли меня все по прозвищу — Ёжик (из-за моей ультракороткой стрижки), а настоящим именем не пользовались. Со стороны Ангелы начались улыбочки, румянец, волнение — словом, весь девичий набор. Ощутив её интерес к себе, я не стала раскрываться: уж очень мне хотелось её поцеловать, но не по-дружески или по-сестрински, а по-настоящему, как любимую. Под сердцем у меня поселилось что-то нежное, щекотное, мои мысли всё время крутились вокруг Ангелы, а когда мы встречались взглядами... о! Нестерпимо хотелось её стиснуть и целовать много-много раз. Была она очень миленькой — с толстыми чёрными косами и огромными карими глазами, а ресницы — как опахала. Многим бойцам она нравилась, но вот поди ж ты — из всего отряда ей приглянулась именно я.       А потом... Сидела я как-то раз на солнышке перед осколком зеркала и стригла себя налысо. Долгое время некогда было, и волосы успели прилично отрасти — короткая, но уже пышная шевелюра образовалась. Я без особой жалости снимала её, и тёмные пряди усыпали мне плечи. Кто-то мечтает о быстро растущих волосах, но если б эти мечтатели хлебнули моих мук, они бы поумерили пыл своих желаний. Когда живёшь с таким наказанием, перестаёшь трепетно относиться к волосам... Они надоедают и начинают бесить.       И вдруг тёплая ладошка легла сверху.       — Давай помогу. Затылок-то неудобно самой. Не видно.       Она сказала «самой». У меня нутро ёкнуло, а она почувствовала, что я напряглась, и тихонько, горячо шепнула на ухо:       — Я сразу поняла, что ты девушка. Всё в порядке.       Она взяла машинку и принялась работать рычагами, выстригая затылок. Там и правда на ощупь приходилось стричь, ну или с двумя зеркалами. Но маленькое ручное зеркальце у меня разбилось, поэтому приходилось без него выкручиваться. Закончив, Ангела провела ладошкой по моей голове и сказала:       — Интересно было бы увидеть тебя с волосами.       — После войны, если живы будем, увидишь, — хмыкнула я. — Они быстро растут — ужас просто.       А она присела ко мне на колени. Внутри нестерпимо жарко стало, что-то сладко сжалось там. Я еле себя сдержала, чтобы не обнять, не притиснуть её к себе.       — Да я заметила уже, — сказала Ангела, а сама обняла меня рукой за плечи, окидывая ласковым взглядом. — Хлопотно так часто стричься...       — Что поделать, — сказала я. — С такой жизнью, как у нас, не до причёсок. В плане чистоты и гигиены так проще.       Что-то было в том, как она меня обняла, как дышала мне в висок, как сидела у меня на коленях... Многозначительное такое. Я повернула к ней лицо, протянула губы — поцелует или нет? А она фыркнула:       — Ишь, чего захотела! — И соскочила с колен, отбежала на несколько шагов.       А потом обернулась и глазами в меня стрельнула очень жарко, призывно. Этот взгляд означал только одно, и я это улавливала телом и душой. Как-то просто было всё, без ужимок, без страданий и копания в себе — естественно, будто так и должно быть. Без драм и трагедий — как дыхание, как хлеб. Может быть, потому что война?.. Но я за Ангелой не побежала: ещё увидит кто-нибудь. Только смотрела ей вслед неподвижно, пристально.       Обстановка предоставляла очень мало возможностей для каких-то отношений, но осознание, что каждый день может стать последним, обостряло все желания. Как-то во время затишья я вызвалась проводить её до лесного ручья за водой. Когда мы шли среди солнечных зайчиков и зелени, казалось, что нет никакой войны. Ангела оступилась на камнях, я подхватила её... Сердце у неё стучало часто-часто, как у пташки, ресницы дрожали, а губки приоткрылись — не то испуганно, не то призывно.       Опыт в поцелуях у меня тогда был, мягко скажем, невелик, а у неё — и вовсе никакого. Она думала, что целоваться нужно с сомкнутыми губами, и пришлось приоткрыть ей ротик, взяв за подбородок. Она пискнула и дёрнулась, но из моих объятий ни одной девчонке не вырваться. В общем, моё желание осуществилось. Позабытые вёдра валялись в стороне, а мы, лёжа на травке, готовы были проглотить друг друга.       Но если целовалась Ангела с упоением, то остальное — ни-ни.       — Ёжик, не надо, ладно? — прошептала она. — Я так сразу не могу.       — И не надо торопиться, если не хочешь, — сказала я. — Я тебя не принуждаю.       Она вздохнула, но не с облегчением, а как будто с сожалением... Она оценила мою деликатность, но всё-таки... Что же это? И тут я поняла её нехитрую девичью игру: «нет» — это «да». И если я сейчас отступлюсь, она огорчится, потому что она была готова к тому, что её лёгкое сопротивление преодолеют. Вот оно что... Я засмеялась и накрыла её губы своими — в который раз. Размякнув под поцелуями, она позволила сделать ей приятно рукой. А мне было хорошо оттого, что хорошо ей... Я же эмпат, ты знаешь.       С этого дня мы использовали любую, даже самую маленькую возможность, чтобы побыть друг с другом. До «остального» дело часто и не доходило — ни времени, ни условий для этого не было, но нам хватало и поцелуев. Гораздо важнее и ценнее секса было чувство близости и душевного тепла, нежный взгляд, пожатие руки. Ценен был каждый миг жизни, потому что в любой момент она могла оборваться. Наверно, поэтому так быстро у нас и закрутилось всё.       Я считала Ангелу своей девушкой, и меня бесило, когда кто-то начинал заигрывать с ней. Когда один парень из пополнения попытался потискать её в тёмном уголке, я отшвырнула его на несколько метров и чуть не убила. Тогда так никто и не понял, отчего я разозлилась: всем и в голову прийти не могло, что во мне говорила совсем не женская солидарность.       Ангела так и не увидела меня с волосами: она погибла через месяц. А я решила больше не привязываться ни к кому: тогда не будет боли от потери. Но судьба словно издевалась надо мной, как нарочно подсовывая мне на пути хорошеньких девушек — то медсестричек, то деревенских жительниц. Всех вводила в заблуждение моя одежда и голова, которую я постоянно болванила ручной машинкой. Старой такой, металлической, с рычажками. У неё не было никаких насадок, и стричь она могла только наголо. Такой стрижкой я и довольствовалась. Ты помнишь о странном свойстве моих волос расти с нечеловеческой скоростью, и обновления стрижка требовала часто: пара дней — и на голове уже сантиметровый ёжик. А моё лицо нравилось женщинам — везде, куда бы меня ни заносила война, я встречала заинтересованные взгляды прекрасного пола. Тогда я реально осознала, что нравлюсь девушкам, но моё сердце было надолго заморожено, а улыбка стёрта гибелью Ангелы.       Был, правда, один парень, который мне симпатизировал, вроде даже ухаживать пытался. Всё уговаривал меня не стричься — вроде тебя. Однажды учудил: машинку у меня стащил и куда-то в реку забросил — вот как хотел видеть меня с длинными волосами! А я не хотела их, длинные-то. Вообще никакие не хотела, так мне было удобнее. Разозлилась я на него: такие предметы в дефиците были, тогда вообще со многими необходимыми вещами было туго. А он — разбрасываться! Ныряла я за ней, искала — так и не нашла. Парня парочкой тумаков угостила в сердцах. Пришлось искать новую машинку, а пока я искала — обросла. Вот он радовался-то! Но не слишком долго. Досталось мне сие допотопное приспособление для стрижки от одного убитого бойца, который исполнял обязанности цирюльника в другом отряде. Грустно, конечно; бойца жалко, но вещь хорошая, что ж ей пропадать? Как только я её заполучила, так сразу и использовала радостно по назначению, потому как вымахала моя растительность порядочно и уже мешала. Иду, голову проветриваю, а навстречу мне тот парень, любитель длинных волос. Уставился на меня, а я смеюсь и ладонью череп поглаживаю — как сейчас бы выразились, троллю его. Ничего у меня с ним не было — так, дружба. Он большего хотел, но я не могла ему это дать.       А в сорок третьем мне впервые открылась моя полувампирская сущность. До сих пор она проявлялась только нечеловеческой силой и скоростью заживления ран, а жажды крови я не знала. В марте мы окружили итальянский гарнизон в городе Гревена, одновременно блокируя дороги, чтобы не подпустить подкрепление, и на второй день этого боя меня очень серьёзно ранило. Осколок гранаты распорол мне живот, и я, поддерживая вываливающиеся кишки рукой, пальцами другой царапала пыль и кирпичную крошку, пытаясь ползти. Вокруг стоял такой густой и сильный запах крови, какой я раньше никогда не ощущала... Но он не вызывал у меня отвращения, напротив — казался необыкновенно прекрасным и вкусным. Как бы тебе описать его, чтобы ты поняла, что я почувствовала? Вот какое у тебя любимое блюдо? Ну, скажем, пирожки с мясом... Так вот, представь, что ты дико, зверски голодна, а в воздухе витает их запах. Твой рот непроизвольно наполняется слюной, в животе урчит, и ты жаждешь впиться зубами в аппетитный, поджаристый, сочный, горячий пирожок! У меня просто челюсть свело от безумного желания выпить крови, а с зубами начало твориться нечто странное: в гнёздах клыков что-то пришло в движение, и они начали удлиняться.       Сейчас-то я всё о себе знаю и понимаю, что жажда проснулась во мне в опасный для жизни момент; собственных ресурсов для выживания мне не хватало, и включился механизм восстановления, для которого требовалась кровь. Но тогда мне казалось, что я просто сошла с ума... Впрочем, что-то мне подсказывало, что стоит довериться своим желаниям, причём немедленно. Недалеко от меня лежал израненный итальянец с оторванной рукой — кровь ещё била из раны, и я, добравшись до него, присосалась к разорванным кровоточащим сосудам. Парень застонал, пытаясь меня оттолкнуть, но у него не хватало сил справиться со мной, а вот мои силы с каждым глотком росли, и рана казалась пустяковой, не серьёзнее царапины.       Напившись вволю, я отползла за развалины здания и села, прислонившись спиной к уцелевшей стене. Моток ниток с иглой у меня всегда бережно хранился в застёгнутом нагрудном кармане: мало ли — пришить пуговицу, заштопать прореху. Сейчас он пригодился мне, чтобы залатать дыру в животе: неудобно ведь драться с кишками наружу. Заправив их внутрь, я зашила себя, отдохнула с полчаса и — снова в бой. Конечно, всё пришлось делать без наркоза, но после крови боль я практически не чувствовала. Вот так вот, малыш... Уж прости за жутковатые подробности.       Гарнизон сдался к вечеру, а уже на следующий день от моей раны остался лишь розовый шрам — только нитки удалить, и всё. Ни тебе заражения крови, ни столбняка, ни прочей инфекции.       К осени того же года Греция была уже свободна от оккупантов, но из-за вечного противостояния республиканцев и монархистов началась очередная внутренняя распря. «Призрак коммунизма» прогоняли британцы и вездесущие США, известные любители совать нос в чужие дела. Так получилось, что за свою кровь, пролитую при освобождении страны от фашистов, я не получила не только ни одной награды, но и даже просто спасибо никто не сказал. Ну, да и чёрт с ним, со «спасибом». Выяснилось, что я, оказывается, кровопийца... Это потрясло меня гораздо больше.       После войны я вернулась домой и принялась за поиски мирной работы. От всей семьи моего отчима осталась только старая и больная тётя Элени. Война унесла всех молодых, выжили только старуха и я — непонятное существо, чудовище-кровопийца. Хоть жажду я больше не испытывала, но чудовищем себя считать не перестала. Для меня нашлась работа на фабрике по производству лекарств, и я начала перестраивать себя и приспосабливаться заново к мирной жизни. В то время у меня была женщина — симпатичная молодая вдова, муж которой погиб на войне. Мужчин тогда сильно поубавилось... Сначала стали мы жить вроде как подруги и соседки; я ей помогала — делала мужскую работу: что-нибудь починить, тяжёлое перенести, передвинуть. Вполне логично: силы-то у меня побольше, чем у иного мужчины... да и вообще, чем у человека. Ногу она подвернула на улице — я её до дома на руках запросто донесла. А она закрыла глаза. Я её спрашиваю: «Чего ты?» — А она: «Приятно...» Вот с этого «приятно» и началось потихоньку. Потом было другое «приятно», чуть пониже пупка.       Прожили мы год, а потом она замуж вышла.       «Детей, — говорит, — хочу. А с тобой — как?»       «Сироту бы взяли, много их после войны», — сказала я.       «Я своего хочу».       «Ну, так родила бы от кого-нибудь, а мы бы воспитывали».       «Как у тебя всё просто, Аида! Не выйдет так. Что люди говорить станут? Нехорошо без мужа...»       Сложно тогда было с этим. И сейчас-то не всегда и не везде просто, а тогда — и подавно.       Я тоже изменилась с тех пор. Тогда я была не против, чтобы моя женщина зачала для нас ребёнка, переспав с мужчиной, а сейчас... До тебя я никому не позволю дотронуться, Алёнка. И я не хочу говорить о тебе в сослагательном наклонении. Ты откроешь глаза, я верю. Я знаю.       Лишь в сорок восьмом году мне запоздало вручили военную медаль «1941 — 1945» в виде шестиконечной звезды. Награда нашла бойца, но... Это уже как-то не особо радовало и как будто большого значения не имело. Впрочем, медаль всё ещё хранится у меня в чёрной бархатной коробочке вместе с фотографией Ангелы: после войны я разыскала её семью, и они подарили мне эту карточку, на которой она была запечатлена ещё весёлой и беззаботной школьницей — с парой толстых блестящих кос и тенью от ресниц на щеках...