У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Сухой голод. Между небом и землёй. Друзья в трудную минуту. Тонкости употребления титулов. Грозовой ветер присутствия. Голос — рок-баллада. Рыцарь с тёмными крыльями. Визг тормозов.              Осенний вечер молчаливо и тревожно заглядывал в окна. Он беспокоился: почему я уже четверо суток не встаю с постели, не ем и не пью? Не умерла ли я? Не впала ли в кому или летаргический сон? Почему у меня такое опустошённое, застывшее лицо?       У меня тоже был вопрос: «Почему, Аида?»       Я собралась умирать, даже с городом попрощалась... но не умирала. Просто тупо лежала пластом, глядя в потолок. Великолепная кухня, оборудованная по последнему слову техники, сейчас простаивала: ножи не резали, плита не готовила, посуда стояла на полочках, девственно чистая, не используемая по назначению. Мой организм находился в состоянии сухого голодания, но мне было всё равно. Организм — всего лишь бренное тело; душа моя была в беде — вот что важнее. Её разрывал этот диссонанс: живой, откликающийся сгусток в груди — и эта холодно и равнодушно закрытая дверь. Я звонила по телефону из визитки ещё раз, но та же девушка повторила мне, что Аиды Германовны всё ещё нет. Я спросила напрямик: «Она вам велела только мне так отвечать? Для всех остальных клиентов двери кабинета открыты?» Девушка начала мямлить что-то — неубедительно, путаясь и заикаясь. Всё с ней было ясно.       «Почему, Аида? Как это понимать?» — спрашивала я сгусток в груди снова и снова. Он пульсировал, окатывая меня волнами нежности, но на вопросы не отвечал. От Аиды шёл тёплый отклик, грустная ласка, но она ясно дала понять, что не желает меня видеть. И это не укладывалось ни в моей душе, ни в голове.       Я хотела поехать к ней — в дом на озере. Ночевать у неё на крыльце, пока она не выйдет и не объяснит или прямым текстом не скажет: «Вали отсюда». Но потом меня вдруг охватил жуткий страх: как смотреть ей в глаза? Ведь там, в её глазах, внутри — граф. Если я услышу от неё слова «уходи, всё кончено», моё сердце просто разорвётся, я умру на месте. Меня прямо-таки парализовала эта мысль, и я поняла: ни хрена я не смогу. Не смогу поехать и спросить. Даже просто посмотреть в глаза не смогу. Это смерти подобно. Мне в лицо уже смотрело дуло оружия — чёрное, холодное. Заглянуть в глаза Аиде — как будто нырнуть в него, даже ещё страшнее. Я хотела услышать правду, но ещё больше — боялась её услышать.       И я зависла между небом и землёй, между жизнью и смертью... Между знанием и незнанием. И не могла двинуться ни туда, ни сюда.       «Помогите мне... кто-нибудь», — мигал аварийной лампочкой в моей голове сигнал SOS.       Ни к кому конкретному он не был обращён — просто летел в некий общий эфир. Может, и сумрак его слушал, шут его знает. Какой помощи я хотела? Прояснить неясное? Вытащить меня из этого вязкого болота, в котором я застряла, как рыба в заливном? Сама не знаю.       И беспокоившийся за меня вечер придумал способ меня спасти — звонок в дверь. Тут было чему удивиться: я не ходила ни к кому с визитами, и никто не ходил ко мне. Кому я могла понадобиться в этом доме?       Но я забыла, что уже пошли пятые сутки без воды и пищи, и тело при попытке встать с постели мне об этом тут же напомнило. По черепу шарахнуло сумасшедшим колокольным трезвоном, комната поплыла вокруг меня и ушла за искрящуюся пелену. Какой-то глухой звук наподобие «бум» я услышала очень смутно через эту колокольную атаку...       ...В голове негромко попискивало — остатки звенящей завесы. Моя щека была сплющена о ковёр, и я видела подкроватное пространство. Пора бы уже там пропылесосить... Но мои мысли об уборке разбил вдребезги новый вопль дверного звонка — настойчивый, тревожный. Ощущение, будто на голову мне надели металлическое ведро и бахнули по нему куском трубы.       — Едрёны пассатижи, ну на хрена так трезвонить-то, — простонала я.       А также ёжкин кот и прочие вымышленные персонажи.       Глухо бумкнуло, похоже, моё бесчувственное тельце, падая на пол. Одна девочка не ела и не пила четыре дня, а потом решила резко встать. Обморок тут же радостно выскочил навстречу: «А вот и я!» — и принял девочку в свои дружеские объятия, как будто они с ним сто лет не виделись.       «Дзынь-дзынь-дзынь!» — надрывался звонок, и я, морщась, поползла сперва на четвереньках; потом, держась за дверной косяк, кое-как вернула себе статус человека прямоходящего, но ещё не совсем разумного. Голову слегка обнесло обморочной прохладой, но я устояла.       — Кто там? — спросила я через дверь тихим, слабым голосом.       — Друзья, — ответил низкий мужской голос. Его обладатель, в отличие от меня, был бодр и полон сил.       — У меня нет друзей, — пробормотала я, холодея.       — Ошибаешься, — в голосе слышалась улыбка. — Не бойся. Мы — с добром.       Сначала я увидела огромный букет роз, а потом — сверкающую лысину и такие же сверкающие тёмные очки Кельца. А за плечом у него — белобрысые вихры Змея. Не спрашивая разрешения, Кельц вошёл, окинул взглядом обстановку. Всмотрелся в меня.       — Неважно выглядишь, голубушка. Тебе нездоровится?       — Есть немножко. — Зябко ёжась, я обхватила себя руками и прислонилась к косяку. Стоять было трудновато.       — А чего ацетоном так пахнет? — принюхался Кельц.       — Не знаю, я вроде никакими малярными работами тут не занимаюсь, — удивилась я сквозь ватный дурман, обступивший мою голову. — Может, от соседей...       — Это от тебя, — хмыкнул Кельц. Он пощупал мне пульс. — Когда в последний раз ела?       — Дня четыре тому назад, — призналась я.       — Вовремя мы пришли, — хмыкнул он и сам пошёл искать вазу для роз. — Змей, — крикнул он уже из кухни, — проводи-ка барышню сюда, только осторожно. Она нам в сознании нужна.       Змей аккуратно взял меня за талию и под локоть. Парень он был на вид не очень крупный — не косая сажень в плечах, но в руках чувствовалась стальная сила. Такая же, как у Аиды... Мысль о ней, вынырнув из мертвенного вакуума моей души, тонким хлыстиком ударила меня по сердцу, и на нём проступил, набух, горячо пульсируя, рубец. Во рту сохло, слёз не было.       Кельц, скрестив на груди руки, стоял у окна. Я первым делом включила кран водного фильтра и приникла к нему ртом. Такой вкусной вода мне ни разу в жизни не казалась... Руки Кельца поддержали меня, помогая усесться к столу. Я ещё тянулась к воде, мне хотелось влить в себя литров десять, но он сказал:       — Осторожно, сразу много не надо. Потом ещё попьёшь.       Кажется, он любил чай, вспомнилось мне.       — У меня чай травяной есть, — пробормотала я. — Будете?       — Сиди, сам заварю, — сказал Кельц. — Где?       Охваченная внезапной слабостью, я смогла только знаком показать на шкафчик. Кельц нашёл пакетик с травяным сбором, открыл, понюхал.       — Медведь собирал, — улыбнулся он. — Хорошие у него сборы. И этот — тоже. Тебе — в самый раз сейчас.       Мне представился огромный бурый зверь, бережно рвущий траву, и от абсурдности этой картинки я несколько «зависла», а Кельц невозмутимо хозяйничал: поставил чайник, достал чашки. Его руки в тактических перчатках без пальцев двигались уверенно, плавно, и весь он, облачённый в чёрную охотничью экипировку, излучал силу и спокойствие. Лысина у него была красивая — зеркальная, мужественная. Она ему шла. Интересно, как часто он наводил на неё блеск? Наверно, каждый день. Подбородок тоже был чисто выбрит, а Змей щеголял щетиной — тоже светлой, как и его волосы, и казалось, будто нижняя часть лица у него поблёскивала от инея. Длинную бороду ему, впрочем, отращивать не стоило: густотой растительность не отличалась. Бородка выглядела бы жиденькой.       — Память, как я вижу, восстановилась? — спросил Кельц, бросая большую щепоть травяного сбора в заварочный чайник и заливая кипятком.       — Не полностью, — сказала я. — Не хватает какого-то кусочка, по-моему. — И созналась: — Я про медведя не очень поняла... Который травы для чая собирал.       — Он охотник, как и мы, — объяснил Кельц.       — А, так это — псевдоним? — высказала я догадку, и зверь в моём воображении трансформировался в человека.       — Нет, имя, — ответил тот. — Он индеец.       — Ого, настоящий? — удивилась я.       — Нет, блин, в кино индейцев играет, — фыркнул Змей.       Он был склонен к язвительности, это я помнила. Обижаться не было сил, и я, подпирая голову рукой, просто ждала, когда заварится чай. Лениво напоминал о себе голод — у него как будто тоже не было сил говорить в полный голос, и он тихо, вяло намекал: «Мне бы это... покушать, а?» В животе негромко забурчало. Кельц встал, распахнул холодильник.       — Так, что тут у тебя? — Достал баночку йогурта, поставил передо мной. — Вот, для начала — пойдёт. С едой, как и с водой — осторожно, потихоньку. Не просроченный хоть? — Он глянул на упаковку, кивнул. — Нормально. Ешь.       — Ой, простите, — спохватилась я. — Что-то я вас ничем не угощаю...       — Не надо, — качнул лысиной Кельц. — Нам чая хватит.       — А я б пожрал, — заявил Змей развязно.       Кельц так на него посмотрел — ей-богу, взгляд-подзатыльник.       — Ты вечно голодный, — хмыкнул он.       Я попыталась подняться, чтобы всё-таки предложить гостям хоть что-то, но рука Кельца опустилась на моё плечо с тяжестью стального рельса.       — Сиди, — повторил он. — И кушай сама. А этот, — он метнул томагавк неодобрительного взгляда на Змея, — перетопчется.       — Нет, ну как же... — начала я.       — Да сиди ты! — уже теряя терпение, сказал Кельц. А Змея пристыдил: — Слушай, имей совесть, а? Ты видишь, в каком она состоянии? Уймись.       — Ладно, ладно, — выставил тот ладони в примирительном жесте. — Всё. Я шучу. Ничего не надо.       Чай заварился, Кельц разлил его по чашкам. Я ела йогурт, и моё нутро принимало его с энтузиазмом. Гости молча пили чай, я тоже не знала, что сказать. Наконец у меня созрел вопрос, а точнее, догадка:       — Так это всё — вы? Эта квартира, деньги... Это вы привезли меня сюда?       Охотники переглянулись.       — Нет, не мы, — ответил Кельц. — А ты что, не догадываешься, кто?       От волнения, недоумения и тревоги у меня заныло в животе.       — Нет... Я не знаю.       Это было не совсем правдой. Я просто не решалась поверить в другой ответ.       — Всё ты знаешь, — сказал Змей. — И ты не ошибаешься.       — То есть... это квартира Аиды? — пробормотала я.       — Да, — кивнул Кельц. — Правда, она никогда не жила здесь. Пришлось поселить тебя тут, потому что в твоём подъезде взорвался газ. А почему тебя так удивляет, что Аида заботится о тебе?       — Я... Я думала, она... не хочет видеть меня. Господи... — Меня начинало трясти. — Я пыталась с ней встретиться в её кабинете, но мне сказали, что её нет... Что она якобы уехала. Ещё вчера была на месте, я даже записалась на приём, а на следующий день она резко уехала! Скорее всего, это только для меня... Из чего я сделала вывод, что она... не хочет встречи со мной, но почему — я не могу понять. Вернее... Я понимаю возможную причину, но она не вяжется с моими внутренними ощущениями... Я... не знаю, что и думать.       Язык спотыкался, руки тряслись, в груди жгло, ёкало, переворачивалось. В теле нарастала тягучая, мучительная, мертвящая слабость. От зоркого Кельца не укрылось моё состояние. Его тёплая рука накрыла мои ледяные пальцы.       — Ну-ну... Чего распереживалась-то так? Тихо, тихо... Спокойно.       Его сочувственный голос тронул моё сердце, а вот Змей смотрел на меня явно без симпатии.       — Не знает она, — процедил он грубо. — Всё ты знаешь, башкой только подумай своей. Ты ею вообще пользуешься? Лично я в этом сомневаюсь! Потому что если бы у тебя была хоть капля мозгов, ты бы не полезла в сумрак! И Аиде не пришлось бы тебя оттуда доставать! Ты знаешь, что она с собой сделала? Чтобы сумрак отдал тебя, она практически стала вампиром — тем существом, которых когда-то истребляла. Принесла в жертву свою человеческую суть, потому что сумрак просто так ничего не отдаёт. По твоей милости, дорогуша! Сначала она сестрицу свою вытаскивала, теперь вот — тебя... Всё из-за вас, дур!..       — Змей, твою мать! — Кельц так резко припечатал ладонь о стол, что у меня чуть сердце не остановилось в испуге. — Ты просто сама тактичность!       — А что я-то? — огрызнулся белобрысый охотник. — Я только правду сказал.       — Можно было обойтись без хамства, правдоруб ты наш, — сурово, жёстко возразил Кельц. — Эй, ну-ка, ну-ка, не умираем!       Последние слова он адресовал уже мне: моё тело заскользило, потекло вниз со стула, как разваренные, вялые спагетти. Я была поймана, подхвачена под мышки и усажена на место, под нос мне сунули ватку с нашатырём, а искусные сильные пальцы Кельца нажали на какие-то волшебные точки, от которых мой сникший было организм немного встрепенулся.       — Ты хам и грубиян, — сказал Кельц Змею укоризненно. — Разве можно так?       Я хотела сказать, что «блэкаут» у меня едва не случился вовсе не от грубой формы, в которой Змей преподнёс эти новости... Хотя мог и повежливее, конечно. Меня била в самое сердце суть случившегося — пронзительная, горькая. Я не помнила, что было там, в сумраке, и как Аида вытаскивала меня, но из моей памяти не изгладилось намерение заключить сделку с этим жутким... существом? Пространством? Разумом? Не знаю даже, как его и назвать-то. Я хотела, чтобы у Аиды всё получилось, чтобы она всех победила. И за это я заплатила сумраку своей душой... Что же это получается — Аида перекупила меня у него? И всё было зря?       — Чем там всё закончилось с Неметом? — спросила я, чуть слышно двигая сухими, горькими губами.       — Аида его убила, — ответил Кельц. — И не только его. Готовясь к встрече с ним, она забрала силу у десяти кровососов, став сильнее любого лорда в Совете. А сумрак после всего этого взял да и призвал её саму в лорды... Что ж, логично: после поглощения силы этих вампиров сумрака в ней стало в десять раз больше. А, нет, вру: не в десять. Один лорд Немет стоит примерно пятнадцати обычных кровососов. Он любил это дело — чужую силу забирать.       — Капец у сумрака логика, конечно, — покачал головой Змей. Не сказал — сплюнул.       — Аида — лорд? — накрыло меня сковывающим, скорбным изумлением.       — Леди, — хмыкнул Змей.       — Нет, дружище Змей, тут есть одна тонкость. Леди — это жена лорда в традиционном вампирском смысле, — уточнил Кельц. — Именно — супруга, приложение к нему. Это не сам титул, а форма учтивости. Не бывает леди без лорда. Аида же — не приложение, она — самостоятельная фигура. В ордене Британской империи, например, для мужчин предусмотрен титул «сэр», для женщин — «дама»... При этом жена сэра именуется леди, а муж дамы никак не называется. А в случае с вампирскими лордами специального дамского эквивалента не существует, так как женщин-лордов ещё не было за всю историю. Не потому что вампиры такие патриархальные, а потому что лордов сам сумрак выдвигает, а не народ выбирает. И купить этот титул тоже нельзя. Аида — уникальный случай. Таких, как она, больше нет... И вряд ли ещё будут. И не станешь же, именуя её леди, каждый раз уточнять: мол, в смысле, не супруга лорда такого-то, а женский эквивалент титула «лорд». В общем, обычные лингвистические законы тут не работают. Дело в вековых традициях. Такой вот абсурдный казус.       — Спасибо, что просветил, — иронически поклонился Змей.       — Не знаю, как они там будут выкручиваться, — проговорил Кельц задумчиво. — Ведь по сути, называть Аиду леди равносильно отрицанию её статуса, подчёркиванию, что она, дескать, только жена. По идее, это оскорбление, за такое и на дуэль вызвать можно. И забрать силу того, кто его нанёс.       — О, так оказывается, я её оскорбил там, на дороге, назвав миледи? — усмехнулся Змей. — Что ж она меня на дуэль не вызвала? Я бы с удовольствием дал ей сатисфакцию.       — Хватит ёрничать, — устало проговорил Кельц.       — А что, что ещё мне остаётся, Алекс?! — Змей, запустив пальцы в волосы, обхватил голову. В его словах чувствовалась горечь.       Пока они обсуждали тонкости употребления титулов, я сидела, придавленная всем услышанным. Даже, скорее, раздавленная. Аида — лорд? Сила кучи вампиров... Убийство Немета... Фигура Аиды стала как будто дальше — и выше, мощнее, холоднее. Жутковатой она стала, вызывающей трепет и морозную дрожь. Такую уже не обнимешь, не поцелуешь запросто, как раньше. Может, ей уже и не до меня вовсе? Другие дела, другие заботы. Новый статус. Где уж теперь мне, жалкому человечку, обитательнице одеяльных гнёздышек... Разве я теперь пара ей?       — Я вот не понял что-то, Алекс: чего это ты так озабочен, как они её там теперь звать-величать будут? — прищурился Змей, по своей вредной привычке мусоля зубочистку и гоняя её из одного угла рта в другой. — Гордишься, что ли?       Кельц поморщился.       — Да при чём тут «гордишься»... Просто к слову пришлось. Ты назвал её леди, а я объяснил, почему это неправильно, вот и всё.       — О, я придумал для Аиды титул! — щёлкнув пальцами, фыркнул светловолосый охотник. — Типа... Лордесса, во! Или... лордша. Лордиха... Лордица... Лордичка... Лордовка... Лордушка... Лордунья. Лординя. Не, не звучит, «лордесса» лучше было.       Кельц, покачивая головой, цокнул языком.       — Змей, хватит уже, а? — И, поднявшись, достал телефон. — Ну что ж, мы свою миссию выполнили. Пора докладывать.       Он вышел в прихожую, но я с трепетом в сердце слышала, что он разговаривал с Аидой. Это было и волнующе-сладко, и пронизывающе-горько: значит, ему она отвечала, а для меня её «нет дома»? Но факт — она отвечала, она была там, на том конце линии, и её присутствие просачивалось в уютно-затхлое пространство квартиры холодящим, бодрящим веянием — как грозовой ветер, ворвавшийся в открытое окно. Это было удивительное, будоражащее ощущение — будто Аида находилась там, в прихожей. Прохладные мурашки окутывали с головы до ног, я кожей чувствовала её.       И она там — в телефоне — уловила, что я её почувствовала. Едва я коснулась её своими мыслями, её внимание тут же обратилось на меня. Я прямо-таки ощущала, будто она идёт сюда, спешит ко мне, надвигается стремительно и неотвратимо... Мурашек стало на порядок больше.       Вошла не она, а Кельц, протягивая мне телефон. Будто Аида сама стояла прямо передо мной — собственной персоной. Новая, другая Аида, от которой катилась мощная волна силы. Или я сама стала чувствовать сильнее?       Я не сразу смогла заговорить. Все слова, будто осенние листья, унесло куда-то штормовым ветром по имени Аида. Меня будто ураганом захлестнуло.       — Алёнушка, — услышала я.       Её голос тоже звучал по-новому — более глубокий, сильный. Мне даже казалось, что он стал ниже по тембру. Он отдавался гулом и рокотом во мне, как отзвук басовой струны. Приятный, чарующий. Меня будто огромная ладонь держала, а я покачивалась на ней, маленькая, ослабевшая то ли от счастья, то ли от невыносимой грусти.       — Ты слышишь меня, я знаю, — нежной рок-балладой вибрировал голос. — У меня сердце было не на месте от тревоги, поэтому попросила ребят тебя проведать. Как оказалось, не зря...       Она говорила самые обычные слова, обыденные, простые, но её голос входил в меня, как... клинок в ножны. Сгусток симфонии ожил, лаская меня гроздьями мягких аккордов. Розы, принесённые Кельцем, стояли на столе, и от них к Аиде перекинулась тёплая ниточка-связь, от которой в глазах поплыла сладостная дымка слёз. Только сейчас до меня дошло, что они — от неё. Ослабевшее, обморочное сердце упало в бархатисто-алую нежность их лепестков.       — Аида... — наконец пискнула я жалким воробьиным чириканьем. — Я... хотела к тебе прийти, но мне сказали, что тебя нет...       — Солнышко, прости. Не обижайся. — Рок-баллада пушисто обвивалась, щекотала, но и звенела лёгкой горчинкой, от которой сердце зябло, как от ветра. — Я чувствую тебя сейчас — как ты реагируешь. И это ещё только по телефону, а что будет при личной встрече? Твоя чувствительность действительно возросла, но и во мне произошли перемены... Полагаю, Алекс тебе уже сказал.       Жутковатым, холодящим, печальным эхом отдались последние ноты. Огромным, тёмным вампирским замком вставали слова, набрасывали на душу осенний зябкий мрак. И на пороге, озарённая светом из двери, мне виделась Аида в чёрных доспехах и чёрном плаще.       — Ну, не настолько угрюмо, но что-то вроде того, — усмехнулась она. — Прямо сейчас нам, наверно, не стоит видеться, тебе надо прийти в себя, набраться сил. Может, через пару дней?       — Как скажешь, Аида, — всхлипнула я. — Только не надо больше этих закрытых дверей... Это очень больно...       Если бы у голоса были руки, они сейчас, наверно, держали бы меня в объятиях. Но он и без рук умел это: я покачивалась на нём, как на бархатном ковре-самолёте.       — Родная, прости. Закрытых дверей больше не будет. Я готова распахнуть тебе навстречу всё — и двери, и окна. Вопрос в том, захочешь ли ты войти.       Снова эта осенняя горчинка, туманная зябкость. Ответный порыв всколыхнулся во мне навзрыд, но я поймала его сжатыми зубами, чтобы не зареветь в трубку.       — Алёнушка, включи-ка громкую связь, мне надо сказать пару слов Алексу, — попросила Аида.       Я включила этот режим.       — Алекс, — обратился голос Аиды к Кельцу.       Тот, стоявший рядом, чуть склонился, опираясь рукой на спинку моего стула, отчего я ощущала себя втроём — с ним и Аидой.       — Да, Аида?       — Алёнка что-нибудь ела?       — Йогурт и чай.       — Мало. Проследи, чтобы она поела как следует.       Кельц усмехнулся и кивнул.       — Сделаем.       — Алёнушка, никаких больше голодовок, поняла меня?       Я тоже кивнула, смахивая пальцами слёзы со щёк. Будто Аида могла меня видеть... Впрочем, я не сомневалась, что та видела.       — Ладно, ребята, выйдите на минутку. Мне надо сказать Алёнке пару слов наедине.       Кельц со Змеем вышли из кухни, и я осталась один на один с грозовым ветром присутствия Аиды. Он почти сносил меня с ног, но я ловила его всей грудью, в которой набухал, разгораясь алым костром, сгусток симфонии. Аида была во мне, и самый яркий секс не мог сравниться с этим единением.       — Не переживай, Алёнушка, выбрось из головы всё плохое, — обнимал меня ласковыми, шелковисто-жаркими язычками пламени её голос. — Оно не имеет значения. Я изменилась, но самое главное во мне осталось прежним. И ты знаешь, что это.       Симфония трубила в золотые трубы, пела солнечными струнами, лилась светлой лестницей с неба, звала подняться по сияющим ступеням туда, где мне улыбался кто-то безгранично любящий, тоскующий по мне, раскрывающий мне объятия. И я взметнулась по лестнице, влетела с разбегу в эти объятия, подставляя под поцелуи и сердце, и губы. Клянусь, я ощущала их и тем, и другим.       — Сегодня никуда не ходи, отдыхай, родная. Поешь обязательно. Через пару дней я сама заеду.       Я расслабленно обмякла в объятиях её голоса — надёжных, крепких, окутывающих заботой.       — Аида, я хочу поскорее, — выдохнула я всем сердцем — зацелованным, обласканным, обогретым сгустком небесной симфонии.       — Я тоже хочу поскорее тебя обнять, Алёнка, — качнул меня бархатный ковёр-самолёт. — Но разумнее это сделать, когда ты будешь получше себя чувствовать.       — К чёрту разум, Аида!       — Наберись терпения, золотце моё, совсем чуть-чуть. Уже скоро. Совсем скоро. Целую твоё сердечко... Оно бьётся во мне.       Я дышала Аидой, и прощание было равносильно отъёму кислородного шланга. Её присутствие чувствовалось огромными раскрытыми крыльями, оберегающими меня. Тёмными крыльями, но это не имело значения.       Ослабевшей от грусти рукой я отдала Кельцу телефон, а тот принялся снова хозяйничать: заварил ещё чаю, отжал стакан апельсинового сока и быстро нарезал овощной салат, заправив его парой капель оливкового масла.       — Тяжёлое тебе пока нежелательно: желудок после воздержания может не переварить сразу так много счастья. На ночь можешь кефиру выпить. Творог не надо пока, оставь на завтра. Яйца тоже.       — А шампанского можно? — улыбнулась я.       Его глаза за щитком очков распахнулись.       — Да щас! — сурово погрозил он. — Не вздумай.       — Но оно хорошее, качественное, французское, — не унималась я.       — Да хоть от самого папы Римского! — возмутился Кельц.       Змей хмыкнул:       — Алекс, да она прикалывается.       Кельц покосился на меня с подозрением, потом налил чай в чашку.       — Ну ладно, тогда первую помощь можно считать оказанной.       Когда охотники с чувством выполненного долга уходили, с моих губ сорвалось тихо:       — Пожалуйста, не убивайте её...       Тяжёлая рука Кельца погладила меня по волосам, как маленькую.       — Хорошо, мы учтём твоё пожелание, — сказал он полусерьёзно, полушутливо.       Я осталась одна в квартире, но присутствие Аиды ещё чувствовалось. Она будто провожала внимательно-ласковым, заботливым взглядом каждое моё движение, и чтобы её не огорчать, я исполнила её наказ: съела приготовленный Кельцем салат, выпила сок и чай. Перед сном меня ждал кефир в холодильнике. Удивительно: голод убеждал, что готов сожрать целого быка и не подавиться, тогда как на деле я наелась салатом. Ощущение полноты и сытости накрыло меня теплом и спокойствием, и я могла уже без помех и диссонансов отдаться ласке сгустка симфонии, лёжа в постели. Незримые руки, сильные, облачённые в чёрные латы, укрывали меня одеялом, по ковру полз край длинного чёрного плаща, а надо мной огромным, как ночное небо, пологом простёрлись тёмные крылья. Фигура ночного гостя веяла холодом осени, мерцала на латах бликами зябкого лунного серебра, но её поцелуй был горяч.              Конечно, я не смогла вытерпеть пару дней. Моё окрылённое сердце пело: «Аида любит меня. Она меня любит!» Да, это её заботой было пропитано всё в квартире, её руку я чувствовала везде, её прикосновение. Это они, её руки, наполнили бар превосходным и весьма недешёвым вином, положили мне под голову лавандовую подушечку, поставили в шкафчик травяной сбор от Медведя. Сердце щемило и сжималось, глаза растроганно увлажнялись, в душе пела светлая лунная струнка нежности. Прижимая к груди душистую подушечку, я улыбалась сквозь тёплые счастливые слёзы. Тот, кто равнодушен, не заботится так... по-особенному. Каждая деталь проникала в душу, щекотала её ласковым пёрышком, и я была готова расцеловать здесь всё, к чему прикасались руки Аиды. Это была совсем не моя привычная старая норка, но я, кажется, уже любила тут всё. До последней вилки-ложки, до последней складочки на занавесках. Книг только не хватало для полного ощущения обжитого, уютного домашнего пространства, но это не беда. Книги можно снова накопить. И ещё какого-нибудь милого барахла, которое делает дом домом и наделяет его индивидуальностью: ракушек, красивых камушков, глиняных фигурок, интересных окаменелостей, каких-нибудь икебан... Словом, всего того, в чём отражена душа хозяина и что называют пылесборниками.       Я не вытерпела. С поющим сердцем я одевалась и укладывала волосы, вприпрыжку бежала на остановку, улыбалась какой-то романтично-глуповатой песенке про любовь, звучавшей в автобусе. Со стороны я, наверно, выглядела счастливой и умиротворённой.       Аида работала до восьми, а сейчас — восемь ноль пять... «Неужели не успею?» — колотилось сердце. И тут же замерло и оборвалось: дверь открылась, и на крыльце появилась родная и знакомая фигура. Элегантный серый плащ-тренч, брючный костюм, стрижка под каре с удлинёнными передними прядями.       — Аида! — закричала я, замахав рукой.       Она обернулась. Визг тормозов и удар.       Кажется, у меня выросли крылья. А следом за мной в небо взвился рыцарь в чёрных доспехах; его плащ реял и струился огромным, накрывающим весь город пологом, а тёмные крылья цвета грозового неба погрузили улицы в тень. Нет, это не конец света, это не ангел смерти зловеще повис над городом, это всего лишь моя Аида.