У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Сквозь пламя и ускоренная регенерация. Оружие — губы. Царапина и капля сумрака. «Не приручай, если не хочешь остаться навсегда». Тайна генеалогического древа.              Звёздный шатёр над головой, горные склоны, цветущая поляна и костёр. Танцующее высокое пламя стеной разделяет меня и Аиду в облике крылатого тёмного рыцаря. Позади, за её струящимся, как кусок живого мрака, плащом — мир, полный страданий, несправедливости, боли и агрессии. За моими плечами — сумрачный покой, серая бесчувственность и бесплотная тишина. Она хороша тем, что в ней нет боли, нет разочарований. Но и радости в ней нет. А в том мире, несмотря на всю его ярость и шум, есть любовь Аиды.       «Твоё прошлое не имеет для меня значения, — звучат в моей душе её слова. — Значение имеет только то, что есть сейчас. Ты — моя принцесса, вот что самое главное».       Что я выберу? Сумрачный покой без боли или мир, в котором счастье и страдание идут рука об руку? Мир, в котором есть смерть, но есть и воскрешение? Изумрудный свет тёплых глаз прогоняет бесчувствие сумрака, и натянутая между нашими сердцами струнка лунной нежности грустно поёт. Она зовёт меня туда, в тот мир, и я устремляюсь всей душой к Аиде.       «Придётся вытерпеть немного боли, — говорит та, протягивая мне руку. — Но я рядом и возьму половину боли себе. Иди сквозь огонь — ко мне».       Я тянусь к её руке, и пламя обнимает меня торжеством безумного страдания. Кости трещат, как дрова, кровь кипит, внутренности пекутся заживо, как картошка в золе. Бедная моя Аида, ведь она чувствует то же самое... Но даже сейчас она старается взять себе больше боли — намного больше, чем половину, защитить меня от неё своими крыльями, укрыть плащом. Они веют спасительной прохладой. Тьма, на первый взгляд жутковатая и мрачная, на самом деле удивительно приятная на ощупь, в неё хочется погрузиться, как в ночную реку, мерцающую лунными бликами... Холодная вода смывает термоядерный жар, мой тёмный ангел-спаситель с обугленными крыльями мерцает ласковой звёздной ночью в глазах и улыбается мне. Если он улыбается — всё это можно вынести.       В какой-то миг мои глаза открываются навстречу улыбчивому потолку, на который отбрасывает дугу света лампа с абажуром. Я не горю в адском пламени, подо мной постель, а надо мной висит пакетик с чем-то красным на высоком штативе. Красное струится в меня по трубочке. За окном — ночь. Или это плащ крылатого рыцаря его завесил тьмой? А вот и он сам — сидит на подоконнике, а плащ, струясь назад, заполняет собой весь заоконный мир. Глаза рыцаря горят зелёным огнём, чёрные волосы гладко зачёсаны назад, открывая бледный лоб, а доспехи выглядят совсем не стальными. Они удобные, не стесняют движений, фигура рыцаря в них гибкая — в непринуждённой позе. Поставив на подоконник одну согнутую ногу в чёрном ботфорте, он небрежно бросил на колено руку. Может, это глянцевая кожа?       Я уже не понимаю, где реальность, а где сон. Лампа вроде настоящая, комната тоже обычная, вот только рыцарь на подоконнике — как будто из сказки. Он жутковатый и прекрасный одновременно. Внешне он кажется холодным созданием, порождением ночи, его красота — лунно-ледяная, мраморная, но сгусток симфонии в моей груди отзывается под его взглядом очень, очень горячо. Снова это сладкое душевное соитие: рыцарь во мне, а я — в нём. Я вдруг понимаю, что эта красная жидкость в капельнице и есть причина моих страданий: она струится по жилам жидким огнём. Это она погружает меня в полыхающий ад. Я хочу выдернуть трубочку, но рука рыцаря вдруг вытягивается и накрывает сверху мой локтевой сгиб.       — Не надо, Алёнушка. Это твоё лекарство.       — Но от него я... будто превращаюсь в жаркое, — сухими губами шепчу я.       — Так и должно быть, золотце. Надо потерпеть.       Удивительно: сам рыцарь сидит на подоконнике далеко от меня, а его рука — на моём локтевом сгибе.       — Мне кажется, у меня глюки, — хрипло смеюсь я.       — Твоё сознание сейчас в немного изменённом состоянии. Это скоро пройдёт, — говорит рыцарь.       — Аида... Ты мне не снишься? Ты правда здесь? — Слёзы катятся по моим щекам и тут же вскипают, испаряясь.       — Я рядом, Алёнушка.       — Ты реальна? Если я попрошу тебя... поцеловать меня, ты...       Рыцарь соскальзывает с подоконника, и его нескончаемый плащ заполняет собой всю комнату от пола до потолка. Это не ткань, а текучая, прохладная и блестящая, как нефть, чёрная субстанция. Внутри этой тьмы — только лампа, я и рыцарь. Он приподнимает меня бережно, лаская изнутри сгустком симфонии, и мягкое тепло поцелуя становится единственным пятнышком отдыха и блаженства среди мучительного пламени.       Но страдания не вечны. Горнило боли, опалив меня, остывает, и я остываю тоже — твёрдая, как клинок. Я спускаюсь по дорожке из солнечного света — прямо в объятия тихого осеннего утра.                     Занавески на огромном, до самого пола, окне были раздвинуты, открывая мне вид на янтарные стволы сосен вдалеке, озарённые неярким, грустноватым солнцем. Моя грудь дышала, руки и ноги гнулись без боли, и мне хотелось лететь к этим соснам, чтобы спросить у них, знают ли они небесные секреты. Лёгкое оцепенение соскользнуло с тела, как прозрачное покрывало, и я села на кровати. Такое чувство, будто я попала в другой мир — солнечно-сосновый, но я знала, что это — дом Аиды. Здесь тихо, спокойно и безопасно, светло и уютно.       Вот лампа — та самая, ставшая свидетельницей нашего с рыцарем поцелуя в окружении плаща-тьмы. Мой локтевой сгиб заклеен пластырем, капельницы уже нет, под моей головой — лавандовая подушечка.       Присутствие Аиды ощущалось знакомым грозовым ветром, мощным и свежим, готовым выдуть мою душу из тела. Но это было не страшно, я пила этот ветер с зашкаливающим восторгом, задыхалась в нём, моё сердце смеялось и совершало кульбиты, прыгало в груди пушистым мячиком. Присутствие Аиды тут же заметило меня и устремило на меня невидимый взгляд. Я не видела его улыбку, но чувствовала её горячую щекотку на себе. Я опять была крошечной букашкой на чьей-то огромной ладони.       Невидимая волна силы катилась на меня, готовая накрыть, как цунами: я ещё не слышала шагов, но знала, что Аида идёт. Она надвигалась неумолимо, неотвратимо. Может, я и захлебнусь сейчас в этой волне, но восторг на грани отделения души от тела стоил того.       Меня сдувало ураганным ветром, а шаги били, как пушечные выстрелы. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: она на пороге комнаты, смотрит на меня. Умереть от передозировки Аидой — что могло быть прекраснее?       — Нет, солнышко, ты мне нужна живая, — мягким рокотом баллады засмеялся её голос. — Ты звала меня?       — Я... я просто подумала о тебе, — пролепетала я, всё ещё не открывая глаз и слушая отголоски баллады во мне. Все струнки симфонии пели и звенели в сладком напряжении.       — А я ощущаю это как зов. Как будто ты проснулась и растерянно бегаешь по дому, окликаешь меня.       Мне казалось, если я сейчас открою глаза, я ослепну. Свет Аиды просто выжжет глазницы. До меня донёсся вздох:       — Может, мне пока уйти?       — Нет, Аида, нет, — встрепенулась я. Сгусток симфонии ёкнул во мне печальной нежностью. — Я привыкну... Я освоюсь.       Открыть глаза — всё равно что прыгнуть в волну цунами высотой в сто метров, готовую поглотить город с небоскрёбами. Лицо Аиды прижгло мне сердце, как раскалённое клеймо, и оно пискнуло жалобно, споткнулось, забилось беспорядочно, а лёгкие вдруг забыли, как извлекать из воздуха кислород. Аида была готова рвануться ко мне, но остановила свой порыв.       Я приподнялась на локте и прижала к себе лавандовую подушечку, вдыхая её успокоительный аромат. Глубокое дыхание помогало, ветерком лаская обожжённое сердце. Я снова открыла глаза.       Аида стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Она как будто стала чуть бледнее, или, может быть, это мне казалось из-за того, что на её лице не было косметики? Безупречно сидящий чёрный брючный костюм с чёрной водолазкой подчёркивали эту небольшую болезненность. Внешне в ней мало что изменилось, но вот внутренне... Плотность её силы была сравнима с нейтронной звездой, и луч этой силы, выстрелив, мог спалить целую планету. Это было такое жёсткое излучение, что на спинке кровати, к которой я прислонилась, должна была остаться тень моего скелета.       — Ты можешь регулировать свою чувствительность, — сказала Аида. — Закрывать себя невидимым защитным экраном. Иначе тебе будет тяжело в моём присутствии.       — Я не знаю, как, — пробормотала я.       — Это просто. Представь себя в большом прозрачном яйце, стенки которого поглощают излишки внешних воздействий.       Я попыталась. Сметающий всё на своём пути супер-ураган стал просто крепким ветром, обдувавшим меня сильно и ласково. Приятно было подставлять себя его тугим и упругим, щекочущим струям.       — Ты удивительно быстро схватываешь, — улыбнулась Аида.       Вот теперь я могла как следует всмотреться в неё, узнавая любимые черты и отмечая их новое внутреннее содержание. Аида не стала страшным исчадием ада, жутковатого рыцаря мне рисовало лишь моё воображение. Кельц сказал: «В ней стало в десять раз больше сумрака». А вместе с Неметом — в двадцать пять. Мне, честно говоря, было всё равно, ведь симфония в моей груди трубила победными фанфарами. Она наполняла меня туго, мощно и светло. Её рука прижалась к сердцу: там пульсировала частица меня, щекоча её изнутри лучиками. Я протянула ей руку, и она подошла, села на край постели и прильнула к моим пальцам губами.       — Прости меня, Алёнка...       Я обняла её, зарывшись рукой в её волосы.       — Тебе незачем было прятаться, Аида. Я люблю тебя такой, какая ты есть. И буду любить какую угодно.       В её глазах светилась грустная нежность.       — Прости меня, принцесса. Это я немножко подкорректировала твою память... Стёрла из неё себя — вплоть до того момента, когда ты очнулась в моей квартире. Ты вернулась из сумрака, совсем ничего не помня, но меня ты увидела, хоть и не узнала. И я стёрла небольшой отрывок — о твоём возвращении и пребывании на румынской базе охотников.       Вспомнился мой сон о людях с оружием и парне с индейскими косичками.       — Там был индеец? Медведь, кажется?       Аида кивнула, нежно заправила прядку волос мне за ухо.       — Стоящий Медведь, — уточнила она.       — Вот-вот! — щёлкнула я пальцами. — А у меня всё вертелось в голове: то ли Парящий Орёл, то ли Лежащий Волк... Кельц говорил, он делает хорошие травяные сборы. Мне очень понравился этот чай.       — Лавандовую подушку тоже сделал он, — сказала Аида. — Правда, лаванду для неё нарвала я по дороге на румынскую базу.       Недостающий отрывок встал на место. Аида виновато уткнулась своим лбом в мой. Я пропустила между пальцами передние длинные пряди её каре.       — Он не совсем стёрся, этот отрывок. Какие-то образы остались. Этот индеец и твои глаза. Вот только я не совсем поняла, что случилось сейчас... Я переходила дорогу, и...       — Тебя сбила машина, — договорила Аида — тихо, с болью и содроганием в голосе. — Прямо у меня на глазах. — Она на миг зажмурилась. — Я ввела тебе свою кровь, Алёнка... Полтора литра, для ускорения регенерации.       Я не верила своим ушам. Так вот почему Аида показалась мне немного бледной... Неудивительно — такая кровопотеря!       — Не волнуйся, солнышко. Не забывай, кто я... Я быстро восстанавливаюсь, нужно только как следует поесть, — улыбнулась Аида глазами. И добавила уже серьёзно: — Возьмись за дело обычная медицина — ты провалялась бы на больничной койке не один месяц, потом — ещё несколько месяцев реабилитации, возможно — инвалидность... А так — всё зажило без следа за два дня, хоть и было немножко больно.       «Немножко больно» — это она о раскалённом, клокочущем лавой жерле, из которого я только что выбралась. В животе шевельнулось что-то ледяное. Холодное дыхание сумрака коснулось моей спины.       — И что? Я теперь — как ты? — дрожащим шёпотом спросила я.       — Нет, — улыбнулась Аида, качая головой. — Нет, солнышко. Необратимо изменить твою природу моя кровь не может... Обращать людей в себе подобных могут только вампиры. А я могу лишь дать тебе неуязвимость, но кратковременную. Чтобы тебе не болеть, не стареть и жить так же долго, как я, мою кровь нужно вводить постоянно. Это будет ещё больше обострять твои способности и чувствительность, которые уже сейчас выше среднестатистических человеческих. Но... — Глаза Аиды стали серьёзными, пронзительными, испытующе-печальными. — Каждый раз в тебя будет входить и сумрак. Его и в тебе станет больше. Вот поэтому я и говорю: я готова распахнуть тебе все двери и окна. Вопрос в том, захочешь ли ты войти. Захочешь ли реально жить со мной вот так.       — А... без переливания крови есть варианты? — поёжилась я.       — Есть, конечно, — она прильнула губами к моим пальцам, а в глазах по-прежнему тихо светилась нежная печаль. — Я не могу принуждать тебя, если ты не хочешь. Но человеческая жизнь хрупка... И мне невыносима мысль, что я могу потерять тебя слишком рано, родная. Я уже чуть не потеряла тебя и больше не хочу испытывать это.       Осень врывалась в окна золотистой грустью и свежестью, а симфония в моей груди пела тихо, пронзительно серебристыми голосами скрипок. Она рассказывала о том, что Аида пережила, вернувшись в замок. Каково ей было, глядя на меня в гробу, вспоминать о том ужасном расставании. Дуло у лба. «Сделай это безболезненно».       — Понимаешь, Алёнка... Я наставила на тебя «малыша», но не нажала на спусковой крючок. А потом возвращаюсь, а ты... вся в цветах, бездыханная. И на миг мне показалось, что я нажала его тогда. Что сама убила тебя.       Сгусток её боли пронзил мне грудь, вырвав у меня крик-рыдание. Я повисла на ней, обняв что было сил, а она поглаживала меня по спине, шепча:       — Не будем о грустном, моя радость. Не думай об этом, всё позади. Ты уже давно исцелила меня.       Только и оставалось, что смыкать объятия невыносимо крепко, вжимаясь губами то в висок, то в щёку, прося друг у друга прощения и исцеляя друг другу раны, целовать шрамы. Аида, взяв прядь моих волос, в которой серебрилось первое дыхание осенних заморозков, отчаянно прильнула к ней губами. Какие бы изменения с ней ни произошли, для меня она оставалась прежней — моей Аидой. Симфония брала моё сердце в непобедимое кольцо, и капитуляция была единственно верным решением.       Аида вышла на балкон — отдышаться и выкурить трубку. Трубка — целый ритуал, я это знала и уважала. Аиде было необходимо это время наедине с собой. Она щурилась в сосновую даль, выпускала дым, облокотившись на высокие перила, а я сквозь стекло балконной двери любовалась безупречными линиями её длинных ног в узких чёрных брюках и лакированных остроносых оксфордах. Мне стоило больших усилий не льнуть к ней мысленно, нарушая её личное пространство, и я уткнулась в лавандовую подушечку, погружаясь в её запах.       — Спасибо, Алёнушка. — Губы Аиды зарылись в мои волосы, меня окутало лёгкое облачко табачного аромата. На Аиде это всегда был именно аромат, терпкий и щекочущий горло, а не вонь.       Её ладони заскользили по моему плечу, бедру, а вслед за ними — взгляд, ласкающий щёточками ресниц. А мой желудок, нарушая романтичную чувственность момента, вдруг громко забурчал. Даже жутковатые разговоры о крови не смогли убить проснувшийся во мне зверский аппетит. Аида засмеялась.       — Верный признак того, что с тобой уже всё в порядке. Организм потратил много сил на восстановление и теперь ему нужно подкрепиться.       При улыбке блеснули её клыки, и мне стало чуточку не по себе. Хоть они и были сейчас в состоянии «отбоя», но выглядели внушительно. Сумрак, Немет, многократно возросшая сила... Всё это резко, жутковато выступило вперёд, выпрыгнуло на меня, всадив мне в грудь холодный толчок испуга. Улыбка угасла, лицо Аиды стало замкнутым и сдержанным.       — Я принесу тебе что-нибудь, — сказала она тихо и вышла.       Я поджала колени и обхватила их руками. Мне тоже стало грустно и неуютно: я огорчила Аиду. Она сразу отдалилась, закрылась, как моллюск в раковине, и моя душа заныла досадой на себя: сперва я ломлюсь в закрытые двери, обижаюсь, что от меня отгораживаются, а когда двери открываются, я норовлю выпрыгнуть обратно, за порог. А тем временем Аида возвращалась с подносом, полным еды, и я раскрыла ей навстречу объятия, дабы быстро и безболезненно загладить свою вину.       — Иди ко мне.       Но Аида не торопилась. Поставив поднос на кровать, она сказала без улыбки:       — Покушай сначала. Потом решим, обниматься или нет.       Она крепко засела в своей раковине, и сердце облилось холодком огорчения. Мне-то хотелось поскорее вынуть эту занозу, разогнать хмурые облачка отстранённости и замкнутости, омрачившие красивый гладкий лоб Аиды, но всё оказалось не так-то просто. Я не придумала ничего лучше, чем тоже надуться.       — Мммм... — Я насупилась и отвернулась. — Если не обнимешь, не буду есть.       Детская манипуляция, конечно, но со стороны это, возможно, смотрелось мило и забавно, на это я и делала ставку. Разрядить атмосферу, а то что-то пасмурно стало — того и гляди, гроза грянет... Может, Аида поведётся на эту милоту и улыбнётся? Но Аида не велась.       — Я не шучу, Алёнка, — сказала она серьёзно. — Если не поешь как можно скорее, наступит резкий упадок сил — обморок, даже коллапс. Твой организм устроен иначе, чем мой, он не привык к таким фокусам с ускоренной регенерацией: это для него неестественно, поэтому все процессы в нём пришли в дисбаланс. Для него это стресс. Нужно пополнить его запасы энергии, тогда всё пройдёт легче.       В её голосе и взгляде было столько озабоченности и искреннего беспокойства за меня, что это подействовало сильнее любых объятий и поцелуев.       — Аида, прости меня, пожалуйста, — сказала я искренне и прямо. — Я не хотела...       Я немного забыла о том, что она читала меня, как открытую книгу: все движения моей души, малейшие оттенки чувств, все порывы и помыслы. Всё видела и понимала. Её взгляд немного потеплел, она приподняла уголки губ в микроскопическом намёке на улыбку.       — Золотце, я знаю, — проговорила она мягко. — Не расстраивайся. Я не обижаюсь, всё хорошо. Подкрепи силы, прошу тебя.       Это было слабое утешение — совсем не то, чего мне хотелось, но приходилось довольствоваться хотя бы этим.       — Ладно, — вздохнула я, беря с тарелки блинчик с начинкой. — Всё, уже ем, только не волнуйся. Мммм... С мясом? Вкусно! Кто это готовил? Твоя домработница?       Аида села в кресло и с грустноватым ласковым теплом в глазах смотрела, как я ем. Она не улыбалась, пряча клыки, но её полный нежности взгляд с лихвой компенсировал суровость губ. Я протянула ей тарелку.       — Хочешь?       Она отрицательно качнула головой.       — Ты что же, теперь совсем не можешь есть по-человечески? — спросила я расстроенно.       — Почему не могу? Могу, только аппетита на обычную еду нет, просто не хочется, — ответила Аида. — Это всё для тебя приготовлено.       Спрашивать больше ни о чём не хотелось, на глаза наворачивались слёзы. Она пошла на это ради меня... из-за меня. Это я во всём виновата. Лучше бы я сгорела на костре в пятнадцатом веке, тогда не было бы первопричины... Всё сложилось бы иначе. Отодвинув поднос, я уткнулась в подушку. Слёзы просачивались сквозь зажмуренные веки.       — Алёна... Ну, что такое, зайка? — Пальцы Аиды заскользили по моим волосам, она огорчённо склонилась надо мной.       — Это я во всём виновата, — выговорила я сдавленно.       У Аиды вырвался усталый и расстроенный вздох.       — Этого я и боялась, — сказала она. — Того, что ты, вспомнив всё, снова начнёшь заниматься самобичеванием. Ну, как мне ещё доказать, что прошлое не имеет для меня значения, и что я тебя люблю — такую, какая ты есть сейчас? У меня осталась только моя жизнь... И я отдам её за тебя без колебаний.       — Я не приму такой жертвы, — всхлипнула я ещё горше. — Лучше уж мне...       Палец Аиды прижал мне губы.       — Так, стоп. Прекращай это всё. Я читала твоё письмо... У меня, кстати, есть к тебе ряд вопросов, в частности — откуда владеешь вампирским приёмом «письмо-невидимка»?       — Понятия не имею, о чём ты, — сомкнув мокрые ресницы, выдохнула-всхлипнула я.       — Ясно, значит, у тебя вышло неосознанно, интуитивно, — кивнула Аида. — Из-за твоего письма, между прочим, князь Огнев получил по бубенцам... Он, весь такой щепетильный, героически пытался сохранить тайну переписки, а Эрика хотела её нарушить. Пострадал, значит, во имя этики! — Аида хмыкнула. — Но прочесть твоё послание им не дал сумрак, завесу которого ты, золотце моё родное, на него наложила. Я сразу, с нашей первой встречи почувствовала в тебе нечто необычное, но ты удивляешь меня всё больше, Алёнушка. И я очень хочу выяснить, откуда в тебе всё это. А насчёт этой истории... — Глаза Аиды замерцали тёмной, ночной глубиной, торжественно-звёздной, проникновенной. — Обращаюсь к тебе сейчас как граф: любезнейший Тьерри, вызываю вас на поединок. Оружие — губы, форма боя — поцелуй взасос. Кто хоть на секунду оторвётся — проиграл!       Комочек симфонии в моей груди ластился к сердцу, отогревал его.       — А что будет с проигравшим? — спросила я, вытирая слёзы.       — Его будут сегодня ночью очень... очень... — Аида дохнула мне в губы, — очень крепко любить.       — Тогда сразу признаю себя побеждённой, — сказала я, обнимая её за шею.       Впрочем, сдалась я не сразу, и поцелуй получился головокружительно долгим. Ощущая в нём её клыки, я остро вздрагивала от уколов светлого, похожего на страх возбуждения. Но это был не страх, а сладкий адреналиновый хмель. С одновременной лаской симфонии в груди это было потрясающее слияние, из которого не хотелось выныривать в холодную реальность. По привычке запуская пальцы в волосы Аиды, я вдруг поняла, что их многовато... Что я скучаю по ёжику на её затылке — по тому, как он нежно щекотал мне ладонь. Это заводило меня даже сильнее, чем метёлка длинных волос по лицу. Когда я сказала об этом, Аида усмехнулась:       — Ну вот, а я отращивать начала... Для тебя же, между прочим. Ты же сама так рыдала и страдала по ним! А теперь, оказывается, оно тебе нафиг не надо. Тебе не угодишь, золотце.       — Я сама не ожидала, что мне понравится гладить этот ёжичек, — сказала я, чувствуя огонёк смущения на щеках и в груди от коварного непостоянства своих желаний. — Но я не настаиваю... Если ты хочешь снова отрастить длинные — дело твоё. Кто я, чтобы решать, как тебе выглядеть?       — Ты — моя Алёнушка, — мурлыкнула Аида, щекоча дыханием мои губы. — Для тебя — всё, что угодно. Даже причёска «под Кельца».       — Ой, нет, «под Кельца» не надо, — засмеялась я.       — Ладно, посмотрим. — И Аида, возвращая меня к теме «подкрепления сил», от которой мы отвлеклись весьма надолго, поставила передо мной новую тарелку: — Попробуй вот ещё этого мяса с черносливом. Тебе нужен белок для скорейшего восстановления.       — Н-да? Да что ты говоришь, диетолог ты наш! — игриво двинула я бровью.       — Ешь давай. — И Аида тихонько чмокнула меня в уголок губ.       Остаток дня мне было предписано провести в постели: Аида опасалась, как бы мой не привыкший к быстрой регенерации организм не хлопнулся в обморок. Но всё время лежать было скучно, и я уговорила её отпустить меня на прогулку по саду. Вообще-то, изначально я хотела к озеру, но Аида даже не стала это обсуждать, сказав, что это — слишком далеко.       — Какое там — далеко! Полминуты ходьбы! — воскликнула я.       — Нет, Алёнушка, — сказала Аида ласково, но твёрдо. — Вот когда ты полностью придёшь в норму, тогда — куда угодно.       — Да я уже в норме! — уже почти без надежды убеждала я. — Я и блинчики съела, и мясо с черносливом, и салат, и даже пирожное! Заряд энергии получен, белки и жиры с углеводами усвоены, я готова к свершениям!       Но Аида была непреклонна. Пришлось довольствоваться садом. Там тоже было неплохо — по-осеннему светло, тихо, уединённо и красиво. Его наполнял грустный пронзительный аромат опавшей листвы, влажной земли, подгнившего яблока-падалицы. Из таких некондиционных плодов, обрезая подпорченные места, домработница варила потрясающее повидло с добавлением апельсина. Аида не отходила от меня ни на шаг, обнимая за плечи, но была чересчур серьёзна.       — Аида, я понимаю, ты не хочешь пугать меня клыками, — сказала я. — Но эта постная физиономия мне скоро надоест. Улыбнись хоть чуть-чуть! Кстати, как же ты со своими пациентами общаешься?       Аида, стараясь компенсировать «постную физиономию», нежно чмокнула меня в щёку и ухо.       — Есть разные психические приёмы, способы отвлечения и перемещения фокуса внимания, — ответила она. — Люди их просто не замечают. А с тобой я не хочу прибегать ни к каким хитростям и приёмам. Я не хочу, чтобы ты меня боялась.       — Аида, как я могу тебя бояться, когда я люблю тебя больше всех на свете? — вздохнула я, прильнув к ней. — А когда я думаю, что ты сделала это ради меня... Это мне как упрёк.       — Всё, всё, Алёнушка. Не надо. — Аида прижала меня к себе и поцеловала в лоб. — Никаких упрёков. Всё хорошо. Ты — моё счастье.       На малиновых кустах ещё висели последние ягодки: это был особый сорт, плодоносящий до глубокой осени. Я рвала мягкие прохладные ягоды губами и протягивала Аиде, а она с поцелуем брала их.       — А трудно было расправиться с Неметом? — спросила я.       — Он был очень сильный противник, — ответила Аида сдержанно. — Но моя победа была закреплена в сделке с сумраком. Был опасный момент, когда Немет призвал его себе на помощь, но сумрак сказал: «А вот фигушки, у меня записан другой исход поединка». И Немету пришёл конец.       Мне опять стало не по себе. Горький холод разливался в груди. Я сама, своими руками толкнула Аиду в сумрак этой сделкой. Я хотела как лучше, но в итоге победила не Аида, победил сумрак. Результат — я находилась в объятиях рыцаря с тёмными крыльями. Душу в бараний рог скрючивало, и я вся помертвела, поникнув на плечо Аиды. Та тут же почувствовала мой новый приступ душевного сокрушения. Её брови устало, печально и сурово сдвинулись.       — Хватит, Алёнка, я прошу тебя! Пойми одну вещь: я и так стояла одной ногой в сумраке уже при своём рождении, просто фактом того, что я — полукровка. Хотя бы одна капля сумрака притягивает к себе новые капли, стремясь увеличиваться. Можно сколь угодно долго противиться этому, но конец всё равно будет один. У кого-то раньше, у кого-то позже, но — один, а именно — победа сумрака. Поэтому перестань винить себя. Это не твоя вина, случилось то, что должно было случиться рано или поздно. Всё. И закроем уже эту тему, милая.       С последним словом губы Аиды прильнули к моим помертвевшим губам, согрели их. А меня осенила новая холодящая мысль: а ведь Тьерри Седой впустил в себя сумрак, служил ему. Служил лорду Эльенну. Значит, капля сумрака есть и во мне? Изначально была? И эта капля притягивает к себе новые... Уже притянула — полтора литра крови Аиды. Полтора литра сумрака. Я увязла по уши в нём, поздно пить боржоми...       — Не бойся, — согрело мне лоб дыхание Аиды среди мертвящего сумрачного холода. — Сумрак — он не добро и не зло. Он просто есть. И с ним можно жить. По-другому, чем раньше, но можно.       Холод давил мне на плечи и грудь, останавливал сердце ледяной безжалостной лапой. Звенящий колпак накрыл мне голову, и я пробормотала:       — Аида, мне немножко нехорошо...       А в следующий миг была уже у неё на руках, и она несла меня прочь из малинника — в дом. Совсем как тогда, в безмятежный рассветный час, когда случился наш первый раз... Через пятнадцать минут я уже лежала в постели, с лавандовой подушечкой под боком, Аида сидела рядом с блюдечком малины и опускала её мне в рот по одной ягодке. Бояться чего-то рядом с ней? Даже сумрака... Да она сама — воплощённый сумрак, особенно в образе крылатого рыцаря; ничего, кроме любви, я от неё не видела. Так чего мне бояться?       — Нечего, родная, — ответила она на мои мысли. И следом за опущенной в рот ягодкой поцеловала.       В осенних вечерних сумерках в гостиной трещал огонь в камине. Мы с Аидой, озарённые его янтарно-рыжими отблесками, сидели, утопая в длинном пушистом ворсе белого коврика. Рядом, в ведёрке со льдом — то самое шампанское, моё любимое, а в руках у нас золотилось по бокалу. Аида пригубила символически, а я уже допивала второй. Пузырьки в изящной пляске вились стайками и мелькали внутри.       — А если бы тебя назвали не лордом, а леди, ты вызвала бы этого челове... Кхм, то есть, того, кто так тебя назвал, на дуэль? — спросила я. — И забрала бы его силу?       — Кто тебе такое рассказал? — Аида смотрела на меня пристально-нежно, с искорками улыбки в зрачках.       Её рука, обнимая меня за талию, поглаживала с чувственно-ласковым намёком. Мои ноги в белых носках, сжатые вместе, утопали в коврике; рука Аиды с бокалом опиралась на её обтянутое чёрными брюками колено. Она обуви не снимала, и носок её зашнурованной туфли поблёскивал лаком в свете пламени.       — Кельц, — призналась я. — Он сказал, что правильно тебя называть лордом.       — Да, так уж исторически сложилось, — сказала Аида, окутывая меня искрящейся пристальностью. — А леди — это ты.       Намёк пощекотал мне сердце пушистым хвостом, окутал и согрел. Я прильнула к Аиде, дыша в тёплой близости от её губ. Её глаза были совсем рядом, с наступлением темноты приобретя ртутный блеск. Рука обняла крепче, настойчивее, нежнее.       — А Змей тебе всякие прозвища придумывал, — вспомнила я. — Лордиха... Лордица... Лордунья и лордесса.       Я опасалась, что Аида обидится, но она только посмеялась:       — Змей в своём репертуаре.       — Так что насчёт дуэли? — повторила я вопрос. — Это правда?       — Впервые слышу, если честно, — хмыкнула Аида. — Ну, или я, наверно, не очень обидчивая. По-моему, Кельц приукрасил правду своими домыслами. Болтуном он никогда не был, но тут его фантазия, кажется, слишком уж разыгралась.       — Я так и думала, — засмеялась я, допив шампанское и подставляя пустой бокал Аиде, чтоб та его снова наполнила.       Напиток с лёгким шипением и белой пенной шапкой, красивый и праздничный, золотой струйкой полился из бутылки.       — Даже не знаю, почему я его так люблю, — проговорила я, приподняв бокал и глядя сквозь него на огонь. — Именно такое.       Рука Аиды с талии переместилась на плечи, крепко обняла, а в мою голову полились картинки: я, лежащая в роскошном полированном гробу, обложенная розами, и Аида — с бутылкой вот этого шампанского около моего последнего ложа.       Я очнулась с ручейками слёз. Аида шепнула:       — Ты его выбрала, тебе его хотелось. Поэтому я его и пила, чтобы ты через меня его чувствовала. — И её пальцы смахнули слёзы с моих щёк. — Точно так же, как мне не нужно пить, чтобы чувствовать твой лёгкий хмель.       С ещё мокрыми ресницами и щеками я нырнула в поцелуй. Аида отставила свой бокал в сторону и оплела меня уже обеими руками. Её ладони скользили нежно и властно, как бы обозначая: «Моё». Они соперничали в жаре с огнём, опережали в быстроте неуловимые переливы отсветов пламени, и мне хотелось вжаться в неё всем телом, слиться с ней, чтобы выражение «я в тебе, а ты во мне» стало реальностью. Этот порыв тут же стал известен ей и отразился в её глазах пляской горячих огоньков. Впрочем, то, чего мы обе хотели, было уже здесь — витало в сумерках, порхало бабочкой над камином.       В считанные секунды я осталась в одних только белых носках, а Аида не спешила раздеваться — как в тот, самый первый раз. Я перед ней — нагая, беззащитная, а она ещё в броне одежды. Такое тонкое, своеобразное доминирование.       — Носки снимать или оставить? — выгнув бровь, с усмешкой спросила я, скользя рукой к застёжке её брюк.       — Оставь, в этом что-то есть, — мурлыкнула Аида.       Мой гортанный смешок утонул в поцелуе. Повеяло холодом в приоткрытую стеклянную дверь: осенний сумрак тоже хотел погреться у нашего огня. Я поёжилась, изгибаясь под Аидой; хотелось поскорее ощутить жар её кожи — без преграды в виде одежды. Аида выбросила руку в сторону двери, в пространстве прокатилась гулкая волна — то ли низкий свист, то ли вибрация. Трудно описать словами это ощущение. Дверь захлопнулась сама, а я, переведя озадаченный взгляд на лицо Аиды, застала уже угасающую в её глазах вспышку холодного света.       — Хм, вот как ты теперь умеешь, — проговорила я. — Удобно! А забытый свет в туалете так выключить сможешь? Ну, чтоб с кровати не вставать.       Она смотрела испытующе, нежная пристальность имела оттенок вопроса: меня это напугало? После моих слов её взгляд согрелся лучиками улыбки: если шучу, значит — не боюсь. Чёрная броня рыцаря упала с него, и я ощутила горячую тяжесть тела Аиды на себе, а моя ладонь чувствовала шелковистые перекаты мышц её изящной, но сильной спины. Я щекотала и поглаживала её ноги своими носками — ну, раз в этом что-то есть.       — А ты знаешь толк в извращениях, — пошутила я.       Аида со смешком приникла ртом к моей груди.       Не суждено было осеннему мраку погреться у нашего огня, и он завистливо лип к окнам сосновой пронзительной прохладой. Поленья потрескивали, угольки дышали красным жаром, а жар Аиды окутывал меня. Она была во мне — и физически, и нежным, победоносным пульсом небесной симфонии.       Слегка покалывая меня клыками, она присасывалась жгучими поцелуями к моей коже — на их месте оставались розовые пятнышки. Вдруг — боль... Алая полоска царапины на моём плече и — жутко расширившиеся зрачки Аиды: из зелёных с ртутными отблесками её глаза стали почти чёрными. Её губы были запачканы моей кровью, а во рту в волчьем оскале торчали огромные клыки. Но вот незадача: мы были в высшей точке слияния. Внутри у меня на максимальных оборотах вращался сладкий вихрь, запущенный Аидой, и я, скованная его обездвиживающей властью, не могла ничего поделать. Крик исступлённого наслаждения вырвался у меня с ноткой ужаса, а когда он затих во мне, я забилась в руках Аиды, вырываясь. Впрочем, из её-то терминаторских рук — вырваться? Как говорится, не смешите мои тапочки, они и так рваные. Из моих глаз хлынули слёзы, и только это заставило её ослабить хватку.       На заплетающихся ногах я побежала, а вернее, поковыляла из гостиной, поскальзываясь в носках на ламинированном паркете. Волна холодящего гула ударила меня в спину, и дверь перед моим лицом сама захлопнулась. Я, не успев затормозить, врезалась в неё, а уже в следующую секунду оказалась в ловушке рук Аиды. Она прижала меня к двери.       — Алёнушка, не бойся... Прости меня, я нечаянно, — щекотало меня бархатно-нежное, сладостно и горьковато окутывающее раскаяние в её голосе. — Я сейчас не голодная, я не наброшусь на тебя, как бешеный зверь... Да даже если и была бы голодная, тебя я никогда не тронула бы.       — Аида... — Я тряслась всем телом, слёзы ручейками щекотали щёки. — Отпусти меня, пожалуйста... Пожалуйста...       На меня будто сквозняком повеяло. Руки Аиды разомкнулись, но эта свобода горько и тоскливо холодила. С этим горьким холодком в глазах Аида отступила и принялась молча одеваться.       — Я тебя не держу, Алёнушка.       С трубкой и табаком она выскользнула на веранду, в зябкую темноту, а я осела на корточки в каком-то скорбном оцепенении. Снаружи меня сдавливал горестный ледяной саркофаг заторможенности, а внутри обезумевшей бабочкой билась мысль: «Я тебя не держу» — это в каком смысле? То есть, всё, свободна, вали отсюда?       Мне стало неуютно и холодно, несмотря на огонь в камине. Он уже не грел, когда рядом не было Аиды, и я натянула бельё и одежду. В ведёрке с уже почти растаявшим льдом ещё стояла бутылка, шампанское там осталось, и я налила себе, залпом отпила полбокала. Щёки казались неживыми, ничего не чувствующими. Будто под местной анестезией. Я только пальцами ощущала, что они мокрые, и вытирала их тыльной стороной руки.       «Отпусти меня» — я не имела в виду «насовсем». Я лишь просила передышку — может, на час, а может, и на пять минут. А Аида поняла в другом смысле... Стоп. Аида не могла неправильно понять, она считывала истинный смысл из открытой книги моей души. Может, это я не так её поняла? Так, всё... Ясно только то, что ничего не ясно.       Я бросилась на веранду. К ночи похолодало, было градусов пять выше нуля: осень вступила в свои права, земля остывала. Я поёжилась, обхватив себя руками. Аида, опираясь на перила веранды, выпускала дым в сосновый мрак, немного рассеиваемый светом из больших, от пола до потолка, окон первого этажа. Она слышала меня, но не оборачивалась.       — Аида... «Отпусти» — это не в том смысле, что я хочу уйти от тебя вообще, — подходя к ней ближе, сказала я.       — Я поняла, что ты хотела сказать, Алёнушка. — Аида, по-прежнему глядя в ночную даль металлически блестящими глазами, затянулась, выпустила струйку дыма. — И ты тоже правильно меня поняла. Если ты не уверена, что хочешь и можешь связать свою жизнь со мной, что тебе это действительно нужно — лучше остановиться сейчас.       От её слов веяло невыносимым тоскливым холодом разлуки, от которого моё сердце съёжилось и заныло. Я представила себе... Вернее, я не представляла себе свою дальнейшую жизнь вот так, без Аиды. Она раскинулась передо мной осенней серой дорогой, тянущейся в сырой туман бессмысленности. Мне было холодно, пусто, одиноко. Взять и забрать Аиду из моей жизни — я не знаю... просто не знаю, что от этой жизни останется. Жалкие крохи, голый каркас. Обломки. Разбитое корыто. И не было сил что-то на этих обломках отстраивать, восстанавливать, искать новый смысл, новое наполнение.       — Квартира — твоя, — проронила Аида негромко, со струйками дыма из ноздрей и рта. — Работу найдёшь. Если возникнут трудности — помогу. Поддержу. Да, многое изменилось... Сначала я была охотницей, потом бывшей охотницей, а теперь заняла место в Совете лордов. Ты по-прежнему хочешь быть рядом со мной? Думай как следует, Алёнка. Думай сейчас, потому что потом будет гораздо сложнее.       Из прохладного мрака проступала её стройная, сильная фигура, вибрировавшая огромной до мурашек внутренней мощью. Нечеловеческой, космической. И эти глаза — непостижимые, ртутно-блестящие, непроницаемо-холодные сейчас... Глаза монстра из какого-то фантастического фильма. Они были бы отталкивающими, если бы не печальная нежность сгустка симфонии в моей груди, который ласкался к сердцу мягким, бесконечно любящим касанием. Эта сила никогда не будет направлена против меня, потому что она любит так, как не способно любить ни одно человеческое существо. Колкие иголочки слёз защекотали мне глаза.       — Аида... — Я сократила между нами расстояние ещё немного, уже могла дотронуться до её плеча, но пока не решалась. — Думать не о чем, я уже по самые уши утонула в этом всём... И в тебе. Мне из тебя не вырваться. Я и не хочу вырываться. Я даже вообразить не могу, как это — без тебя. Потому что частица тебя — во мне. Она живёт, пульсирует, поёт. Носить её в себе, но быть вдали от тебя — это немыслимо. Это мучительно. Как ты себе это представляешь? Я — никак.       И я нежно тронула сгусток симфонии в себе. Приласкала, накрыла ладонями, сердцем к нему прильнула. Отклик на лице Аиды не заставил себя ждать: брови сдвинулись, она зажмурилась, стискивая зубы. Я добавляла нежности, лила её щедро, усиливающимся потоком, а глазами впитывала очертания её фигуры в полумраке: стройные ноги в узких чёрных брюках, изящные носки оксфордов, горьковато-пронзительный изгиб сдвинутых тёмных бровей. Аида склонилась, уткнулась лбом в сложенные на перилах руки, и у неё вырвался рык.       — Алёнка...       — Аида, ты меня любишь? — Я всё-таки решилась опустить ладонь на её плечо и тут же отдёрнула руку: такая сильная дрожь тряхнула её.       — Зачем ты спрашиваешь? Ты знаешь ответ, — надрывно, хрипло пророкотала басовая струна её голоса.       Я всё-таки положила руку на её плечо. Она больше не дрожала, но, казалось, впитывала моё прикосновение. Не дрессированный, не запуганный и подавленный в неволе зверь, но сам покорившийся. Его нельзя было принудить, он склонялся под мою ласкающую руку сам, просил ещё. Киса, вспомнилось мне. Чесать за ушком... Я почесала, и Аида издала нутряное урчание. А потом рыкнула и сбросила мою руку.       — Если не хочешь остаться со зверем навсегда — не приручай.       Напуганная её резкостью, я отпрянула и съёжилась. Холод пронизал меня уже до костей, ноги в одних носках заледенели, из выстуженной груди вырвался кашель, нос потёк. Аида как будто опомнилась. Вытряхнув пепел из трубки, она закутала меня в свой пиджак, ещё тёплый от её тела. Она не обнимала меня в полную силу, только легонько придерживала.       — Аида, ты тоже знаешь мой ответ, — сипло проговорила я, кашляя в кулак.       Её вздох защекотал мне лоб.       — Есть ещё кое-что, Алёнушка. Я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но я должна тебе сказать. Я сейчас почувствовала в твоей крови нечто... И это даёт мне основание подозревать, что ты — не совсем человек.       — Что?! — похолодела я, забыв, как дышать.       Теперь Аида обняла меня уже крепко, прижала к себе.       — В тебе есть крошечная толика вампирской крови. Возможно, твой далёкий предок был вампиром. Когда нас похитили, и я в том фургоне выпила литр твоей крови, я ещё тогда ощутила что-то странное, но не смогла понять, что. Да и некогда было думать над этим. Сейчас моя сила возросла, и я чувствую гораздо тоньше и глубже. Эта капелька вампирской примеси слишком мала, чтобы вызывать у тебя жажду крови, твои показатели здоровья и физической силы — среднестатистические людские, но вот в плане психических способностей ты людей обошла. Это в тебе есть и всегда было, и я всё пыталась понять, откуда... А оно — вон, оказывается, что. Думаю, если задаться целью, то можно тебя обучить многим приёмам.       Я, дрожа под пиджаком Аиды, стиснутая в её объятиях, вяло пошутила:       — Ух ты! И я смогу выключать свет в туалете силой мысли?       Не знаю, из каких недр моего ошарашенного, скованного потрясением нутра это выползло. Мой озябший нос хлюпал, и Аида со смешком ласково его вытерла.       — Это вряд ли... Но вот читать мысли, передвигаться «сумеречным путём», защищаться от психических атак и атаковать самой — вполне реально. В тебе даже есть зачатки вампирского внушения.       — А это не потому, что ты перелила мне свою кровь? — встрепенулась я, хватаясь за соломинку.       Руки Аиды, поглаживавшие меня, остановились и чуть сжали.       — Алёнушка, ну уж совсем-то идиоткой меня не считай... Уж, наверно, я отличу собственную кровь от чужой. Говорю же — я ещё тогда, в фургоне, почувствовала что-то, просто не поняла и не вдумывалась, не до того было.       Её слова прозвучали то ли раздражённо, то ли устало, и я содрогнулась душой, как от резкого окрика. Я поняла, что сама сморозила глупость, и мне захотелось провалиться сквозь землю — вот прямо сейчас. Я съёжилась, стремясь сжаться в точку размером с атом, и Аида чутко уловила это. Её объятия стали крепче, нежнее, губы прижались к моему лбу.       — Извини, солнышко, я не всегда бываю пушистой кисой, — вздохнула она. — Иногда огрызаюсь. Прости.       — Это ты извини, — прижалась я, обнимая её в ответ. — Я сама ляпнула чушь. Я вовсе не считаю тебя идиоткой, ты знаешь обо всём этом в миллион раз больше меня. Это были просто «мысли вслух»... Наверно, не все из них стоит озвучивать.       Аида вздохнула, не ослабляя объятий.       — Всё, родная. Проехали. Забыли. — И добавила: — И пойдём-ка уже в дом, а то ты совсем замёрзла. Как бы не пришлось тебе ещё граммов пятьсот вливать, чтобы вылечить от простуды.       Аида подбросила в камин дров и поставила поближе к огню кресло, заварила сбор Медведя — его, как и лавандовую подушечку, она взяла из квартиры. Забравшись в кресло с ногами, я сжалась под пледом в комочек. Огонь, притихший было, тут же радостно затрещал и жарко разгорелся, жадно набрасываясь на новое топливо. Не помешало бы ещё чуть-чуть шампанского «для сугреву», и достаточно было об этом подумать, чтобы Аида принесла новую бутылку.       — Но там ещё что-то есть, — потянулась я к предыдущей.       — Она слишком долго стояла открытой, уже выдохлась. Уже не то, — сказала Аида. — Лучше открыть свежую.       — Расточительство, — покачала я головой, вспомнив о цене. Мой внутренний скряга предпочёл бы допить остатки, пусть даже выдохшиеся.       Аида с улыбкой протянула мне бокал, наполненный из новой бутылки.       — Пусть это тебя не беспокоит, Алёнушка. Для тебя — всё только самое лучшее.       Шампанское и чай отлично согрели меня. Немалую роль в этом сыграл камин и взгляд Аиды, полный нежности и жарких отблесков пламени. Мои озябшие пальцы наполнялись теплом в тот же миг, когда их касались её губы.       И что же делать с новостью о том, что в моё генеалогическое древо затесался вампир? В первые мгновения холодящая волна смыла моё дыхание, захлестнула и обездвижила, но теперь я оживала и, как ни странно, ощущала себя ближе к Аиде. На пару процентов, может быть, но сам факт уменьшал ширину пропасти между нами. Пусть на два сантиметра, но хоть что-то.       Как можно радоваться, что сумрак имеет законные основания для «прописки» в тебе? Как можно воспринимать этот факт в таком свете? Видимо, можно, если в душе и сердце уже бесповоротно прописалась Аида. Если разница между нами стала хоть на крупицу меньше — уже хорошо.       От щемяще-нежной заботливости в её глазах хотелось обвиться вокруг неё кошкой и мурлыкать. Я позволила ей укутать меня в клетчатый кокон пледа и усадить к себе на колени.       — Алёнушка моя, радость моя, — приговаривала она, вороша пальцами мои волосы и целуя то в щёку, то в висок, то в лоб.       Поцелуи в губы слишком сильно заводили, а хотелось сейчас покоя и тихой нежности. В этом я с Аидой была согласна, и её взгляд подтвердил, что я верно истолковала её сдержанность.       — У тебя отлично получается, солнышко. Можешь считывать меня — сможешь и других. И людей, и вампиров. Вампиров — сложнее, они умеют ставить защиту, блокировать попытки их читать. А людей — очень просто. Они в большинстве своём беззащитны, мало кто умеет закрываться — единицы, может быть.       Я прижалась к Аиде, и она чмокнула меня в бровь.       Заснула я на удивление быстро, будто меня каким-то сонным зельем напоили — даже не почувствовала, как Аида отнесла и уложила меня в постель. Мне снился шелест дождя, сумрачный сад; как будто я лазаю в мокром малиннике и ищу Аиду, а её нигде нет... И такое тягучее, тоскливое чувство охватило меня, что солёный дождь в знак солидарности вымочил меня до нитки. Ещё я никак не могла согреться под одеялом, сжимаясь в комочек.