У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Про одну девочку. Борьба с ознобом и уголок для булочки. Десять кубиков и ласка лепестков. Детская любовь графа. Тренировка способностей и награда. Три процента.              И я проснулась — с мокрым лицом, уткнувшаяся в мокрую подушку. Небо затянул густой полог туч, по телу ползали мурашки озноба. Вторая половина постели пустовала, я даже не была уверена, что Аида спала тут.       На тумбочке я обнаружила записку:       «Алёнушка, я уехала в город. Вернусь примерно после обеда, до вечера постараюсь не задерживаться, но если всё-таки задержусь — не волнуйся. Дела сами себя не сделают, увы. Завтрак можешь соорудить себе сама из того, что найдёшь в холодильнике, а обед придёт готовить домработница. Ещё она пропылесосит и постирает. Если нужно постирать что-то твоё, отдашь ей. Твоих вещей из квартиры я не захватила, торопилась слишком, так что можешь на смену взять что-нибудь из моего, наши размеры не сильно отличаются. Целую тебя».       Неповоротливая и вялая, отягощённая разбитостью, я поплелась на кухню. Мне доводилось готовить здесь: помнится, это была запечённая рыба... Для Аиды-кисы с моими любимыми клыками. Теперь продукты из этого роскошного двухдверного холодильника ей были без надобности...       Глаза решили: «А почему бы не всплакнуть?» — и намокли.       Нос сказал: «Я не знаю, куда девать всё это, поэтому — вот вам», — и пришлось отрывать бумажное полотенце и освобождать его от «богатства».       Температура напомнила: «Я являюсь признаком воспалительного процесса в организме», — и дала о себе знать новой волной мурашек.       — Однажды одна девочка решила, что съездить в гости к вампирам — это круто, — пробормотала я гнусаво. — А вот что из всего этого получилось, в коротеньком рассказике не описать — целый роман выйдет.       Есть не особенно хотелось, аппетит вяло приподнял голову, но потом снова свернулся клубочком, как больной пёс. Обследуя кухонные шкафчики, я обнаружила приличный запас баночек с яблочно-апельсиновым повидлом. Аппетит-пёс нехотя заинтересовался им, поднял голову, принюхался и облизнулся. Но я не была уверена: не будет ли с моей стороны наглостью распечатать баночку?.. Впрочем, в шкафчике обнаружилась записка от заботливой Аиды:       «Алёнушка, это тоже тебе. Можешь смело угощаться. Открытую банку поставь в холодильник».       Глаза сказали: «Ну это же так трогательно!» — и опять намокли.       Нос проворчал: «Ну вот, снова-здорово... Давай сюда салфетку, я сегодня щедрый. Всем соплей за счёт заведения!»       — Одна девочка хотела позавтракать, но встала перед выбором: или есть, или дышать, — вздохнула я. — А может, делать это по очереди?       Повидло было восхитительным. Я сварила кофе, поджарила пару ломтиков ржаного хлеба и намазала их, ещё горячие, маслом. Сверху щедрым слоем — повидло. Оно вынималось из баночки кусочками, застывшее, как желе. Это был бы чудесный уютный завтрак, если бы не нос, хмурый сумрак туч за окном и одиночество. Невыносимо, до щемящей тоски в груди, хотелось разделить этот завтрак с Аидой. Пусть бы она не ела сама, просто посидела за компанию за столом — было бы в сто раз уютнее.       «Ой, всё!» — сказал нос.       До вчерашнего дня стояла довольно тёплая погода, и в отоплении не было надобности. Оно включалось в подвале, но я постеснялась спускаться и что-то трогать. Хотя Аида и повторяла, чтобы я чувствовала себя как дома, ощущала я себя всё-таки на правах гостьи. Я поддам жару, а платить по счёту придётся Аиде, поэтому хозяйничать я не решалась. Вчерашний погожий денёк вспоминался, как волшебный сон; похоже, это был последний день бабьего лета... А сегодня — темно, серо, холодно, да ещё и дождь принялся накрапывать. Сад дышал промозглой сыростью, и я не высовывала туда своего простуженного носа, хотя там, как мне казалось, ещё кое-где должны были висеть ягодки ремонтантной малины. Грелась я только чаем, который заваривала без конца, да ещё камин кое-как удалось растопить.       — Одна девочка хотела погреться, но руки сказали: «А что, это тоже неплохое место, почему бы из него не расти?» — И я, закутавшись в плед, съёжилась в кресле.       «Слу-у-у-ушайте! — осенило вдруг голову. — А не жахнуть ли нам кой-чего покрепче чая? Для сугреву».       Стучащие зубы сказали: «Идея — супер. Клац-клац-клац».       А ноги вдруг поджались озябшим крендельком: «Сама иди, нам холодно, мы не хотим вылезать из одеялка».       — Но как я без вас-то пойду? — удивилась я.       «На руках», — ответили ноги.       — Если одеялко не пускает, зачем с ним расставаться, правильно? — И я, завернувшись в плед, обследовала домашний бар. Шампанское — это хорошо, но если его открыть, то и выпить надо всю бутылку как можно скорее, поэтому мой выбор пал на клюквенную настойку. Отличная штука... Хорошо зашла, несмотря на высокую крепость, но из-за этого же свойства я ограничилась двумя стопками.       Ноги обрадовались: «О, отопление добавили, что ли?»       А печень проворчала: «Алкогольдегидрогеназу сегодня не подвозили».       — В смысле — не подвозили?! — испугалась я.       «Шучу», — мрачно хмыкнула печень и заработала.       Из расслабленной дрёмы после настоечки меня выдернул дверной звонок — зверски и нещадно. Ледяные молнии дрожи полыхнули по телу, сердце испуганно трепыхнулось, с губ сорвалось кое-что непечатное.       Это оказалась домработница. Встряхивая уже закрытый зонтик, она с вежливой улыбкой сказала:       — Здравствуйте.       В короткую прошлую встречу я к ней не особенно присматривалась, а сейчас поняла, что, назвав её девушкой, я ей сильно польстила. Фигура у неё была и впрямь девичья, стройная, но лицо, руки и шея выдавали возраст — лет сорок пять, не меньше.       Я впустила её и повернула было назад, к креслу, но учтивости ради решила переброситься с ней несколькими словами.       — Прошу прощения, не запомнила ваше имя...       — Лия, — подсказала та.       — Очень приятно, я — Алёна, — представилась я. — Ничего, если я тут подремлю? Мне немного нездоровится.       — Конечно, конечно, — сказала Лия. — Отдыхайте, я не буду вас тревожить. Где-то через пару часиков мне нужно будет пропылесосить в гостиной, так что, если вас не затруднит, не могли бы вы перейти в спальню? Разумеется, не сейчас — потом. Там и отдыхать будет удобнее...       — Без проблем. Договорились. — И я свернулась в кресле, закутавшись в плед. Потом высунула-таки руку и плеснула себе ещё настойки — половину стопки.       Стало неловко: можно было подумать, что нездоровье моё связано именно с проделками красного клюквенного змия... Кстати, а это моя мысль, или я считала её с Лии? Похоже, это она меня за пьянчугу приняла. Я открыла было рот, чтобы объяснить, что таким образом всего лишь боролась с ознобом, но поняла: что бы я ни сказала, это прозвучит слабо, жалко и неубедительно. Бесполезно. Ладно, к чёрту... Рот закрылся для слов и открылся для тридцати граммов настойки.       Неприглядность ситуации меня ещё некоторое время угнетала, но потом стало всё равно. Какая разница, что она обо мне думает? Впрочем, мой организм сам восстановил мою репутацию, подмоченную настойкой: «Апчхи!» — выдал нос. И ещё раз сорок, как из пулемёта, а моя грудь зашлась в надсадном кашле. Лия даже пришла из кухни:       — Вы простужены? Давайте, я вам чайку с малиной заварю.       — Ну, если это не отвлечёт вас от работы... — неуверенно согласилась я.       — Ничего, это её часть. А малинка, кстати, свеженькая, прямо из сада!       Вот и нашёлся специальный человек, который мог выйти в сырой, холодный сад и собрать там остатки малины. Брр... Я даже посочувствовала Лие. Впрочем, её, кажется, погода не удручала. Надев плащ-дождевик и резиновые сапоги, она вышла в «открытый космос», а вскоре вернулась с литровым контейнером-ведёрком, полным прекрасных крупных ягод вытянутой формы.       Малиновый чай был приятен. Заваривая его, Лия бросила туда мелиссы и смородинового листа. После него я всё-таки перешла в спальню и завернулась в одеяло. Добавилась сдавливающая виски головная боль, и я сжалась несчастным комочком.       В четыре часа Лия закончила все дела и собралась уходить. Аида обещала вернуться «примерно после обеда», но этот временной отрезок — понятие весьма растяжимое. И он тянулся — пока без Аиды, грустно, хмуро, в сопливой осенней зябкости. Не было сил пойти и посмотреть, что там приготовила Лия... Однако с кухни тянуло вкусным запахом, и пёс-аппетит радостно залаял, капая слюной. Котлеты по-киевски, нежнейшее картофельное пюре, овощной салат с красным болгарским перцем, лазанья, а на десерт — булочки с корицей, посыпанные белоснежной сахарной пудрой. Аппетит из пса мигом вырос до огромного волка-оборотня и набросился на котлеты с восхитительным пюре и салатом, отведал и кусочек лазаньи, а когда места уже не осталось...       «Ну ладно, найдётся ещё один уголок для булочки», — сказал желудок.       Ну как же для неё, такой свежей, домашней, очаровывающей сладким ароматом, не могло найтись уголка? И, разумеется, повидло для полного счастья. Оборотень во мне сыто урчал и искал свою лежанку — для переваривания.       — Ох... — И я вместе с осоловевшим оборотнем внутри упала на кровать. Пузо у этого зверя превратилось в шарик, как у волка из мультика. Голосом Джигарханяна он сказал: «Щас спою!»       Дождь разошёлся. Под его мерный стук я провалилась в тягучую, как патока, дрёму. Вывело меня из неё знакомое ощущение присутствия Аиды, струями бодрящего ветра обласкав моё тело и звякнув по нервам, как по струнам арфы. Аида возвращалась, неся на себе шлейф дождливого сумрака и холодный аромат туалетной воды. Она ещё не вошла в комнату, а волна её присутствия катилась впереди, сосредоточенная на мне незримым прожектором взгляда. Я нежилась в нём, как в солнечном луче, а как только услышала шаги — села в постели. Мне стало немного стыдно: Аида разгребала дела, работала, а я тупо протюленила весь день... Наслаждалась своей простудой, клюквенной настойкой, малиновым чаем и возмутительно прекрасным обедом.       Аида показалась в дверях — в коротком чёрном двубортном пальто и чёрном брючном костюме, с букетом роскошных роз. И уже с короткой стрижкой — той самой, которая меня так возмутила, когда её сделала Аиде Эрика. Верхние пряди, пушистые, как густой и роскошный мех, шелковисто мерцали. У меня приятно ёкнуло внутри, когда я скользнула ладонью на её затылок. Там был не ёжик — щетина. Другой рукой я прижимала к себе розы — прекрасные, торжественные, царственно-багряные. Аида потянулась ко мне губами, но я отвернулась смущённо.       — Не хочу целоваться с сопливым носом...       Аида покачала головой.       — Заболела-таки... То-то я сегодня весь день чувствую: что-то не так с тобой. Так, ладно. — Она скинула пальто, бросила его на диванчик-кушетку в углу, сунула руки в карманы брюк, прошлась от окна до кровати и обратно. — Солнышко, мне нужно слетать к отцу, посоветоваться насчёт твоей крови... Возможно, он даже с точностью до поколения определить сможет, где в твоём родовом древе вампир. Я улетаю завтра в пять утра, перед этим нам надо будет взять у тебя кровь из вены. Кубиков десять хватит. Я планировала сразу перед вылетом взять, чтобы посвежее была, но, похоже, планы изменились из-за хвори твоей. Возьмём сейчас, поставим в холодильник. А после придётся тебе всё-таки ещё разок мою кровь перелить. Простуду уже через пару часов как ветром сдует.       Я поёжилась, вспоминая. Пакетик с красной жидкостью, огонь по жилам, бред про крылатого рыцаря... Аида, присев рядом, нежно скользнула пальцами по моей щеке, приподняла лицо за подбородок.       — Да, маленький, придётся снова чуть-чуть потерпеть неприятные ощущения. Зато потом будешь как новенькая. Пол-литра, пожалуй, не надо, двухсот граммов хватит.       — А может, я... того? Сама отлежусь? — неуверенно предложила я.       Аида серьёзно покачала головой.       — Нет, Алёнушка, я не смогу улететь, оставив тебя тут больную. А если ты всерьёз расхвораешься? Ты что-то подозрительно быстро расклеилась после первого переливания... Но, видно, всё пошло на восстановление повреждений, а они были тяжёлые. Что же с тобой, золотце ты моё? — Аида, взяв моё лицо в свои ладони, заглянула в глаза. — Может, стресс опять... Плюс охлаждение.       Она винила себя: напугала меня, оцарапав клыками. Огорчилась, брови нахмурились, под ними пролегли печальные тени, в которых поблёскивала вампирская ртуть глаз. Сгусток нежности в груди содрогнулся, и я обняла её.       — Аида, всё хорошо... Я тебя ни в чём не виню, и ты не казнись. Я тебя люблю.       — Зайка... — Она вздохнула, обнимая в ответ.       Сначала она взяла у меня десять кубиков, потом закатала свой рукав. Всё необходимое для забора крови у неё было; я отвернулась, стараясь не смотреть, как наполнялся мягкий контейнер объёмом около стакана.       — Моей крови не нужна никакая дополнительная обработка, можно сразу тебе переливать. Ты обедала?       — Да, — ответила я. — И плотно...       — Если плотно, может немного тошнить, — предупредила Аида. — Натощак бы надо. Ну ладно, что поделать... Ложись, солнышко. Всё будет хорошо. Я рядом.       Я сморщилась: игла вонзилась.       — А долго будет длиться этот... приход? — хмыкнула я.       — В этот раз меньше переливаем, так что побыстрее всё пройдёт. Думаю, к полуночи уже отмучаешься и уснёшь. Я тебя будить не буду, поеду.       — А когда ты вернёшься?       — Надолго я у отца задерживаться не планирую, так что дня три-четыре всё это займёт. Может, неделю — максимум. Я договорилась и всё оплатила, тебе будет доставлять еду курьер. Лия пару раз придёт убраться и постирать. Ну, а если тебе понадобится в город, вызывай такси. Есть тут автобусная остановка, но до неё километра полтора топать. И автобусы редко ходят.       Огонь по жилам уже струился, разбегаясь по всему телу ручейками, но комната пока оставалась комнатой, розы — розами, Аида — Аидой.       — Пока нормально, — отметила я.       Потом я на минутку прикрыла глаза, а когда открыла, надо мной висел в воздухе тёмный рыцарь — как отражение в зеркальном потолке. Вокруг него струились и покачивались, заполняя собой всю комнату, нефтяные складки его плаща. Он был прекрасен — с холодным и красивым, бледным лицом и — почему-то с причёской «под Кельца». Череп украшала татуировка в виде двух воинственных узоров в стиле «трайбл» по бокам. Я протянула руку вверх, рыцарь протянул свою ко мне, пальцы соединились точно — будто зеркальное отражение. А чёрные струящиеся складки заполнялись танцующими лепестками роз. Круглые и красные, они походили на огромные эритроциты. Ну да, понятно, откуда образ: кровь сейчас лилась в меня. Мне хотелось переплестись с рыцарем, и моё желание тут же исполнилось: тело оторвалось от постели и взлетело. По мере подъёма с него слетала одежда, и к кожаным доспехам рыцаря я прижалась уже нагой. Был соблазн потрогать его череп, и я скользнула ладонью... Тёплый и гладкий. Лепестки щекотали, шёлковая живая тьма плаща обнимала и поддерживала. Моя рука обняла рыцаря, ощутив вдоль спины крупные чешуйки, похожие на позвонки. У его глаз не было радужек и зрачков, они полностью светились зелёным огнём.       Я скользила щекой по его щеке, его дыхание грело мои губы.       — Я не так сильно горю, как в прошлый раз, — сказала я. — Тогда вообще адский огонь был.       — Ещё будет, милая, — вздохнул рыцарь. — Я попробую взять себе большую часть.       — Не надо, — прильнула я к нему. — Болею я, а мучиться тебе... Это неправильно.       — Только так и правильно, — сказал он, накрывая мой рот поцелуем.       И у него, и у меня рот был полон лепестков роз — горячих, влажных, как язычки. Они щекотали и ласкали, и это была такая улётная сладость, что и в словах не выразить. Эти же лепестки-язычки ласкали всё тело, пробираясь вниз по животу. И вот они уже там — пляшут, безумствуют, трепещут.       — Почему такого не было в прошлый раз? — прошептала я. — Было бы гораздо приятнее... Если это и глюки, то они мне нравятся.       Увы, рыцарь оказался прав: адское пламя всё-таки начало меня поджаривать. В него трансформировались лепестки, из ласкающих язычков став языками огня.       — М-м-м... — стонала я. — Аида... началось...       — Знаю, зайка, — проговорил рыцарь. — Потерпи, я с тобой. Осталось чуть-чуть.       Ему тоже приходилось терпеть. Если бы не он, я бы, наверно, уже с ума сошла от боли.       — Ох, Аида... ну зачем тебе это...       Нефтяные складки его плаща немного охлаждали моё обугливающееся тело.       — Потому что ты — моя маленькая хрупкая девочка, цветочек тоненький. Беречь тебя — мой долг.       — Ты ничего не должна...       — Должна. С тех пор, как поняла, что моё сердце в твоей душе — как росинка в чашечке цветка. Оно не иссохнет там, лепестки его сберегут.       Этот образ росинки охлаждал. Я устремилась в него, как в средоточие покоя и блаженства, и мне показалось, что мучения отступали, адский жар не чувствовался. Неужели Аида взяла себе всё?! Но тогда как больно должно быть ей!       — Аида, Аида! — затормошила я рыцаря. — Не бери себе всё, оставь мне!       Она глухо застонала — она, моя родная Аида. Лечила меня своей кровью и брала себе мою боль.       — Я выдержу, детка, не бойся за меня.       На моих ладонях было множество охлаждающих капель росы. Они легли на щёки рыцаря.       — Аида, а ты помнишь, что Тьерри любил графа? Он был маленьким слугой в его доме. Граф любил с ним играть... И любил его целовать. А когда их застукали за этим занятием, Тьерри прогнали из дома. Граф вырос и забыл свою детскую любовь. Забыл седого мальчика. Полюбил свою Луизу-Эмилию. А Тьерри его не забыл.       На моё лицо падали тёплые слёзы, пальцы рыцаря скользили по щекам, ласкали пряди волос.       — Что же он наделал, этот граф... Зачем же он забыл? — Зелёный огонь спрятался под сомкнутыми веками, пробиваясь сквозь две тоненькие щели. — Как он мог? А Луизу-Эмилию он любил больше как сестру, чем как невесту. Да, горячо и нежно, но — как сестру... И теперь она действительно его сестра. Он подпитывал в себе романтические чувства всеми этими стихами, потому что так ему предписывалось. Это было красиво, благородно, возвышенно, граф любил красоту в чувствах. «Как в чашечке цветка...» А лепестки — белые, как волосы Тьерри. — Веки разомкнулись, зелёный огонь вспыхнул ласково. — Можно графу снова поцеловать своего седого друга?       И огонь, терзавший нас, стал лепестками роз. Уже не было боли и жара, только их щекочущая ласка. Ласка поцелуя. Рыцарь, доспехи — это граф, вот откуда образ. Он лежит на поле боя и смотрит мёртвыми глазами в небо. Смерть — болезненный момент, я плачу над ним, простираюсь над графом призраком, сгустком белого тумана. Седого. Оплакиваю, потому что тот умер, не вспомнив своей любви ко мне. Наших поцелуев в цветущих кустах — запретных, оттого ещё более сладких. Вот Тьерри идёт по дорожке сада с кувшином воды от колодца, а из кустов высовывается рука и затаскивает внутрь. Кувшин разбивается, Тьерри плачет: «Меня накажут». А юный граф говорит: «Не плачь, я не дам им тебя наказать, скажу, что это я тебя толкнул и разбил кувшин». И целует. И слёзы седого мальчика высыхают. Граф сдержал слово, встал на его защиту, когда его хотели сечь на кухне розгами.       Розги были розгами, а розы стали розами — целыми, не распотрошёнными на лепестки. Они стояли в вазе на тумбочке у кровати. Локтевой сгиб заклеен пластырем, Аиды уже нет. Улетела...       Я приподнялась на локте. Ни насморка, ни кашля, только лёгкая слабость. Что это было? Стресс от переливания крови Аиды дал новый виток воспоминаний? Глубоко, однако, мы копнули... Теперь всё стало намного яснее. Но горше и пронзительнее.       На тумбочке рядом с розами лежала моя потерянная сумочка, а на ней — паспорт. И записка:       «Алёнушка, я нашла это в своей дорожной сумке, когда собиралась. Ты его, наверно, обыскалась. Прости, глупо получилось».       И всё? Ни слова больше? Мне не верилось, и я открыла сумочку. Бинго! Там — в потайном кармашке, сразу и не найдёшь — был свёрнутый листочек. Но я знала, что он именно там.       «Это тренировка твоих способностей, радость моя. Если ты это нашла, ты молодец».       Что, опять всё? Да не может такого быть! Я озиралась, ища не глазами, но внутренним чувством-компасом, указывавшим на следы Аиды. Меня потянуло к бельевому ящику. В кармане спортивных брюк нашлась ещё одна свёрнутая бумажка.       «Да ты просто мега-крутая, детка! Найдёшь ещё одну записку — получишь награду».       Я слушала свой внутренний компас, а сгусток симфонии нежно звенел в груди и улыбался, следя за мной. На высоком шкафу, в коробке из-под обуви, похороненная под кучей мелкого барахла, обнаружилась записка.       «Я люблю тебя, солнышко. Целую твоё сердечко — оно внутри меня».       А ещё среди барахла оказался чёрный бархатный футлярчик — явно ювелирный. Симфония в груди торжествующе трубила и накрывала жаркой, светлой волной. В футляре была золотая цепочка с подвеской в виде контура сердца с завитушкой внутри. К сердцу крепился цветочек с четырьмя лепестками из ослепительных, радужно-переливчатых камушков. Бриллианты? Сердечко стукнуло под моей ладонью: «Да».       — И я тебя люблю, Аида. — С улыбкой закрыв глаза, я нежно прижала футляр к груди. Поющий сгусток внутри я обнимала сердцем.       Но я знала, что есть ещё постскриптум. Вынув подложку, на которой покоилась цепочка, я снова нашла свёрнутую бумажку.       «Милая, когда я вернусь, у меня будет к тебе один серьёзный вопрос. Будь готова. Целую». И подпись-вензель «АВЭ» — Аида Вангелиди-Эльенн.       — И какой же, интересно, вопрос? — И я плюхнулась на кровать с мечтательно-нежным вздохом, утопая взглядом в бархатистых розовых бутонах.       Цепочку я разложила на простыне, полюбовалась сверкающими камнями, а потом надела. Радиаторы работали хорошо, в доме было тепло. Спустившись в подвал, я с улыбкой нашла ещё одну записку с инструкцией, как включать отопление.       «Надо было включить и не мёрзнуть, солнышко».       Моя заботливая Аида. Самая лучшая на свете.       От простуды не осталось и следа. Мне нужна была большая кружка чая, хлеб с маслом и повидло, а вечером — камин и шампанское. Всё это я осуществила без помех; днём была небольшая прогулка к озеру, потому что выглянуло солнце, хотя и не слишком потеплело. Мой новый плащ, видимо, был испорчен при наезде на меня машины — не успела и поносить толком... В гардеробе Аиды я подобрала себе серое пальто-тренч; я заметила, что она любила такой строгий элегантный стиль, когда не носила охотничью экипировку.       Потянулись дни ожидания. Утром, около десяти, приезжал фургончик службы доставки еды; я гуляла, дышала осенней свежестью и смотрела в озёрную даль, иногда пила чай на веранде. Читала, смотрела телевизор, сидела у камина и пила шампанское. Один раз я съездила в город, но такси вызывать не стала — дошла пешком до остановки автобуса и таки дождалась его. Купила краску для волос, зашла в квартиру, собрала кое-что из своих немногих вещей. Чтобы случайно не напачкать в доме Аиды, покрасилась — прощай, седина, зачем тебя лелеять? Погуляла в парке, съела мороженое и тут же, спохватившись, купила в забегаловке горячий чай — на всякий случай. Снова лечиться от простуды мне не очень хотелось.       У меня вертелось в голове слово «квартерон». Майн Рид? Что-то из этой оперы... Что же там с этими процентами вампирской крови? Всемогущий интернет услужливо подсказал мне эти расистские термины: квартерон — двадцать пять процентов «цветной» крови, окторон — двенадцать с половиной процентов, седецимион — шесть целых двадцать пять сотых, тригинтадуон — три и сто двадцать пять тысячных. У Аиды — пятьдесят; она, выходит, «мулатка» по этой терминологии. Забавно... В нашем случае, конечно — без терминов, только соотношение человеческой и вампирской крови, да и «высшей» расой по отношению к людям себя считали как раз вампиры. Они стояли выше в пищевой цепочке, были сильнее — почему бы им не считать себя таковыми?       Отдыхать и бездельничать уже надоело, хотелось какой-то полезной деятельности, и я от нечего делать принялась за уборку: вытирала пыль, мыла полы и думала, что на такую работу, какая у меня была раньше, я больше не хочу. Ни за что туда не вернусь, даже если предложат в пять раз больше денег! От одной мысли о ней с души воротило. Мне хотелось какое-нибудь своё дело, да вот только непросто это. Но — что именно? Ну, к примеру, изготовление сидра. Старинную технологию я знала, в современной можно разобраться. А можно старинный рецепт чуть-чуть адаптировать и сделать своей «фишкой» — мол, как шестьсот лет назад делали, так и сейчас. Ну и что ж, что Тьерри умер в чане с соком. Это когда было-то? Как сон уже. Сейчас мне в большей степени думалось с досадой: эх, блин, целую партию сидра испортил тушкой своей дохлой. Столько продукта могло выйти! Убыток... Да и сам чан, наверно, после жмурика в нём — тоже на выброс. Хотя шут их знает, этих преподобных братьев. Может, помыли, да и дальше в дело... Брр, я бы побрезговала. Такие вот приземлённые, чисто деловые мысли, а смерть, призраки всякие — сантименты, лирика. Во мне говорил мастер-сидродел, хозяин. Вернее, теперь уже — хозяйка. Гуляя по городу, я, кстати, выпила бутылочку сидра. Нет, не то. Чего-то ему не хватало... Поверите ли, но я помнила тот, оригинальный вкус нашего монастырского сидра. Нет, нынешний ему и в подмётки не годился.       Но чтобы возродить именно тот сидр, нужны точно такие же яблоки, а тех сортов уже, разумеется, и в помине нет. Только, быть может, приблизительно похожие. Казалось бы, яблоки — они и в Африке яблоки, какая разница? Но ведь нет — есть оттенки вкуса, аромата, тончайшие нюансы, которые уловит только знаток и ценитель. Но самое главное в том сидре — конечно, Горькая Аннетта. Именно она придавала ему ту неповторимую нотку. Но где же её, Аннетту, теперь взять? Столько веков прошло...       Обещанные «три-четыре дня» между тем уже превратились в пять, но если бы что-нибудь случилось — что-то плохое — я бы почувствовала. Просто Аиде потребовалось больше времени, что ж теперь поделать. Оставалось только ждать.       И я дождалась. Вечером шестого дня, когда я раздумывала над вопросом «посмотреть ли ещё одну серию или уже лечь спать?» (да, я коротала время за сериалами в том числе, параллельно в фоновом режиме обмозговывая идею о сидре), во дворе хлопнула дверца машины, и я ощутила присутствие Аиды. Оно, живое и мыслящее, тут же ответило на моё ментальное прикосновение страстным и пронизывающим взглядом. Аида ещё не успела открыть дверь дома, а симфония в моей груди ласково, приветственно пела. Улыбка сама раскрывалась, выпуская росток из сердца: Аида здесь, она спешила ко мне! Долой одеяло, долой сериалы под винцо с сыром! Расслабленность тут же сменилась собранностью и взволнованной готовностью к встрече, меня подбросила пружинка радости.       Я спускалась по лестнице, а она поднималась мне навстречу, и в её глазах замерцал прохладный отблеск тех насыщенных сумраком мест, в которых она побывала. Её волосы заметно отросли, но мне нравилось и так.       — Привет, Аида, — улыбнулась я, протягивая к ней руки. — Наконец-то!       Проливной дождь струился по окнам, и плечи пиджака Аиды успели промокнуть, пока она шла от машины к крыльцу. Она остановилась парой ступенек ниже и прильнула поцелуем к каждой моей руке, а потом встретились и губы — глубоко, основательно, душевно. Это был один из тех долгих поцелуев, которые неизменно и неотвратимо поджигали фитиль нашей страсти — после них очень сложно удержаться от дальнейшего. Но эти шесть дней показались мне годами, и я выразила это в своих объятиях. Подхватив меня на руки прямо на лестнице и не сводя с меня сверкающего взгляда, Аида понесла меня наверх — назад в комнату, откуда я спускалась.       Там она поставила меня на ноги и загадочно молчала несколько мгновений.       — Что за драматическая пауза? — не выдержав, засмеялась я нервно. — Аида, ты или говори что-то, или...       — Или что? — двинула она бровью.       — Я применю пытки, — прошипела я и повисла на её шее.       Она с грудным смешком обхватила меня и закружила, а её губы покрывали моё лицо быстрыми поцелуями. Встреча — как будто Аида, по меньшей мере, с войны вернулась. Но что я могла с собой поделать? Как можно было, видя Аиду, не обнимать её? Как можно было не смеяться радостно, ощущая, как в груди что-то светлое и тёплое как бы говорит моему сердцу: «Я люблю тебя!»? Не словами говорит — мощным, ласкающим потоком симфонической нежности. Как можно было не смыкать объятия судорожно и крепко, ощущая её внутри себя? Часть её души в своей душе, как росинка в цветке?       — Я соскучилась, — прошептала я в сантиметре от её губ.       Они, конечно, немедленно прильнули — жарко и искренне. Мы не могли оторваться друг от друга: то смеялись и кружились в объятиях, то ненасытно целовались. Я была так ослеплена солнечной радостью, что почти не видела её клыков, открывавшихся при смехе; ну и что ж, что клыки? Они — мои любимые, захочу — пощекочу их в поцелуе, а она, как бы нарочно желая меня в шутку попугать, зацепит ими мои зубы, вопьётся натиском нежности...       — Так, погоди, у тебя есть что сказать, верно? — Тяжело, возбуждённо дыша, я ерошила её волосы и сладко обмирая от силы её объятий. — Давай, выкладывай, пока мы не завелись до предела...       — К чёрту! — прорычала Аида, лаская меня раскалённым взглядом. — Меня уже не остановить!       Снова поцелуй — жадный, голодный. Мелькнула мысль: сытая ли она? Совсем крошечная мыслишка, пролетевшая метеором, но Аида ответила хрипловато, страстно, серьёзно и нежно сквозь бурю дыхания:       — Всё хорошо, Алёнка.       Мои объятия без слов говорили: «Я верю тебе. Я ценю это». Она, улавливая, рычала от нежности и обнимала ещё крепче. Один поцелуй перетекал в следующий. Нет, она права: останавливать это — просто безумие и грех. Какой бы важный разговор ни был — к чёрту. Тиская меня, Аида выдавила из меня писк и смех, схватила на руки и потащила в спальню, на широкую кровать. Она и сама смеялась, порыкивая. Отголоски её рыка мощно дрожали во мне, рок-баллада сменилась страстным гроулом; да один её голос был способен довести меня до оргазма! Она орудовала им во мне, то разрывая на куски, то собирая воедино. Он то покорял меня, нежно придавливая сверху тёплой тяжестью, то подхлёстывал и заставлял бросаться в «бой».       «Битва» закончилась полным взаимным наслаждением, разбросанной по полу одеждой и тихим мурлыканьем Аиды, щурившей глаза изумрудными щёлочками. Я гладила и чесала, а она жмурилась в блаженной улыбке.       — Кто моя киса? Кто моя родная киса? — приговаривала я.       И прочие нежные глупости, повторять которые на серьёзных страницах книги было бы, наверно, неуместно. Они — не для книг, а только для двоих.       Аида расслабленно растянулась на постели, и я любовалась её красивым и сильным телом. Шагая пальцами по изгибу её бедра, выше — по талии, по груди, по плечу, я ахнула: она молниеносным кошачьим броском поймала мою руку.       — Попалась, — мурлыкнула она.       Попалась ещё как — не вырваться.       — Всё, не отдам, — сказала Аида и защекотала мою руку поцелуями.       Она притянула меня к себе, сгребла в уютные объятия и зарылась носом в мои волосы. Начинать разговор не хотелось — хотелось лениво нежиться. Но он был неизбежен, и на его пороге мне что-то становилось зябко. Аида почувствовала.       — Ну, ну, солнышко... — Она тихонько, ободряюще чмокнула меня в линию роста волос. — Ничего особо страшного ты не услышишь, не надо так напрягаться.       — Говори уже! — ущипнула я её.       — Ау! — возмущённо рявкнула Аида. И отомстила мне шлепком по заду.       Началась нежно-дурашливая возня, которая грозила перетечь в новый виток страсти, но Аида решительно придавила меня к постели, надёжно зафиксировала и чмокнула в уголок рта.       — В общем, отец подтверждает мои предположения. Исследование твоего генома показало, что вампирской крови в тебе три процента. Три с сотыми. То есть, вампир — твой пра-пра-прародитель. Поколение с ещё меньшим содержанием вампирской крови, чем у тебя, уже практически не будет отличаться от обычных людей. Забавно, но была возможность выявить это ещё раньше... Помнишь, ты сдавала кровь, беспокоясь, не наградил ли тебя твой бывший какими-нибудь нехорошими болячками? Но тогда не стояло такой задачи — искали только вирусы и прочую дрянь, а полный анализ твоего генома не делался. Кстати, — добавила Аида, — я попросила повторить анализ на ВИЧ. Можешь расслабиться: признаков присутствия у тебя вируса по-прежнему нет.       Со всеми этими приключениями и насыщенными переживаниями я уже как-то и забыла про этот злосчастный анализ... Заботливая Аида! Я в остром порыве тёплой благодарности прильнула к ней и уютно свернулась в её объятиях. А что касается трёх процентов вампирского наследия... Не то чтобы я надеялась, что лорд Эльенн опровергнет догадку Аиды — нет, я уже почти свыклась и даже чувствовала некое странное удовлетворение от своей общности с ней. Я вспомнила родителей: оба они долгожительством не отличались. Отец погиб от несчастного случая на производстве, а маму его смерть подкосила, и она «сгорела» от рака за полтора года. Особых способностей я за отцом не замечала, хотя... Мама рассказывала, что он угадывал её мысли — этим и зацепил. В детстве я думала, что она шутит, но потом, уже в сознательном возрасте, мне и самой иногда так казалось — будто было в нём что-то «этакое», хотя, может быть, и не настолько ярко выраженное. Наверно, по отцовской линии мне и досталось это. А мама... Болеют ли раком те, в чьих жилах течёт такая кровь?       — Их сопротивляемость болезням выше, чем у обычных людей, — сказала Аида. — Но это не значит, что они бессмертны, вовсе нет. Чем сильнее разбавлена вампирская кровь, тем ближе её носитель к обычному человеку, тем он уязвимее. Насильственную смерть, как ты верно вспомнила, тоже никто не отменял.       А если копнуть глубже... Отца воспитывал отчим, давший ему свою фамилию, а его биологический родитель попал в места лишения свободы, и после этого его следы потерялись. Это случилось, когда отцу было всего два года, и он о нём почти ничего не знал, а я — и того меньше. Я не знала, пытался ли кто-то из родных разыскать моего родного деда; по чьим-то обрывочным словам мне помнилось, что как будто пытались, но безуспешно. Там то ли документы потеряли, то ли архив сгорел — что-то в этом роде. Словом, отследить мою родословную представлялось крайне затруднительным.       Мне пришла в голову мысль:       — А интересно, этот мой предок-вампир ещё жив?       — Вполне может быть, — сказала Аида. — Если, конечно, он не убит охотниками. Отец — единственный среди глав кланов, кто серьёзно занимается наукой. Он создал генетическую базу данных нашего клана, а также относящихся к нему дампиров и людей с меньшими примесями вампирской крови. Они все на учёте. Сравнение по этой базе показало, что никто из наших к твоей родословной не имеет отношения... У других кланов таких баз данных нет, хотя учёт смешанного потомства они тоже стараются вести, но не так скрупулёзно. В области их внимания находятся прежде всего дампиры, а также потомки с одной четвёртой, восьмой и шестнадцатой частью вампирской крови, а дальнейшие поколения не представляют для них интереса, и они их практически не отслеживают. А отец старается отследить и учесть всех смешанных потомков вплоть до одной тридцать второй, как у тебя, и даже шестьдесят четвёртой части — то есть, до седьмого поколения. Так что, видимо, это кто-то из других кланов приложил руку к твоему созданию... Ну, то есть, не руку, а... — Аида засмеялась. И продолжила уже серьёзнее: — Но есть ещё один способ найти своих родичей. Это называется «зов крови». Изначально этот механизм предназначен для призыва членов своей семьи на помощь, нечто вроде сигнала SOS. Родственники друг друга чувствуют, причём чем они ближе — тем сильнее слышен зов. При таком дальнем родстве он уже значительно ослаблен, но, в принципе, может сработать. Вот только я бы не советовала тебе пытаться знакомиться с твоим предком, зайка. — Аида нежно прижала пальцем мой нос, но её глаза оставались серьёзными.       — Почему же? — полюбопытствовала я.       — Это может быть небезопасно для тебя, — сказала Аида. — Кто его знает, вампира этого... Даже если он и жив, он может совсем не испытывать к тебе родственных чувств.       Неприятный холодок разлился внутри, и я прошептала:       — Ты хочешь сказать, что он может попытаться... пообедать мной при встрече?       — Не исключено, — со стальным блеском в глазах ответила Аида. В этом блеске холодно мерцало её охотничье прошлое. — Хотя — не обязательно. Просто мы не знаем, какой он. И что для него значат такие родственные узы. И значат ли вообще.       — Для вампиров нормально, что ли, жрать своих родственников, пусть и дальних? — уже ощущая озноб неприязни к этому своему родичу, пробормотала я.       В прищуре глаз Аиды проступила улыбка, пальцы играли прядями моих волос.       — Я не пытаюсь тебя запугать, малыш. Просто говорю как есть. Вампиры — они разные, как и люди. И среди людей бывают сволочи и отморозки, и среди вампиров. За наш клан я ещё могу поручиться, но вот за все остальные — уже нет. И ради твоей безопасности я бы не рекомендовала тебе пытаться его звать. Он может прийти, когда, допустим, меня не будет рядом — и кто тебя защитит? Впрочем, защитить тебя в моё отсутствие мог бы, скажем, официальный статус... Статус моей леди. Добиться этого непросто, но попытаться можно. В том плане, что твоё положение станет не таким уязвимым и более надёжным. Если ты леди — ты неприкосновенна для всех.       Всё во мне мощно, сладко и нежно ёкнуло, и я резко села в постели, уставившись на Аиду.       — Ты хочешь сказать... ты...       Аида сначала приподнялась на локте, на первый взгляд, непроницаемо-спокойная, но из уголков её глаз выпускала лучики улыбка — ласково щекочущие моё сердце лучики.       — Вообще-то, я хотела сделать это в более торжественной обстановке, но раз уж так получилось... — Она спустила руку с кровати, достала из кармана брошенного на пол пиджака ещё один ювелирный футлярчик.       В нём сверкал золотой перстень с крупным чёрным сапфиром в обрамлении мелких бриллиантов. Большой камень представлял собой брюшко паука, а его лапки изящно охватывали перстень. Располагался паук на перстне по диагонали. Заворожённая его мистическим блеском, я несколько мгновений не могла говорить.       — Это старинный перстень, принадлежащий Дому Эльеннов, — сказала Аида. — Тот, кто его носит, находится под его защитой. Отец отдал его мне, чтобы я могла подарить его тебе... С его стороны это серьёзный шаг к признанию тебя. Так вот... — Аида вскинула подбородок, её глаза замерцали, став похожими на этот сапфир. — В связи с этим, вот серьёзный вопрос, к которому я просила тебя быть готовой: согласна ли ты стать моей леди?       Я слукавлю, если скажу, что вопрос оказался для меня неожиданностью. Среди всех предположений, крутившихся в моей голове все эти дни, он тоже был: на него намекнула цепочка с подвеской-сердечком. Но одно дело — предположение, призрачное, бесплотное, висящее в «мире идей», и совсем другое — реально звучащие слова, рокочущие балладой и обнимающие моё сердце. Мерцающие в ночной глубине глаз Аиды, согретые теплом её руки. И солёной тёплой влагой моих слёз, покатившихся по щекам.       Я ещё ничего не сказала, но Аида уже читала мой ответ, и он отражался в её взгляде жаркими, ласковыми огоньками — искорками-детками от пламени камина. Её пальцы бережно вытирали мне щёки.       — Иди ко мне.       Я снова очутилась в её объятиях. Перстень прохладно скользнул мне на палец, и я ощутила волну лёгкого холодка по телу. Мне сразу стало зябко, будто отопление в доме снизили до минимума.       — Пока ты его носишь, никто не сможет безнаказанно тебя тронуть, — сказала Аида. — Он означает, что ты принадлежишь к роду Эльеннов — и неважно, по крови или нет. Тот, кто покусится на представителя этого рода, будет иметь дело с его главой. И со мной. — В последних словах Аиды снова звякнула холодная сталь клинка.       Поцелуй немного меня согрел, и я съёжилась комочком в её объятиях, прильнула.       — Что-то мне сразу так холодно стало, — прошептала я, разглядывая массивное украшение на своём пальце. Дорогое, роскошное, немного зловещее.       — Это пройдёт, солнышко. — Аида грела меня объятиями, накинула сверху одеяло. — Вам с перстнем нужно привыкнуть друг к другу.       — И перстню — ко мне?       — Да.       Аида принесла бутылку шампанского, наполнила два бокала.       — Ну что ж, повод достойный. Вот это... — Она поцеловала мою руку с перстнем, подняла бокал. — Это стоит обмыть!       Выпила она не символически — наравне со мной, а я, пытаясь прогнать озноб от перстня, влила в себя один за другим три бокала.       — Ты как будто не рада, малыш, — проговорила она, поглаживая мои щёки тыльной стороной пальцев.       — Я рада, Аида, — сказала я от души. — Я тебя очень люблю и хочу быть с тобой... Просто этот перстень на меня так действует. Мне в нём немного не по себе.       Она кивнула, нежно перецеловала все суставы моих пальцев на окольцованной руке.       — Это возможно. Перстень может испытывать своего носителя, проверять на прочность — может ли он его носить, достоин ли. Он — с характером. Но уж если притирка с хозяином пройдёт успешно, более верного украшения не найти. Он не свалится, не потеряется, даже если великоват.