У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Испытание на прочность. Любитель обувной диеты. Поездка в город и инопланетные глаза. Бывшая рабыня. Занимательная биология для взрослых. «Признай меня». У сумрака зелёные глаза.              То, что перстень с характером и что характер этот — не сахар, я уже почувствовала. Весь остаток вечера я не могла согреться, хотя Аида выставила мощность отопления на максимум. Под рёбрами была какая-то тоскливая тяжесть, сердце щемило и ныло, даже покалывало.       — Держись, детка, — посмеиваясь, ткнулась мне в ухо носом Аида. — Перстенёк с норовом, это да. Но если ты его переупрямишь, он тебя зауважает. И станет по-настоящему твоим.       Ночью мне чудились какие-то жуткие шепчущие голоса. Они дышали могильным холодом то в одно ухо, то в другое, и я льнула к Аиде. Она спокойно спала, а я не чаяла дожить до утра. Вдыхая её родной запах и греясь теплом её плеча, я кое-как задремала, но проснулась от страшного содрогания. Мои открывшиеся глаза встретились с адскими красными глазами драконоподобного чудовища, зависшего надо мной. Его клыкастая пасть роняла на меня слюну, оно хлопало кожистыми крыльями.       Моё горло парализовало, крик застрял в нём сухой хлебной коркой. Колобком скатившись с кровати, я заползла под неё, а там... Там была куча домашних тапочек — целый склад. Ощущение холодящей пыльной жути дохнуло мне в лицо: кажется, под кроватью ничего такого раньше не было.       Но если уж тапки есть, то их можно использовать. Я начала швырять их в монстра, а он ловил их пастью и с чавканьем пожирал.       — На! На! Получи! — кричала я.       — Чавк-чавк-чавк, — слышалось в ответ.       — Слушай, может, тебе кетчуп дать? — осенило меня. — Повкуснее будет... Хотя, я погляжу, тебе и так нормально.       От абсурдности происходящего у меня даже страх почти прошёл. Чудище, с аппетитом лопающее тапочки — забавное зрелище... было бы, если бы не некоторый риск: а когда домашняя обувь кончится, чем его кормить? Не сожрёт ли оно меня? А может, ему придутся по вкусу сапоги, туфли и ботинки? У Аиды был целый обувной шкаф — видимо, придётся им пожертвовать...       — А как тебе азиатская кухня? — И я бросила в ненасытную пасть вьетнамки.       Хм, а что здесь делали мушкетёрские ботфорты? Ну, пусть пора-пора-порадуется на своём веку! И сапоги полетели следом за вьетнамками.       — Не жестковаты французские подмётки? Ой, прости, шпоры забыла отцепить. Ну, сам выплюнешь.       Именно так крылатый гад и сделал: шпоры, как рыбьи кости, вылетели из его пасти. Дальше снова пошли тапочки — разнообразных расцветок, размеров и дизайна. Доев последнюю пару шлёпанцев, монстр икнул, срыгнул и пукнул. Пук у него вылетел зелёным облачком из-под хвоста, наполнив комнату удушливой вонью его утробы.       — Фу, чувак, ты чем питаешься вообще? — зажав нос, поморщилась я. — У тебя явные проблемы с пищеварением. Может, обувная диета — не твоё?       В мой палец будто чьи-то крошечные зубки впились. Это перстень ожил! Ожил и жрал меня, и из-под него кровь лилась ручейками. Я заорала, пытаясь сорвать с себя эту маленькую сволочь, но плотоядное украшение оказалось слишком зубастым — впилось намертво... Лапки паука мерзко шевелились.       — Алёнушка, Алёнушка! Зайка, всё хорошо, это только сон!       Меня хлопали по щекам ладони Аиды. Я лежала в постели, не было никаких монстров-тапкоедов, никакой крови, в окно лился предрассветный синий свет. Трясясь мелкой дрожью, я прильнула к Аиде.       — Это какой-то капец...       — Родная... Солнышко моё, — успокаивала та, целуя меня.       — Этот перстень меня не любит, — всхлипнула я. Слёзы прорвались и хлынули на лицо неудержимым потоком. — За что он так со мной?.. Что я ему сделала?       Я рассказала Аиде про довольно безобидного гада — приверженца обувного рациона, и она усмехнулась. А вот перстень, до крови вгрызающийся в мой палец, заставил её нахмуриться.       — Почему нельзя было подарить мне просто обручальное кольцо? — плакала я. — Зачем весь этот ужас?       — Алёнушка, радость моя, — вздохнула Аида. — Я бы с удовольствием, но обычное кольцо не сможет тебя защитить. Понимаешь, ни один кровосос не посмеет разинуть пасть на того, кто носит перстень Эльеннов, это железно. Я дала его тебе ради защиты, а не для того, чтобы поиздеваться над тобой.       — Аида, это ужасно, это просто жесть, — устало всхлипывала я у неё на плече. — Сколько будет ещё длиться эта «притирка»? Я понимаю, что защита... Но это просто звиздец какой-то.       Аида, взяв моё лицо в свои ладони, дышала мне в губы.       — Любимая... Потерпи чуть-чуть. Твоя жизнь, твоя безопасность — они стоят того. Они — превыше всего, пойми. Ты сильная девочка, ты умница, ты выдержишь. Ты его одолеешь.       Уже близилось утро, не было смысла пытаться уснуть. Аида сварила мне кофе и приготовила нехитрый завтрак — яйца всмятку и поджаренный хлеб с маслом и повидлом. Она ублажала меня и баловала, её любящая частичка в моей груди нежно мурлыкала и ласкалась к сердцу. Я видела любовь и сострадание в её глазах и ценила это — до слёз, до кома в горле. Умом я понимала, что она права и, возможно, мне нужен этот перстень для защиты от вампиров, но, чёрт побери, я была готова бросить это мерзкое колечко в жерло Ородруина. И эта неприязнь была, похоже, взаимна.       Аида снова уехала по делам, пообещав, однако, что ближе к вечеру будет какой-то приятный сюрприз, а мне опять оставалось сидеть дома и скучать. Впрочем, в одиннадцать приехала Лия для работы в саду, и я напросилась ей в помощницы. Это меня немного отвлекло, да и воздухом всласть подышала. День выдался хоть и сухой, но холодный, однако подвижная физическая работа не давала замёрзнуть. Лия сделала прекрасный шашлык и по моей просьбе составила мне компанию при его поедании.       В пять вечера Аида вернулась с ворохом красивой одежды для меня. Разложив всё это шуршащее чехлами нарядное разнообразие на кровати, она с улыбкой сказала:       — Выбирай, что тебе по душе. Мы едем развеяться.       Сама она была тоже при параде: чёрный костюм, лакированные туфли на низком каблуке, белоснежная рубашка и серебристый в косую полоску галстук. Стрижку она обновила и благоухала новой туалетной водой.       Я выбрала длинное чёрное платье и пальто-манто, волосы убрала наверх и подчеркнула причёску висячими серьгами. Приехали мы в ресторан с весьма приятной атмосферой, живой музыкой и танцплощадкой; Аида за компанию немного попробовала еду. В танце она вела, мерцая ласковыми искорками в глубине глаз. В приглушённом освещении она выглядела загадочно и немного печально.       — Славное место, — сказала я. — Спасибо, что вытащила меня сюда, мне и впрямь не хватает положительных эмоций.       Спокойная музыка мягко разглаживала взбудораженные нервы. Мы возвращались к своему столику, когда к Аиде подошла худая и рослая особа с зализанными в хвост на затылке негустыми светлыми волосами. Одета она была в синие джинсы и кожаный пиджак, а ртутный, металлический блеск её огромных, нечеловеческих глаз я не спутала бы ни с чем. Одна только неясность — вампир или полукровка? Её блёклое, белобрысое лицо с почти незаметными бровями смотрелось инопланетно, зализанная причёска подчёркивала несколько оттопыренные уши. Острый маленький нос, тонкие, сжатые в нитку губы — и эти жуткие глазищи, как у пришельца. Что-то в ней было от Тильды Суинтон.       — Добрый вечер, госпожа Аида, — обратилась она учтиво. И, наблюдательно заметив на моём пальце вампирский перстень, проницательно сделала верное умозаключение. Она чуть поклонилась мне: — Приветствую вас, миледи.       — Здравствуйте, Илзе, — кивнула Аида со сдержанной доброжелательностью.       — Я хотела выразить вам признательность за Немета, — сказала особа. — Моя подруга была у него в плену, а благодаря вам смогла вернуться домой. Танечка! — позвала она, обращаясь к кому-то. — Подойди сюда, не стесняйся.       К нам приблизилась миниатюрная, очень хорошенькая девушка: огромные ярко-синие глаза, маленький алый ротик, симпатичный аккуратный носик, гладкая молочная кожа. Волосы — целая каштановая копна до пояса, вьющаяся крупной волной. Да, у Немета был хороший вкус. Судя по шрамам на шее от жестоких укусов, досталось ей сильно. Под её голубым платьем проступал круглый животик.       — Танечка, у тебя есть возможность лично поблагодарить госпожу Аиду за своё спасение, — сказала Илзе.       Несколько секунд девушка стояла, молча глядя на Аиду лазурными озёрами своих глаз, потом её прелестный ротик задрожал, глаза наполнились слезами, и она внезапно бросилась к Аиде на грудь, обняла. Уткнувшись, она затряслась от всхлипов.       — Ну-ну... — Слегка опешившая Аида вежливо, мягко поглаживала её по плечу.       — Танюша... — Илзе бережно взяла девушку за плечи и аккуратно отстранила. — Прошу прощения, госпожа Аида, Танечка ещё не до конца оправилась после пережитого. Мы ещё раз благодарим вас. Не смеем вас отвлекать. Приятного вам вечера. — И отдельно поклонилась мне: — Миледи... — Обняв хорошенькую подругу за плечи, она мягко и ласково сказала: — Танюша, солнышко, пойдём...       Обе отошли и затерялись в глубине зала. Я, всё ещё под впечатлением от увиденного, застыла, и Аида напомнила мне направление нашего движения — к столику. Её рука мягко тронула меня за локоть.       Мы сели, я сделала несколько глотков воды: в горле пересохло. Аида проговорила:       — Ещё и беременная от этого зверя... Мда. Неужели будет рожать? — И покачала головой.       Она заказала чай и пирожное для меня, сама пила только минеральную воду.       — Илзе — полукровка, как и я, — прояснила она занимавший меня вопрос.       Надо сказать, светловолосая особа в связи с путаницей с титулами весьма изящно вышла из положения, выбрав нейтральную форму обращения к Аиде — «госпожа».       Эта встреча привнесла в приятные впечатления от посещения этого местечка тягостную ноту. Мне думалось о том, скольких девушек лорд Немет погубил. Кто-то благодаря Аиде вырвался из плена, а ведь наверняка многие там погибли. Если рабыня, к примеру, ему надоедала или теряла красоту и здоровье, не отпускал же он её на свободу! Скорее всего, уничтожал.       — Зачищал, — подобрала Аида жёсткое, безжалостное слово. Её верхняя губа приподнялась в ледяном оскале. Вздохнув, она добавила с виноватой улыбкой: — Прости, Алёнушка. Я хотела, чтобы ты приятно провела время здесь, но не очень удачно вышло...       — Аида, нет, всё хорошо. — Я тепло накрыла её руку своей, сжала. — Спасибо тебе.       Аида перевернула мою руку и поцеловала в запястье.       Ночь снова выдалась беспокойная. Перстень показывал мне психоделические картинки ещё похлеще тех, что посещали меня во время переливания крови. Одна пакостнее другой: какие-то совокупляющиеся грибообразные создания, сексуальная оргия радужных медуз, и я блуждала среди всего этого непотребства, то и дело отпрыгивая от норовивших вовлечь меня в разнузданный разврат огромных грушевидных инфузорий, моргавших накрашенными тушью ресничками. И всё это переливалось таким вырвиглазным пёстрым разноцветьем, что глазницы кровоточили. Развесёлые грибы отжигали — Камасутра отдыхает. Грибные плодовые тела поднимались огромными фаллосами, развратно подмигивали мне, разбрызгивали белёсую слизь. Мне думалось: теперь я, пожалуй, сто раз подумаю, прежде чем есть маринованные грибочки. А то вдруг они родились от вот таких смелых экспериментов... Нет уж, спасибо.       Всё это было даже не столько страшно, сколько мерзенько, психоделично, нелепо и пошло. После того как фаллический гриб вдул медузе, а одна инфузория наполовину всосала другую и они там бесстыдно обменивались органеллами, у меня, вероятно, было философски-самоуглублённое лицо, как на картиночке с надписью «Я видел некоторое дерьмо». Хоть бери мою физиономию и вставляй в мемасик — будет стопроцентное попадание.       С таким лицом я неподвижно сидела у стола в шесть утра, грея руки о кружку с чаем, заваренным Аидой. Перстень поблёскивал на моём пальце с невинным видом, будто он тут совсем ни при чём — но спасибо, хоть не пускал мне кровь, вонзаясь зубчиками. Аида приготовила полюбившиеся мне хрустящие тосты с маслом и повидлом, а я всё сидела и смотрела в одну точку.       — Алён, ну чего ты? — Придвинув свой стул и обхватив мои ноги своими, она погладила меня по коленям. — Опять что-то страшное снилось?       Я сглотнула комок в горле, смыв его чаем, взяла наконец тост с тарелки, которую Аида ко мне придвинула.       — Да так... порнуха всякая. Упоротая...       — Так, про порнуху поподробнее, — усмехнулась Аида.       Мне было уютно ощущать сплетение её ног с моими — доверительный, интимный жест, знак близости. Спотыкаясь и сомневаясь в каждом слове, я произнесла доклад на тему «Занимательная биология, восемнадцать плюс». Слова тоже звучали странно, менялись местами и смыслами, играли в чехарду, прятались друг за друга, выстраиваясь в головокружительные движущиеся фракталы, и я, устав за ними гоняться и вылавливать из хаотического пространства, уронила голову на руки.       — Такое ощущение... будто я что-то... употребила. Я сейчас... вообще ни в чём не уверена. Даже в том, кто я.       — Мда, — вздохнула Аида. — Но если ты снимешь перстень сейчас, это будет значить, что ты сдалась. Что ты не можешь быть его хозяйкой. Он откажется от тебя. Строптивый перстенёк, да... Пойдём, прогуляемся у озера? У меня сегодня выходной.       — Ой... Что-то я боюсь... если я пойду к озеру, а выйду где-нибудь с другой стороны планеты, — пробормотала я. — Если бы я знала, на что я подписываюсь, говоря тебе «да»...       Это было сказано с некоторой долей шутки, но Аида грустно вздохнула. Она всеми силами своей души хотела бы мне помочь и чувствовала себя виноватой. В каком бы странно заторможенном, спутанном состоянии я ни была, я не хотела, чтобы она себя винила хоть в чём-то. Я сама это выбрала, теперь остаётся только идти до конца. Мои плохо повинующиеся пальцы легли сверху на пальцы Аиды. Она улыбнулась, но в глазах остались ночные тени печали.       Оживать я начала только к вечеру, а там уже и ночь близко... и новые кошмары. То меня резали на кусочки, то сшивали, то выворачивали наизнанку... Психоделия сменялась ужасами — физически ощутимыми, реальными. Вот я лезу через родовые пути, а они меня сжимают, душат. Моя голова торчит наружу, врач говорит: «Головка показалась!» А я думаю: «Мама, роди меня обратно». А потом режут пуповину, и я начинаю задыхаться. Чтобы выжить, нужно сделать вдох лёгкими. Втянуть, впустить в себя этот чёртов мир...       День я пролежала в постели, слабая и заторможенная, съев только пару тостов и яйцо. Больше ничего не лезло. Аида переживала, что противостояние с перстнем подтачивает мои силы и это может оказаться для меня вредным и губительным. Она уже сама не знала, как быть, и жалела, что втянула меня в это. Может быть, и можно было как-то обойтись без кольца, но с какими последствиями?       Кольцо испытывало меня на прочность весьма жёстко, с нескончаемым, жутким разнообразием. Каждую ночь было что-то новенькое — сыпалось и сыпалось, как из какого-то дьявольского рога изобилия, причём без повторов в формах и жанрах. Всё самое тягостное, мучительное и страшное, что только можно было измыслить, тянулось бесконечным ночным поездом: в каждом вагоне — своя страшилка. Первые эпизоды этого многосерийного кошмара были — так, детский утренник, прогулка в тоннель ужасов в парке развлечений; чем дальше — тем было жёстче и чудовищнее. Выдержать всё это, не тронувшись умом — та ещё задачка...       — Я переговорила с отцом, — сказала Аида, присев на край постели, когда я после очередного ночного путешествия в страну кошмаров лежала полутрупом, высосанной оболочкой. То, что оставалось внутри, было измочалено, размётано, избито. — Хотела узнать: может, есть какой-то способ всё это дело облегчить... Увы, отец сказал, что номер не пройдёт. Или пройти до конца, или вообще не связываться.       — Так я и думала, — хмыкнула я. Получился стон-хмык: каждое слово отдавалось в гулком черепе болью. Голова просто раскалывалась.       — И самое хреновое — то, что на сей раз я тебе помочь мало чем могу, — добавила Аида невесело. — Это только твоё испытание. Потому что носить перстень тебе, а не мне.       Погода стала совсем осенней — холодной, промозглой, депрессивной. Солнце не выглядывало вообще; небо натянуло на себя непроглядный траур туч, каждый день — то дождь, то ветер, то ещё какая-то напасть. Даже снежок, кажется, пролетал. Аида принесла из сада пару стаканов малины — теперь уже совсем остатки.       — Всё, последняя, — сказала она с грустновато-нежным теплом в глазах, склоняясь надо мной. — Будешь?       Я прикрыла веки, обозначая положительный ответ: даже кивать не осталось сил. Последние ягоды были кисловатые: из-за холода не набрали сахар. Густота и тяжесть полога туч превращала день в вечер. Лёжа в этой передышке между кошмарами, наполненной тусклой, пасмурной серостью неба, я думала: может, всё-таки есть какой-то ключ? Некое второе дыхание, внутренний резерв у моих возможностей? Если я найду и открою в себе потайную дверцу, а там... превосходный, сверкающий, белоснежный рояль в кустах — избитый, но такой нужный мне сейчас сюжетный ход? Этакий «Стейнвей», инструмент-легенда. Я откину его крышку, эффектным небрежным движением брошу пальцы на клавиши, встряхну волосами и запою: «I believe in love... It's all we got...» И случится чудо: зал взорвётся овацией, газеты раскинутся километровыми печатными полянами сенсационных статей с пёстрыми заплатками фотографий... А я буду стоять, вся такая скромная, никак не ожидавшая, что меня так высоко оценят. Может, даже всплакну перед камерами и скажу пару-тройку проникновенных слов вроде: «О Господи... Спасибо моим родителям за такую гениальную меня!» Все шоу талантов отдыхают, все самородки из народа — писклявые детишки по сравнению со мной... Я — супер-мега-герой! Как тебе такое, перстень? Может, зароем томагавк? Ты — сокровище рода Эльеннов, я — тоже не последний человек... ну, то есть гибрид человека и вампира. Нам нужно дружить. Вместе мы будем отлично смотреться, вот увидишь! Как насчёт сотрудничества? Ты даёшь мне защиту и силу, а я... эффектно демонстрирую тебя. Ты мне идёшь, что уж там.       Последние силы ушли на этот всплеск беззвучного внутреннего стёба. Я провалилась в гулкий, холодный и тёмный колодец.       А на его дне, покрытом чёрной зловонной слизью, я сидела не одна. Напротив меня — длинноволосая худая фигура с глазами-звёздочками, в ветхой сорочке, с острыми локтями и узловатыми пальцами. Каждая ногтевая пластина — как маленькое долото, способное выдолбить дыру и в бетонной стене. Лицо... А лица нет, там звёздная пустота, сверлящая и высасывающая меня своей непостижимостью.       — Ты ненавидишь меня? Ты боишься меня?       Эти слова я не ушами слышала, они отдавались у меня в голове, порхали чешуйчатым эхом, щекотали лапками многоножки.       — Кто ты? — пыталась я спросить, но губы у меня слиплись, как сшитые, язык уже сто лет не отрывался от нёба и сросся с ним.       «Я — тот, кому ты хотела отдать свою душу», — шуршали чешуйки голоса, ласкали меня змеиными язычками, шелестели страницами древесных листьев, на которых мерцали письмена знания. Во мне уже зрели печальные плоды этих многих знаний. Яблоки... Аннетта. Горек её вкус, но аромат — пронзительная, крылатая осенняя сказка.       Сумрак. Ну, здравствуй. Наконец-то мы встретились лично... Хотя о каком лице тут речь? У тебя их, наверно, множество, как звёзд в этой бездне. И вместе с тем — ни одного. Эта звёздная безликость смотрела на меня вопросительно, ждала ответа.       — Я не ненавижу тебя... Ты — не добро и не зло. Ты просто есть.       — Добро и зло — людские измышления, — потрескивал радиопомехами голос моего собеседника. — Что добро для одного, то для другого — зло, и наоборот.       — Любовь — добро, — лепетало моё наивное хоббичье сердце.       — Мне не нужна твоя любовь, — рокотал многоликий и многоногий космос. — Любить ты можешь кого угодно. Признай лишь, что я в тебе есть. Как есть я в Аиде, которую ты любишь. Я — её часть, а любишь ведь ты целое. Вместе со всеми частями. Ты не заразилась мной, я всегда в тебе был, с рождения. Меня больше, чем три процента. Меня в тебе — шестьсот лет. Любовь — часть тебя, как свет луны, как дыхание ветра, как восход и закат. И я — тоже, наравне со всем этим. Всегда был, даже когда ты слова-то такого не знала — сумрак. И это не мешало тебе наслаждаться луной, ветром, восходами и закатами, любить. Моё присутствие не лишало тебя ничего, не делало калекой или изгоем. Ты жила, радовалась, печалилась, познавала новое, не зная обо мне. Ничего с тех пор не изменилось. Разница между «тогда» и «сейчас» — лишь то, что теперь ты обо мне знаешь.       — Ты хочешь... владеть мной? — выдохнули мои озябшие, отсыревшие в этом колодце лёгкие.       — Мне не нужно владеть тобой. Перестань воевать со мной. Признай меня. Прими моё существование в себе.       Если я не сделаю этого, я не выберусь из колодца, меня засосёт эта зловонная жижа, поняла я. Я не вернусь к Аиде, не увижу солнце и небо.       — Это не ультиматум. Я не взял тебя в заложники, не шантажирую тебя. Ты сама поставила себя в условия этого выбора, потому что тебе это было нужно, потому что настало время. Ты долго жила, пряча голову в своё любимое подушечно-одеяльное гнёздышко, руководствуясь принципом: «Всё, что от меня закрывает одеялко — не существует». Настало время сбросить уютное одеяло иллюзий. Не я это тебе внушил, ты сама к этому пришла. Это — новый этап твоей жизни, твоего развития.       Я была уже не в колодце, а в коконе одеяла. Оно обвивалось вокруг меня, как тесто круассана вокруг начинки. Мне было душно внутри, жар духовки плавил, запекал мозги, превращал душу в горячий сироп. Повидло ли я дрожащее или право имею?       Одна рука пробила кокон, нащупала край постели. Что за краем? Сейчас узнаем... Следом высвободилась и нога, свесившись с края в неизвестность. Нет, не мертвящий холод и вакуум космоса, а всего лишь пол. Ну, или некая твёрдая поверхность, на него похожая.       Босые ступни шли по этой поверхности навстречу свету. В его слепящем луче стоял рояль «Стейнвей». Рука поправила галстук-бабочку, пальцы скользнули по гладкой крышке. Такой же полированной, как тот гроб. Может, выпустить наружу спящие в летаргии звуки музыки? Клавиши сверкнули бесконечной голливудской улыбкой, и пальцы их нежно погладили, распахиваясь крыльями бабочки. Между кончиком мизинца и большого — дни, месяцы и годы. Они долго молчали, но сейчас споют свою песню...       Музыка вырвалась наружу, как буран из лепестков. Ноты собирались в стаи, стаи — в торнадо, и оно разносило в щепки всё на своём пути.       Я — та, кто я есть. Я выпрямляюсь во весь рост, до неба, и теперь мне под силу заглянуть за горизонт, который я всегда считала недосягаемым.       — Алёнка! Алёнушка!       ...Удары по щекам отзывались во мне гулко, как в помещении пустого ангара. Очень сильные руки то встряхивали меня, то гладили по щекам, а поцелуи впивались и почти душили. Во время одного из этих поцелуев моё тело дёрнулось, подброшенное судорогой, и губы оторвались от моего рта.       — Ах-ха! — всосала моя грудь воздух — может, пару литров, а может, и целую тонну.       Миг — и меня стиснули неистовые объятия. Поцелуи шквалом обрушились на моё лицо, перемежаясь со взволнованным дыханием. Я узнавала это дыхание точно так же, как узнала бы голос или поступь — оно принадлежало Аиде. И запах, и сила хватки, и ощущение присутствия — всё её, ничьё другое.       Мы были на полу возле кровати. Аида держала меня почти на весу — только мои ноги протянулись по ковру. Гладя меня по щекам и зацеловывая, она всхлипывала:       — Живая... Ты ж моя умница... Ты молодчинка, Алёнушка...       Через пятнадцать минут на кухонном столе заваривался чай; я сидела, завёрнутая в плед, а рядом — Аида со стаканом в руке. В джинсах, лифчике и босиком. В стакане янтарно мерцало граммов сто пятьдесят коньяка, который она спустя секунду и выпила — почти как чай. Выдохнула, зажмурилась, заела ломтиком лимона.       — Уф... Ну и напугала же ты меня, золотце.       — А что со мной было? — осторожно спросила я, на всякий случай щупая себя под пледом: вроде всё цело. Руки, ноги, место для приключений. Ну, и голова, естественно. Но её я пощупала в последнюю очередь: куда уж ей сравниться с приключенческим магнитным полюсом. Он — первая ступень, отделяется в первую очередь. Ну и дальше: выход на орбиту, пять минут — полёт нормальный.       — Ты не дышала. И сердце остановилось, — сипло проговорила Аида. — Я реанимировала... Делала, что могла. Хотела уже кровь свою тебе вливать, но тут ты очнулась.       Заварочный чайник был накрыт белым вафельным полотенцем. Я потрогала его краешек — на моей руке сверкнул перстень. Он вдруг стал мне точно по размеру, тогда как раньше слегка болтался. Сейчас — сидел плотно, но и не врезался слишком. Словом — в самый раз. То ли рука отекла, то ли перстень сжался...       Аида это тоже заметила, проследив мой взгляд и проникнув в мысли. Её глаза, затуманенные волнением, посветлели и озарились тихой радостью, уголки губ дрогнули в улыбке.       — Кажется, ты победила, родная.       — В смысле? — Я повертела перстень на пальце, двинула в сторону ногтя. Вернее — попыталась...       Рука Аиды накрыла мою, сжала.       — Не надо снимать, детка. Он сел крепко. Он тебя принял. Теперь ты принадлежишь к клану Эльеннов.       Её голос прозвучал негромко и тепло. Сжав мою руку с перстнем, она крепко прильнула к ней поцелуем. Во мне всё сладко сжалось, ёкнуло. Не потому, что я радовалась этой новости, а от вот этого счастья и облегчения на лице Аиды. Она даже зажмурилась и внутри вся трепетала: её грудная клетка расширялась, ключичные ямки втягивались. В рёбра мне щекотно ткнулся светлый комочек смеха — как ответ на её радость.       — Ты знаешь, что это значит? — Открыв глаза, она смотрела на меня сквозь ласковую дымку — нет, не слёз, а чего-то серебристого, как амальгама.       — И что же? — Я легонько заскользила ладонью по её руке — вверх, к плечу.       — А то, что теперь я могу назвать тебя своей леди официально, и никто в вампирском сообществе не сможет и слова сказать. — Аида поймала и эту мою руку, тоже поцеловала. — У нас свои внутренние законы, они имеют приоритет над законами человеческого общества. Согласно этим законам, леди может стать дама, принадлежащая к какому-либо вампирскому клану. Специально оговорено лишь то, что эта дама не может быть человеком, но ты и не человек, Алёнка. Одна капелька, три процента — уже выводят тебя из этой категории. Ты отвечаешь всем условиям, каждой букве закона. И никто не подкопается к этому. Вот так-то. На это отец и рассчитывал, давая мне кольцо. Он — на нашей стороне.       — Это победа, товарищи! — торжественно-«совковым» тоном произнесла я.       Аида засмеялась, сверкнув клыкастым оскалом широко, от души. Это зрелище слегка кололо меня в сердце, но это уже был не страх — скорее, особый, пикантный восторг с привкусом адреналина.       — Прости, моя леди, что я сообщаю тебе эту весть в не очень подобающем виде, — спохватилась Аида, бросив взгляд вниз и поднимаясь из-за стола. — Погоди, я накину на себя что-нибудь...       — Аида! — Я протянула к ней руку, поймала за запястье. — Твой самый подобающий вид — это вообще без всего. Так что не надо прибедняться...       Её бровь изогнулась, взгляд подёрнулся томным бархатом. А в следующий миг Аида, подхватив меня под мышки, как куклу, поставила на ноги, потом обняла и закружила. У меня слегка «в зобу дыханье спёрло», и неудивительно: терминаторская крепость её объятий выжимала из меня воздух. У меня получился не смех — сдавленный писк. Я смогла лишь обнять её за шею и прильнуть к губам. Они тут же впились в мои с ответной страстью, и я ощущала в поцелуе вибрацию её горла, издававшего смесь урчания и рыка. А вот и мои любимые клыки... Я пощекотала их, и рык-урчание Аиды изменило тональность — что-то вроде игривого «рряу!» А сгусток симфонии в моей груди подтверждал: да, ей хорошо, ей нравится, когда я так делаю. Она находит это милым и трогательным, ведь это означает, что я не боюсь её клыков, я их принимаю как её часть. Из моего сердца, устремлённого к её ласково пульсирующей частице во мне, выстрелил тонкий золотистый росточек и обвился вокруг её сердца: «Я люблю в тебе всё». Она опалила меня ответной вспышкой — нежным огнём глаз, сжавшимися ещё крепче объятиями, поцелуем-атакой.       Чаю суждено было так и остыть в чайнике под полотенцем: утащив меня на руках в спальню, Аида опустила меня на постель и совершила действие, противоположное «накидыванию на себя чего-нибудь». Но даже сквозь огненные отблески желания в её глазах проступала забота: как я себя чувствую? Могу ли я? Я ощущала в себе пружинистую силу и лёгкость. Ещё никогда я не чувствовала себя настолько готовой к подвигам.       Не знаю, была ли то заслуга перстня, но на этот раз Аида вышла из любовной схватки порядком вымотанной и запыхавшейся. Она притихла рядом, впечатлённая, тихонько щекоча губами мою руку: сустав за суставом, подушечки пальцев, запястье.       — М-м, детка, да ты просто огонь сегодня, — мурлыкнула она, а в её глазах тлело влюблённое восхищение. Задумчиво, зачарованно они ласкали меня взглядом.       — Ну, не каждый день я немножко умираю и воскресаю, — усмехнулась я.       Аида посерьёзнела, в её глазах проступила щемящая, пронзительно-нежная боль. Она сгребла меня, прижала к себе, обвила мои ноги своими.       — Ох, не напоминай, — согрел мой лоб её вздох. — В какой-то миг я подумала, что...       Она подумала, что потеряла меня. «Нет, Аидушка, нет, всё хорошо», — без слов, сердцем и объятиями сказала я ей. Её ресницы намокли, она зажмурилась и уткнулась в меня. Настал мой черёд успокаивать, гладить, почёсывать, чмокать.       — Ну-ну... Кто моя родная киса? Кто моя зубастенькая?       Она блаженствовала и жмурилась в потоке моих нежных слов, глядя сквозь ещё немного влажные ресницы с пронзительной сладкой тоской. Влага в её глазах собиралась в мерцающую плёночку-амальгаму. Все эти дни моего мучительного противостояния с перстнем ей тоже дались нелегко, её выматывала постоянная тревога за меня и невозможность помочь. Ей приходилось быть собранной, сосредоточенной, готовой к немедленным действиям, а сейчас она наконец расслабилась... И немного расклеилась. Зажмурившись, она выдавила влажную амальгаму двумя капельками сквозь ресницы, а я баюкала её в объятиях.       Её пальцы зарывались в пряди моих волос, играли ими задумчиво.       — А если не секрет... Если ты, конечно, хочешь, а главное, можешь об этом говорить... — Аида потёрлась носом о мою щёку, легонько чмокнула в уголок губ. — Что там было? Вот в этот, последний раз? После которого ты... ну, в общем, заставила меня здорово поволноваться?       Я рассказала. Колодец, фигура с космосом вместо лица, «я — часть тебя», одеяло иллюзий, рояль, торнадо музыки, «я — та, кто я есть».       — Хочешь, куплю тебе этот «Стейнвей»? — Аида, во время моего рассказа смотревшая на меня с напряжённой пристальностью, наконец немного сузила глаза, как будто утомлённая, прожившая всё это вместе со мной.       — Зачем? — усмехнулась я. — Я же не умею на нём играть...       — Просто как символ... Символ тебя, твоей силы. — Задумчивая нежность в глазах Аиды искрилась сквозь щёлочки прищура. — Ты говоришь, что чувствуешь меня, как ураган, а я тебя — как музыку.       — Ты не только ураган, ты тоже музыка. Вот здесь. — Я приложила руку к груди, где пульсировала тёплая частица, сгусток небесной симфонии.       Аида вздохнула, глядя сквозь смежённые ресницы с тихой лаской.       — Как же хорошо, солнышко, что ты живая, что ты со мной... — Она крепко, почти до боли сжала мои пальцы, прильнула к ним губами. — И то, что вот эта прекрасная девушка станет моей женой — так невероятно... И прекрасно, как этот «Стейнвей». Весь сверкающий, благородный...       — В кустах? — мурлыкнула я со смешком в её губы.       — Нет, на сцене, — проговорила она, почти касаясь моего рта в одном раскалённом миллиметре от поцелуя. — В лучах софитов, потрясающий, как мечта.       Миллиметр дразнящей близости испарился, растаял, как паутинно-тонкая плёночка. Первое касание было бережно-мягким, трепетным, тёплым; плотность слияния возросла, но всё ещё оставалась мягкой и вдумчивой, неторопливой. Смаковать и тянуть эту вдумчивость было сладко до дрожи в солнечном сплетении — неспешно, обстоятельно погружаясь в неё, как в воздушный ягодный мусс. Но Аида не была бы Аидой, если бы не начала поддавать жару — урчать, легонько прикусывать мне губы. Опасность щекотала холодком спину, но Аида, уловив это, заскользила нежно ладонью по моим лопаткам, разгоняя мурашки и успокаивая. Она могла увлечься и прокусить до крови, но не сделала этого, искусно оставаясь на тонкой, жалящей адреналином грани безобидной игры. Изящная мурчащая пантера грациозными шёлковыми изгибами своего тела дразнила меня, играла и ластилась. Как регенерировала, так и отдыхала она быстро, уже готовая ко второму подходу.       Если в первый раз у чайника на кухне ещё были какие-то слабые надежды, то сейчас от них не осталось и тени.       Неугомонный дождь опять поливал осенний сад, а ветер его трепал, обрывая листья в сумерках. Аида натянула джинсы и майку.       — Ты куда? — спросила я, разморённая и ленивая.       — Отдыхай, солнышко, я покурить.       — Там же холодно и дождь...       — Я в бильярдную.       В бильярдной комнате стоял большой кожаный диван и висел на стене огромный плоский телевизор. В основном там я и убивала время за просмотром сериалов, когда ждала возвращения Аиды от лорда Эльенна. Ну, и думала о сидре. Кстати!       — Аида...       — Да, зайка? — Она задержалась в дверях.       Я села в постели, перебросив волосы вперёд и прикрыв ими грудь.       — Я думала о своём деле... Делать сидр, например. Конкуренция в этой области приличная, но можно сделать ставку на старинный рецепт... Я его помню, знаю, как всё это делается — от и до, потому что сама, своими руками делала. В общем, придумать какую-нибудь особую фишку. Тот, монастырский сидр особенным делала Горькая Аннетта, у неё уникальный аромат, вот только её уже, наверно, не найти...       Аида слушала внимательно и серьёзно. Лишь под конец уголки её губ приподнялись.       — Знаешь, во время схватки с Неметом мне пришлось туго, — сказала она. — Но твой светлый и милый образ поддержал меня тогда... И я пообещала найти для тебя Аннетту, где бы она ни была. Я постараюсь, Алёнка. Ты уверена, что хочешь заниматься сидром? — В её глазах проступила ласковая, заботливая вопросительность. — Это для тебя не будет... морально трудно?       — Это единственное, к чему у меня есть склонность, — сказала я. — Тогда это дело было мне по душе. Знаешь, я бы хотела свой собственный большой яблоневый сад. Это, конечно, займёт какое-то время... А ещё большой-пребольшой малинник! И ежевичник. Не знаю, может быть, это, конечно, только мечты...       Я смолкла смущённо, а Аида улыбнулась.       — Большие дела начинаются с мечты.       Она ушла курить, а я, свернувшись на постели, слушала слезливые жалобы дождя и ветра за окном. Они плакали о том, что прошло лето, что остался далеко мой уютный, но слегка встряхиваемый приступами паники одеяльный мирок. Но я ни о чём не жалела и не хотела бы в него вернуться. И к прежней себе — тоже. Лишь немного жаль было мою норку с книгами, но тоже — как милое прошлое, к которому нет возврата. В ней жила та, старая я, а новой были нужны совсем другие условия.       А впрочем, мой дом был там, где Аида. А без неё ни одно место — не дом.       Аида вернулась, принеся с собой шлейф табачного аромата. Отголоски моей последней мысли о доме рядом с ней отражались мягкими искорками в глубине её глаз и проступали призраком улыбки в уголках губ. Пару мгновений она стояла в дверном проёме, лаская меня пушистыми щёточками прищура, потом подошла и присела, упираясь коленом в ковёр. Она взяла мою руку с перстнем и медленно, задумчиво поцеловала.       — Я связалась с отцом. Ну что ж, моя любимая леди... Он передаёт тебе свои поздравления. Для официального вступления в семью Эльеннов тебе надо будет приехать. И ещё, Алёнушка... Как ты отнесёшься к тому, если мы останемся там? Ну, или подыщем другое местечко, но не слишком далеко от отца.       Сердце немного ёкнуло и покрылось мурашками грусти. Аида добавила:       — Сюда мы, конечно, будем наведываться. Дом я продавать не собираюсь, его хочет снять Илзе — ну, ты помнишь её. Она хочет перебраться сюда со своей подругой: для Татьяны в её положении тут будет спокойнее и приятнее. Так что дом не будет пустовать.       — Подругой... В смысле, у них — как у нас с тобой? — высказала я догадку.       Аида кивнула.       — Ну так что же, Алёнушка? Ты согласна на переезд?       Я легонько потянула её к себе за руку, приглашая расположиться рядом, и она, присев на постель, обняла меня за плечи. Я ткнулась носом в её щёку, пощекотала дыханием ухо.       — Аида, ты же слышала... Мой дом там, где ты. Везде, где ты рядом со мной — дом.       Заурчав ластящейся пантерой, она прильнула своей щекой к моей, наши губы соединились в коротком, но проникновенном поцелуе. Я вдруг вспомнила:       — А твой арсенал?       — Кельцу отдам, — сказала Аида. Снова серьёзность в её взгляде защекотала мне сердце искорками осенних звёзд. — И ещё кое-что... Я должна буду представить тебя Совету лордов как свою супругу. Сначала будет брачный обряд по нашему обычаю, потом — церемония представления... Да, придётся тебе немножко потерпеть общество старых матёрых кровососов, зайка, но ты не бойся. — Аида чмокнула меня в щёку, обняла крепче. — Уже никто не посмеет тебя тронуть. А всякого, у кого повернётся язык сказать что-то неподобающее, обидеть тебя, я — раз уж ты так настаиваешь! — вызову на дуэль. И заберу себе его силу.       — Ой... — поёжилась я, прижимаясь к ней. — Ты что, я вовсе не настаиваю, я просто спросила, потому что от Кельца услышала... Может, не надо, а?       Аида издала мурлычущий смешок, чмокнула меня в губы и нежно ущипнула за кончик носа.       — Да шучу я, золотце ты моё ненаглядное... Но в любом случае, спуску я никому не дам. Думаю, вряд ли кто-то решится что-нибудь вякнуть: вампиры уважают силу. А мою силу они уже видели и знают, что меня лучше не злить. Не волнуйся, солнышко. И ничего не бойся.       Итак, нам предстояла вампирская свадьба... Но сначала мы решили устроить свадьбу для друзей.       Для этого пришлось поехать в Румынию, где я наяву увидела ту поляну, которая мне снилась, только трава на ней порыжела и выцвела, а кустарник и деревья по склонам гор горели багряным, янтарным и золотым цветом вперемешку с вечнозелёными нарядами стройных елей.       — Господи, какая же красота, — сказала я, вдыхая прохладный и чистый воздух, пронизанный свежестью и осенней печалью.       С наступлением темноты на поляне запылал костёр, стреляя рыжими искрами в звёздное небо и бросая оранжевый отблеск на лица наших свидетелей — Кельца и Габриеля Стоящего Медведя. Это было похоже на индейскую свадьбу: природа, ночное небо, костёр... ну, и настоящий индеец в придачу. Только лиц мы себе не раскрашивали и не устраивали плясок вокруг огня. Команда охотников стояла чуть поодаль: тем, кому любопытно, мы присутствовать не запрещали. На базе их ждало поставленное Аидой угощение с выпивкой — в честь торжества.       — Клянусь любить и беречь тебя в горе и в радости, в болезни и в здравии, — сказала Аида, держа меня за руки. — Хотя насчёт болезней — это, я думаю, мы устраним. Ну, и пункт насчёт смерти тоже опустим по той же причине.       — И я тоже клянусь... быть твоей и больше ничьей, — сказала я.       Кольцо прохладно скользнуло мне на палец. В свете костра оно сияло мягким золотым блеском. Такое же украсило руку Аиды. Не стесняясь множеством пар наблюдающих глаз, Аида поцеловала меня в губы ласково и крепко — под салют выстрелов, потревоживший ночной покой гор. Охотники с весёлыми возгласами и свистом отправились пировать, а мы остались у костра вдвоём. Он горел для нас, и мы грелись его теплом, а наши тени на траве слились в одну.       Потом Аида торжественно подвела меня за руку к освещённой изнутри большой палатке и откинула полог:       — Дорогая новобрачная, милости прошу на свадебное ложе!       Внутри оказалось довольно просторно. К потолку палатки были подвешены гирлянды из цветов и лампочек, а на надувной кровати шелковисто переливалось бельё страстно-алого цвета. У изголовья ложа стоял большой дорогой букет. Бутылка моего любимого шампанского, фрукты и бутерброды с икрой завершали убранство нашего свадебного шатра.       — Красота, — сказала я, повиснув на шее Аиды, и мы плюхнулись на упругую, как батут, кровать.       — Быстрее под одеяло, пока не замёрзли, — скомандовала Аида.       Впрочем, воздух в палатке был тёплым благодаря походному газовому обогревателю — хоть догола раздевайся, что Аида со мной и проделала за считанные секунды. Любуясь мной, лежащей на алом шёлке, она зажгла большую свечу, а лампочки погасила. Ощутив на себе тёплую тяжесть её тела, я закрыла глаза. Мне нравилось гладить её, начиная с длинной чёлки, переходя на макушку, подстриженную короче, потом — на затылок, где топорщился пушистый щекотный ёжик, плавно сходивший на нет и перетекавший в длинную гладкую шею и шелковистую спину. Её поцелуи были мягки и осторожны: она старалась не коснуться меня клыками, но совсем избегать этого не получалось, и когда мой язык задевал что-то острое, я ощущала лёгкий укол адреналина. Сумрак обступал нас со всех сторон, но я не боялась его, потому что у него были родные и любимые глаза — зелёные глаза Аиды.