У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Круче, чем интернет. Микроатака и виды атак, «историческое кино». Банный Лист и гостья с планеты Ахардымбубук. Удар в больное место и жареная картошка. Половина груза. Зачёт.              «Брачный обряд по нашему обычаю», — сказала Аида, имея в виду вампиров. Получается, она уже причисляла себя к ним... Что ж, её титул лорда обязывал ко многому.       «Вспоминать» современный французский, когда знаешь старый вариант языка — штука весьма забавная и увлекательная, и я занималась этим на курсах весь остаток осени, пока Аида заканчивала улаживать дела, формальности и прочее — всё, что необходимо было сделать до отъезда. Такая своеобразная, причудливая машина времени, и порой меня охватывало странное головокружение от мелькания и «переключения» эпох. Иногда, сидя на занятии, я выпадала из реальности: меня накрывали кадры той жизни. В одном ухе у меня звучали живые голоса людей, которых я тогда знала — людей, которых под знакомыми мне именами уже не существует много веков, но души их живут в новых оболочках... И тут же в другое моё ухо лилась складная французская речь преподавателя. Ощущение, что взрыв мозга близок, накрывало меня звоном и предобморочной дурнотой. Это отдалённо походило на паническую атаку, коими я больше не страдала. Тьерри Седой стал этаким попаданцем в будущее, и ему приходилось осваивать новые правила, которые позволяли бы ему понимать окружающих и изъясняться на понятном для них языке. Словом, ему приходилось проходить лингвистическую адаптацию. Я сомневалась, что мне хватит времени, но обнаруживала в себе невиданные способности, позволявшие усваивать знания в кратчайшие сроки. Всё, что я хоть раз прочитала — даже просто пробежала глазами! — закреплялось в моей голове, будто высеченное на каменной плите, но не мёртвым бесполезным грузом — оперировать этими знаниями можно было совершенно нормальным образом. Одним словом — чудеса, да и только.       А это перстень, сменив гнев на милость, платил мне за перенесённые мучения. Он сидел на моём пальце удобно и прочно, но не снимался.       — Я же говорила — если уж он признал тебя своей хозяйкой, ему просто цены нет, — сказала Аида. — Перстенёк и впрямь с непростым характером, но по сути своей — настоящее сокровище.       Я узнала, что сумрак — это ещё и огромное информационное поле, колоссальная база знаний, к которой я теперь могла подключаться и пользоваться её безграничными ресурсами. С чем бы это сравнить?.. Это... как интернет в твоей голове — постоянно, каждую минуту, и работает он без сбоев и тормозов, с космической скоростью.       Вот только сумрак — круче, чем интернет. Это — вселенная, живая и разумная. Его не обязательно любить, но уважать и принимать — необходимое условие, чтобы он тебя впустил и открыл доступ к невиданным возможностям.       Аида учила меня защищаться от психических атак и блокировать вампирское внушение — по её словам, навыки первой необходимости для меня. Шаг первый: почувствовать и распознать атаку. Шаг второй: не запаниковать. Шаг третий: сконцентрироваться и выставить защитный экран.       — Есть ещё так называемый приём «зеркало», — рассказала Аида. — Это когда атака противника не просто рассеивается в пространство, а отражается от экрана и попадает в него самого. Но это — так сказать, задачка со звёздочкой, приём высокого уровня сложности. Я его применяла, когда мы с тобой убегали в фургоне от похитителей, посланных Неметом. Такое тебе пока рано.       — Мне, наверно, пока доступен нулевой уровень вампирского кунг-фу, — пошутила я.       — Нулевого уровня не существует. — Аида чмокнула меня в уголок губ — это всегда почему-то действовало на меня особым образом: этот поцелуй разбегался по телу лёгким дуновением сладких мурашек.       — Поверь, в моём исполнении может существовать и минус первый, — сказала я.       — Ну почему же... — Аида, обняв меня за плечи, пощекотала носом моё ухо. — Тебе уже сейчас вполне подвластен средний. «Письмо-невидимку» ты сделала одной левой пяткой, не задумываясь, а ведь тебя этому даже никто не учил. Это как раз средний уровень. Но давай вернёмся к психическим атакам.       Чтобы я научилась их распознавать, нужно было их ощутить на себе: увы, без этого — никак. Не почувствуешь на своей шкуре хоть раз — не будешь знать.       — Зайка, я сейчас покажу тебе совсем крошечную микроатаку в ознакомительных целях, — предупредила Аида. — Сразу с настоящих и серьёзных начинать нельзя, ты пока не готова. Заметь: я тебя предупредила, что атакую, а в реальной ситуации противник и не подумает предупреждать.       — Я поняла: сейчас ситуация учебная, — кивнула я.       В ушах раздался мерзкий комариный звон. Ощущение тяжести в голове — как будто небольшой хмель... Кожа стала холодной и малочувствительной, будто под местной анестезией; в груди жгло, а сердце суматошно колотилось — сотни полторы ударов в минуту.       — Мне... немножко не по себе, Аида, — пробормотала я.       Глаза Аиды из зелёных вдруг стали чёрными — даже глазные яблоки затянулись этой жуткой, дышащей, пульсирующей чернотой... Колодец, существо с космосом вместо лица, «прими меня»...       Очнулась я у Аиды на руках: она несла меня по лестнице наверх — в спальню. Опустив меня на кровать, она присела рядом и прильнула губами к моему холодному, покрытому потом лбу.       — Всё, всё, солнышко. Всё уже позади. Прости, милая...       Перед моим мысленным взглядом всё ещё стояли эти чёрные, чудовищные, блестящие, как кусочки застывшего гудрона, глаза... Дрожь и мурашки. Сейчас на меня с нежным беспокойством смотрели уже её обычные глаза — изумрудные с иногда пробегающей плёночкой ртутного блеска. Тёплые ладони Аиды легли мне на щёки, а сквозь резиновую бесчувственность губ я ощущала согревающую нежность поцелуя — пробивающуюся к сердцу, медленно растапливающую корку льда.       — Вот это — «микро»? — пробормотала я.       — Ну да, — виновато вздохнула Аида. — Видимо, это микроатака для вампира, а для тебя оказалось многовато. Тебе «дозу» воздействия надо было снижать ещё больше. Но я подумала, что вампирская кровь всё-таки даёт тебе некое преимущество перед обычными людьми...       — Ничего, Аида, это я просто с непривычки, — стремясь успокоить её, хрипловато прошептала я. — Это было... впечатляюще.       Аида вздохнула, покачала головой. А мне подумалось: если это — «микро», то какова настоящая? Такая, от которой матёрые кровососы отлетали под ударами Аиды на десять метров? И пространство шло волнами гула, будто его сейчас засосёт в чёрную дыру или сплющит гармошкой? Вот это, по-видимому, и было достойно оценки «впечатляюще», а то, что испытала я — так, лёгкая щекотка. Но даже от такой «щекотки» я вырубилась, а настоящая атака размазала бы меня слоем толщиной с волос. Слабое я создание, увы...       — Цветочек мой маленький, — нежно проговорила Аида, целуя меня. — Отдыхай, родная. На сегодня урок окончен...       — Ничего, главное я усвоила, — слабо улыбнулась я. — Теперь я знаю, что такое психическая атака.       — Они разные бывают, зайчонок, — добавила Аида. — Это лишь один из видов. Это — нейтрализующая, обездвиживающая атака. А есть боевые, направленные на нанесение ущерба противнику. Они могут буквально разрушить мозг. Бывают атаки комбинированные, когда воздействие психической силы похоже на физический удар. Ну, ты видела — двери захлопываются сами, противники на десять метров летают и тому подобное.       Мне вспомнилось: ночь, ангар, клыкастые твари раскачивают меня в машине, Аида — бледная, со струйками крови из носа... Я кормила её печеньем, а через час мы вылетели к лорду Эльенну.       — А тогда... что за атака на тебя была? — спросила я.       — И боевая, и комбинированная, — сказала Аида. — Мозги поджарить мне пытались, да. Но у них ничего не вышло, я успела отразить атаку, прежде чем она нанесла мне серьёзный вред.       — А много сил нужно, чтобы отразить? — полюбопытствовала я.       — Нужен лишь отработанный навык и быстрая реакция — в первую очередь. Но если надо именно экономить силы, есть способ ухода от атаки — уклонение. Когда ты как бы становишься обтекаемой, и луч атаки не бьёт тебя, а касается вскользь. На создание щита требуется больше сил, но если ты, допустим, не в лучшей форме, можно так выйти из положения.       А мне подумалось: какой же колоссальной силой обладает Аида! И какая, должно быть, грандиозная, эпичная схватка у неё была с Неметом... Битва титанов. Мироздание по швам трещало, горы содрогались, а луна ходила в небе ходуном. Мне с моим минус первым уровнем вампирского кунг-фу такое и не снилось.       — Ты можешь пока практиковаться в чтении мыслей у людей, — улыбнулась Аида. — Но, думаю, это для тебя уже сейчас — как нефиг делать.       — Ладно, потренируюсь на кошках, — усмехнулась я. — То есть, на народе на курсах.       — Как у тебя, кстати, успехи с французским? — поинтересовалась Аида.       — Это немного странное ощущение — когда как бы переучиваешься со старого языка на новый, — призналась я. — Это не то же самое, что учить с нуля, но тоже... не сказала бы, что просто.       Аида понимала, почему непросто. Ей не нужно было ничего объяснять. С тех пор как мы вспомнили правду о том, какие отношения связывали графа с Тьерри в детстве, мы эту тему не обсуждали, но мне казалось, что в Аиде стало больше нежности — задумчивой, грустноватой. А иногда она ни с того ни с сего хватала меня в объятия и целовала. Шла я, например, на кухню, чтобы заварить себе чай в утренних сумерках, а тут из-за угла — рука... Цап! Я и пикнуть не успевала, как оказывалась зажата в стальной, терминаторской хватке Аиды, а мои губы терзала ненасытная атака поцелуя.       — Аида... — стонала я, задыхаясь от смеха. — Граф! Что вы делаете!       Я забывала, куда и зачем шла — сама обнимала её за шею и ласкала её клыки, а она урчала, как пантера. Кое-что Тьерри интуитивно делал графу в кустах руками, но тогда это было по-детски неуклюже и неумело, а сейчас постель регулярно крякала и поскрипывала от нашей страсти.       Кадры той жизни накрывали меня порой совершенно внезапно — не только на курсах. Стояла я в душе под струями воды, и вдруг — бах! Передо мной — ржущая рожа Жака Вонючки: половины зубов нет, остальные гниют, издавая зловоние. До чего мерзкий был тип... И ведь этот урод тоже хотел трахать баб. И находил таких — согласных... Но чаще брал силой. Жрать, пить и трахаться — вот все его желания по жизни. Струи воды уже смыли с меня всю пену, мочалка капала остатками геля для душа в моей повисшей руке, а я всё стояла и смотрела это «историческое кино» из жизни разбойников.       Дома было проще справиться, я располагала временем, чтобы спокойно прийти в себя, выпить бокал вина или чашку чая и посидеть у камина, а на курсах, среди посторонних людей... Как держать себя в руках, чтобы никто не заметил моих выпадений из реальности? Не принял за особу... слегка нездоровую на голову? Дома всё-таки было поспокойнее, а на занятиях сам французский язык провоцировал «кино».       Иногда я всё же сбивалась на старый язык: он то в мои письменные задания мог пробраться, то в устном ответе я на него перескакивала, чем весьма удивляла преподавателей. Подрабатывал там один дяденька — доцент, чья кандидатская была как раз по истории языка; он обратил на меня пристальное внимание.       — Барышня, а что вы, собственно, делаете на курсах с такими знаниями? — заметил он однажды после занятия, когда все уже расходились. — Вы знаете, я по этому диалекту диссертацию писал, поэтому не мог не заинтересоваться. Я, специалист-филолог — и то не могу знать всего досконально, а вы говорите на нём, как носитель языка! Это очень, очень странно и крайне любопытно!       Как я могла ему объяснить, что знаю я только эту форму языка, а современный мне приходится как бы «накладывать» на него, «обновляться» до нынешней версии? Это звучало как бред, а дяденька попался такой дотошный, такой прилипчивый, что хоть беги с этих курсов, честное слово! Сразу вычислил во мне «носителя», понимаешь... Молодые преподаватели, может, и удивлялись, но не лезли с расспросами. А этот пристал просто как банный лист! Я решила его ошарашить оригинальным ответом:       — Алексей Кириллович, как вам сказать... Может быть, это прозвучит странно, но это результат травмы. Однажды мне упала на голову с высокой полки старая мясорубка, и вуаля — я говорю на этом языке. Истинная правда, вот вам крест!       Конечно, препод в историю о чудодейственной мясорубке не поверил, его прилипчивость не только не уменьшилась, но и возрастала с каждым днём. Я даже стала пропускать занятия, которые вёл он. Мне и самой было совестно и неприятно: веду себя, как нерадивая студентка, ей-богу. Ведь я хожу на эти курсы не потому, что мама-папа заставляют, а потому что мне это реально нужно, а тут такая проблема. Целая головная боль! Даже хуже — боль с другого конца организма...       — А ещё на курсах один дядька докопался до меня, — поделилась я, отвечая на вопрос Аиды «как успехи с французским?» — Он, оказывается, знаток — сразу меня раскусил. Молодые преподы помалкивают, а этот просто вцепился в меня мёртвой хваткой! Всё ему расскажи да доложи.. Хоть уходи с этих курсов и ищи другие. Жаль будет уходить — я уже освоилась, к народу привыкла, втянулась...       Я добавила историю с мясорубкой, Аида посмеялась и сказала:       — Алёнушка, ну эта-то задачка как раз не самая сложная. Способность к внушению у тебя есть, просто ты... стесняешься, что ли, ею пользоваться? Втюхать этому дяде можно любую фигню. Хоть про твоё инопланетное происхождение. Просто расслабься, не нервничай, почувствуй себя хозяйкой положения. Ты — сильнее его психически.       — А что? — хмыкнула я. — Внушить ему, что я прилетела с планеты Ахардымбубук, чтобы изучать французский... А устаревшая версия языка у меня в мозгах оказалась, потому что я в прошлый раз посещала Землю лет этак шестьсот назад! Время пролетело, вышла новая версия, надо обновиться! Мы, ахардымбубчане, следим за новинками... Какая там, кстати, версия «Windows» была в те времена? Минус две тыщи шестнадцатая? Ой, надо тоже обновить! А «Касперский»? Ё-моё, столько всего надо устанавливать!       Аида от смеха поникла на подушку рядом с моей головой.       — Господа ахардым... как вас там... а не редковато ли вы обновляетесь? Может, попробуете почаще, хотя бы раз лет в триста?       — Мы, ахардымбульбуб... тьфу! — Я сама заблудилась в только что придуманном словечке и хрюкнула, уткнулась лбом в лоб смеющейся Аиды. — Короче, мы с достоинством носим своё труднопроизносимое название и гордимся тем, что сами не можем его выговорить! Мы бы с удовольствием обновлялись раз в триста лет, но наши компьютеры не потянут такое.       — Я прошу прощения, какой модели ваши компьютеры? Калькулятор «Электроника» семидесятого года выпуска? — вытирая выступившие от смеха слёзы, простонала Аида.       — Бери выше! — подняла я палец. — Счёты деревянные!       — О-о! — с уважением покачала головой Аида. — Самая надёжная система! Не глючит, не зависает, всегда под рукой! Вот только... извините, но как на них установить антивирус?       — Да очень просто: спиртом протереть — и готово, — сказала я. — Все вирусы и погибнут.       Аида скрючилась на кровати рядом со мной, похлопала рукой по одеялу.       — Ой... — простонала она. — Всё, зай, прекращай, у меня уже живот болит от смеха... — Она села, вытерла увлажнившиеся глаза. — В общем, солнышко, давай... Не теряйся, это неплохая возможность попробовать свои силы.       — Я что-то не уверена, что у меня получится, — вздохнула я, жалобно вскидывая брови домиком. — Я вообще не представляю, как это делается.       — Представь, что его психика — это закрытый цветок лотоса, — сказала Аида, нежно большим пальцем поглаживая «домик» моих бровей и улыбаясь. — Тебе нужно стать большой, сильной, высокой, уверенной. Осознать себя сильнее этого человека. И спокойно, не спеша раскрыть лепестки и вложить туда нужную информацию. Информация — это энергия, как светящийся шарик. Его и вкладывай. А потом не забудь аккуратно закрыть лепестки. И — вуаля!       Аида сделала изящное движение рукой, будто перекатывала, крутила и поглаживала незримый шар.       — Ого, я и понятия не имела о таком, — озадаченно пробормотала я. — Не знаю, Аида, не знаю... А если у меня не получится?       — Я в тебя верю, малыш. — И Аида снова чмокнула меня в уголок губ, отчего плащ сладостных мурашек завернулся вокруг меня, как лаваш вокруг начинки.       Лаваш... Мне вдруг так захотелось чего-нибудь вкусного, завёрнутого во что-нибудь мучное, что через полчаса я пекла на кухне блины, одновременно обжаривая мясной фарш.       — Слушай, после психической атаки всегда так жрать хочется? — Я покосилась на Аиду, которая с тенью улыбки в уголках губ наблюдала за мной, прислонившись к подоконнику.       — Бывает, — кивнула она. — Некоторое количество энергии атакованного перетекает противнику, если атакованный не успел или не смог защититься. Поэтому нередко возникает потребность восстановить силы. Это может чувствоваться как голод. Поешь, Алёнушка, и как следует выспись.       Шипящий в сковородке фарш я посыпала тёртым сыром, дала последнему растаять и стать тягучим. В таком виде я перекладывала начинку на блинчики и сворачивала их конвертиками. Горка этих аппетитных конвертиков уже возвышалась на большой плоской тарелке. Я показала Аиде взглядом на них:       — Не хочешь?       Она покачала головой, чуть улыбнувшись.       — Мне просто нравится смотреть, как ты готовишь. Это завораживает. Ты такая милая, Алёнка... Просто невообразимо. Такая красивая, такая родная...       Сгусток симфонии тепло расширялся в груди, льнул к сердцу поцелуями, окутывал лаской и наполнял меня звоном серебряных арф. Каждая затронутая Аидой струнка заставляла меня нежно содрогаться. Глаза намокли, хотелось броситься к ней, прильнуть и уткнуться...       Её руки обняли меня сзади, губы мягко прижались к виску.       — Люблю тебя, моя Алёнушка...       Я таяла, растекалась, как этот сыр, в её руках. Мы постояли молча, слушая дыхание друг друга и разговаривая с помощью этих частиц в груди: она ласкала мою в себе, а я в себе — её. Душа сладко вздрагивала и истекала нескончаемыми тёплыми ручейками слёз.       — Ой, Алёнушка, у тебя тут, кажется, горит, — вдруг сказала Аида.       Я скинула со сковороды подгоревший тонкий кружок из теста в сторону — на бумажное полотенце; есть его я не собиралась, не любила горчащий привкус этих чёрных круглых пятнышек на «изнанке». Блинов с начинкой из фарша с сыром я наелась от души, несмотря на довольно поздний час — половину десятого. Ну, хотелось мне, и всё тут. Я пострадала от атаки, мне можно.       На следующий день после занятия приставучий дядя поманил меня к себе:       — Голубушка, я хотел бы вам кое-что показать. — Он достал из своего кейса какой-то листок, заполненный убористым шрифтом. — Это исторический документ, вернее, его копия. Протокол допроса одного человека, обвиняемого в колдовстве и приговорённого к смертной казни через сожжение...       Сердце бухало в груди, пылало, охваченное огнём костра. Нет, не может этого быть, этого просто быть не может!.. Разве могло что-то сохраниться? Хотя писарь на допросе Тьерри был — значит, какие-то записи велись. Но это не мог, просто не мог быть тот самый допрос! Слишком страшное, слишком издевательское совпадение, выжигающее душу изнутри. Слишком жестокая шутка судьбы. Гад, гад, сволочь, что же ты делаешь!       Вместо дяди-филолога я видела сытую харю, изрыгавшую вопросы: «Знаешься ли ты с нечистым? Слышал ли голоса, которые тебе приказывали то-то и то-то? Совершал ли обряды безбожные, непотребные?» Сами эти господа никого не били, руки у них были холёные, одежды чистые, а для пыток существовали специально обученные люди — палачи.       Ах ты, приставучий дрянной человечишка! Что тебе надо от меня, какого лешего ты лезешь ко мне в душу, бьёшь по больному? Я задавлю тебя, как букашку, мокрого места от тебя не останется... Мне было тесно в кабинете, его стены странно сузились — или я выросла, как Халк? Я возвышалась над ним, жалким седым мужичонкой — я, сильная, беспощадная, способная его приплюснуть, как пластилиновую фигурку. «Бух, бух, бух», — билось сердце, и из него вылетали светящиеся стрелы. Они били этого садиста.. Или идиота, решившего сунуться ко мне с тем, с чем соваться было нельзя.       Дяденька начал багроветь, у него вздулись жилы на лбу, а трясущаяся рука ослабляла галстук. Ему было не по себе... Нехорошо, воздуха не хватает. Держись, дядя, сейчас ещё хуже будет! Ещё стрела, ещё и ещё — как из пулемёта они летели, а дядя захрипел, заметался, зачем-то бросился на доску, испачкался мелом: должно быть, думал, что там дверь. Его горло издало дикий вопль — нечто среднее между брачным рёвом лося и скрипом вырываемых из дерева гвоздей.       С неожиданной для своего возраста и далеко не спортивной комплекции прытью он вскочил на подоконник, и в его глазах плескался животный ужас. В кабинете оставались ещё две женщины, задержавшиеся за приятельской болтовнёй, они и сняли дядю с подоконника, подали ему водички и даже дали валидольчика под язык. Вдруг дамам тоже стало не по себе, и они, пихая себе валидол горстями, выскочили из кабинета. Ну, они просто попали в этот «луч». Сунулись, куда не надо.       Я решила его дожать, чтоб он уж точно отстал от меня. Я видела картинку: необъятная тучная дама в халате, с «химией» на голове, сигаретой в зубах и сковородкой, полной жареной картошки — жирной, с салом. Когда-то дяде этой сковородкой прилетело по морде. Где там этот лотос? А, вот же он — вместо головы этого типа. Его лепестки размыкаются, подцепленные мной; я прилепляю на себя картинку, надеваю лицо этой тётки с картошкой, как маску, и этот образ сворачивается в светящийся клубок. Как там Аида делала? У неё изящнее получалось шариком крутить, а у меня он полетел в серединку лотоса, как кирпич. Ну да и чёрт с ним, всё равно достиг цели, какая разница? Взмах рукой — и лепестки сомкнулись. Всё, дядя. Теперь я — это она.       — Лидия... Лидия Тимофеевна? — забормотал дядя-филолог.       — Я же просила называть меня мамой, — оскалилась я. У меня не было клыков, но сейчас я их ощущала — плотоядная такая улыбочка.       Дядя вжался в кресло, в которое его усадили те две сердобольные дамы — посетительницы курсов.       — Мама, откуда вы здесь? — сглотнул он кадыкастым горлом.       — А я пришла тебя картошечкой угостить, — мило улыбнулась я, беря со стола книгу.       Это был учебник, но он видел сковородку, занесённую для удара...       — Нет, мама, у меня на картошку аллергия! — заорал зять.       — Да не может быть такого! — Я приближалась, а он, отталкиваясь ногами, отъезжал в кресле на колёсиках, пока не упёрся в доску за своей спиной. — А может, у тебя вовсе не на неё аллергия, а на металл сковородки, которой я тебе сейчас врежу, если не будешь кушать мою картошечку, а?!       Я хлопнула по столу учебником. Он вздрогнул всем телом — подпрыгнул в кресле.       — Ешь! — приказала я.       — Мама, я...       — Жри, сука!       Трясущейся рукой он отрывал страницы и засовывал себе в рот. Жевал, двигал кадыком, смотрел остекленелыми глазами. Реально глотал бумагу, давился, но жрал. Я, проникнувшись сочувствием, даже подала ему стакан воды, который налили те убежавшие тётеньки. Он послушно запил, ему полегчало.       — Ещё не всю картошку доел, жри! — приказала я.       Когда он сжевал ещё три или четыре страницы, я закрыла глаза. Я не знала, как всё это прекратить, но интуитивно чувствовала: надо расслабиться, успокоиться. Снова стать маленькой — то есть, обычной. Выпить уменьшающего зелья. Халк съёжился до обычной меня — даже одежда не была порвана.       Я опустилась на стул. На столе лежала забытая кем-то пачка сигарет с зажигалкой, и я закурила. Меня охватило равнодушие и чувство усталости, а дядя смотрел на меня, моргая и по-рыбьи ловя ртом воздух. Его уже начало отпускать.       — Алексей Кириллович, — сказала я тихо, выпустив дым. — Не спрашивайте меня обо всём этом. — Я взяла документ, пробежала глазами. Имени «Теодорик» нигде не встречалось, «Тьерри» тоже не было. Значит, не тот допрос. — Просто ходите на работу, как обычно, выполняйте свои обязанности, но не лезьте ко мне со своими чёртовыми вопросиками-допросиками!       Последние слова я рявкнула, припечатав листок к столу резким хлопком ладони.       — Вы поняли, Алексей Кириллович?!       Он утвердительно затряс головой, и с его губ сорвалось что-то вроде:       — Б-б-б-б-д-д-д-д-з-з-з...       — Ну, вот и замечательно, — закончила я уже спокойно, тихо, ласково.       Вечером я рассказала Аиде обо всём этом. Ввиду холодной погоды она теперь курила трубку в бильярдной, а потом открывала окно для проветривания; за употреблением человеческой еды я её никогда не заставала, а вот спиртное она иногда пила — понемногу. Сейчас она расслаблялась с коньяком в пузатом бокале, аристократично-церемонно грея напиток ладонью и вдыхая аромат. Больше одной порции — ну, или, на крайний случай, ещё половинки — она не намеревалась пить, для неё важнее был сам приятный ритуал, вдумчивое смакование.       — И что это, по-твоему, было? — спросила я.       Аида сидела на кожаном диване, а я, забравшись с ногами, устроилась рядом — у неё под боком, прильнув к плечу.       — Небольшая психическая атака в сочетании с внушением, — ответила она. — Что ж, тоже вполне себе вариант. Ну, что я могу тебе сказать? Браво, Алёнушка, ты справилась отлично. Ну вот, а говорила — «не получится, не получится...» Сомнения, неуверенность в себе — проблема многих. Но, думаю, теперь у тебя с самооценкой получше будет.       Уютный полумрак бильярдной, осенний холод снаружи, лёгкая горьковатая завеса дыма, коньячный привкус губ Аиды — всё это расслабляло, вынимало из сердца калёное железо боли, которым меня прижгли сегодня с этим старинным протоколом. Это был удар под дых, вытряхнувший из моей памяти целый ворох не самых приятных кадров — потому я и озверела. И атака получилась сама — вдохновенно, почти художественно.       — С тёщей ты его, конечно, здорово приложила, — проговорила Аида со смешком — прохладным, с бархатом ироничной хрипотцы и колкими металлическими искорками в обрамлении тролльского прищура ресниц. — Отец бы оценил. Он тот ещё любитель розыгрышей. Картошечка, хе-хе!       — Что-то мне его сейчас даже немножко жаль стало, — призналась я, нежась в полукольце руки Аиды, согревавшей мне плечи уютом мехового воротника. — Не жестковато я его прессанула?.. Как бы дядя в психушку не загремел после всего этого...       — Я его не знаю, зайка, поэтому не смогу точно оценить последствия, — хмыкнула Аида, подцепив пальцем мой подбородок и нежно изучая глубины моего сердца проницательным мраком взгляда. — Но, скорее всего, вряд ли ты серьёзно его помяла. Так, припугнула слегка.       Я уютно устроилась в её объятиях, ощущая тепло её дыхания на своём виске. Комочек усталой, горьковатой нежности урчал во мне, ласкался к сердцу, и я отвечала ему ласковым касанием, мысленно склоняясь над ним, как над пламенем свечи, озарявшим меня. Я окутывала его собой, а он смотрел на меня грустно, виновато.       — Всех этих гадов, которые мучили тебя, перестреляла бы, — сквозь зубы проговорила Аида. — Всех до единого... Ни одна из этих мразей не достойна жить.       Горечь осенней дороги, на которой погибла невеста, покоилась холодной плитой на душе. Придавленная этой тяжестью, я лежала на плече Аиды. Даже дорожная слякоть была не столь ничтожна.       — Тьерри думал о себе так же. Свою жалкую жизнь он оценил дороже всех этих людей, которых он похищал для лорда Эльенна. Он думал: «Уж лучше бы я умер на костре, чем вот это всё». Но на деле желание жить оказалось сильнее. И то покаяние, которое он принял, трудясь в монастыре, никогда не будет достаточным. С этим можно научиться жить... Но простить себя до конца — невозможно.       Аида поставила бокал с остатками коньяка, обняла меня уже обеими руками, крепко прильнула губами к моему лбу.       — Алёнка... Не надо. Не говори так.       — Аида, просто прими это. Смирись. — Я вздохнула, уткнулась лбом в её плечо. — Даже если Бог давно простил, всё это никуда не денется. Бог лучше умеет прощать, чем мы, смертные. Это всегда будет со мной. Я могу улыбаться, смеяться, придумывать истории про инопланетян-слоупоков, наряжать ёлку на Новый год — но это всё равно будет со мной всегда. Это нельзя изгладить, нельзя забыть.       Сгусток симфонии во мне ёкнул щемяще-нежной болью. На глазах Аиды не было слёз — плакал он. В её глазах темнела печаль с привкусом осенней горечи.       — Я чувствую это в тебе, Алёнка. Это меня огорчает. Что ж, мне остаётся лишь нести это вместе с тобой, чтобы тебе было полегче. Это всё, что может сделать этот мудак-граф, который забыл своего седого друга. Не разыскал после, не помог ему, не сгорел вместо него на костре — просто погоревал немного, успокоился и жил дальше. Поэтому всё, что он может сделать теперь — это взять себе половину всего, что случилось в жизни Тьерри после того, как они расстались. Половину груза, половину вины — называй, как хочешь.       Не знаю, мои ли слёзы покатились щекотно-тёплыми ручейками по щекам, или они струились из частицы Аиды в моей груди. Я всхлипывала, а она вытирала пальцами мои щёки.       — Аида... Граф был ребёнком, — выдохнула я, касаясь пальцами её лица, приглаживая шелковисто блестящие тёмные брови, приминая щетину на её висках. — Мы были детьми. Как можно винить детей за забывчивость? Они вырастают, в их жизнь приходят настоящие, серьёзные чувства. Со взрослых можно спрашивать по-взрослому, но с ребёнка — какой спрос?       — Тьерри тоже был ребёнком, но он не забыл, — сказала Аида, блеснув горьковатыми звёздочками в глазах. — Значит, его чувства были более серьёзными, взрослыми? А у графа — так, детское увлечение?       — Может быть, и увлечение, — уронив ещё две тёплые слезинки, улыбнулась я, гладя её щёки. — Ну, и что ж теперь? Разве можно требовать что-то сверх того, на что он был способен? Разве у чувств бывают какие-то стандарты, ГОСТы, которым нужно соответствовать? Каждый любит так, как он может. Я не могу от тебя что-то требовать... Ни тогда, ни сейчас.       — Не потому, что ты требуешь, Алёнка, — сказала Аида. — Я сама так хочу.       — Я не хочу, чтобы ты винила себя за что-то, — всхлипнула я. — И делала что-то из чувства вины.       — Я с тобой не из-за вины. Я просто люблю тебя и не могу иначе. Всё, детка, иди ко мне. — И Аида сгребла меня в такие терминаторские объятия, что я задохнулась и пискнула.       Завтра на курсах мне предстоял зачёт по очередному блоку пройденного материала, но моя душа была в растрёпанном состоянии. Подготовка полетела к чёрту. Специальных билетов и вопросов не было, задания нас ожидали уже в классе — элемент неожиданности, которыми так изобиловала обычная жизнь. Ведь в жизни ты не отвечаешь по вызубренным билетам, а извлекаешь знания из головы по ситуации. «А, будь что будет!» — мысленно махнула я рукой около часа ночи, оставив на столе разбросанные пособия, учебники, тетрадки.       Я бежала куда-то по осеннему лесу, спотыкаясь и падая. От падений ладони были уже все в грязи и в частичках прелых листьев, в соке раздавленных ягод. Позади слышался топот копыт: за мной гнались всадники. Я почему-то была уверена, что мне нужно отвечать им зачёт, и если я провалюсь, меня сожгут на костре.       Меня настигли, схватили, потащили в какой-то подвал с сырыми каменными стенами. Там из меня выпытывали грамматические правила и заставляли составлять диалоги по темам «Заселение в гостиницу» и «Деловые переговоры» — и смотри, сука, чтоб вся изученная лексика была использована! Если хотя бы слово пропустила — били по морде. Я выдавливала из себя реплики, а писарь с щербатым ртом гусиным пером всё протоколировал. И лыбился, гад, поблёскивая во рту влажным языком. Свечи трепетали пламенем, а палач с мощным голым торсом разминал руки перед очередным «упражнением». Как насчёт темы «В больнице»? Сейчас он мне как раз и напомнит названия частей тела и внутренних органов...       Каким-то непонятным образом я очутилась на опушке того осеннего леса, не зная, сдала я кровавый зачёт или нет. Передо мной раскинулось туманное поле, усеянное телами убитых воинов... Я брела среди них, и сердце ныло, стонало и сжималось: оно знало, что здесь должен лежать кто-то родной и любимый... Осенняя промозглость проникала в душу тоской и ощущением непоправимой утраты.       Среди убитых лежала она... Аида. Потёки крови изо рта не оставляли надежды: внутри всё всмятку. Что с ней сделали, какой же силы удар выбил жизнь из её тела? Ноги отказались меня держать, я осела наземь рядом с ней, трогала руками её холодное лицо. Тёмные ресницы сомкнуты, в линии бровей — тень страдания. Я тормошила её: «Встань, Аида, поднимись! Скажи мне, что ты меня не забыла! Скажи, что я для тебя хоть что-то значила! Кто я для тебя, скажи?!»       Мёртвые глаза Аиды открылись, в них отражался туман и холод осеннего неба. Окровавленные губы шевельнулись: «Я всё помню. Ты очень много значишь для меня». О! Величественная, окрыляющая душу, светлая горечь наполнила меня: и вправду значу, если она даже мёртвая отвечала мне...       — Ты для меня — любимая женщина. Ты — моя жена.       Родное дыхание грело мне лицо, губы щекотали мне ухо, шею, подбородок. Вместо туманного поля битвы — сумрак спальни, и моё тело прильнуло, переплетаясь с телом Аиды — живой, тёплой, целой и невредимой. Моя ладонь скользила по её спине, ощущая под кожей мягкие перекаты мышц, добралась до шеи и примяла короткий щетинистый ёжик на затылке. Пальцы забрались в более длинные верхние пряди. Иногда Аида стригла их короче и поднимала дерзким «дикобразиком» с помощью укладочного средства, а когда отпускала, они лежали мягкими, спокойными волнами. Сейчас у неё были именно они.       — Всё хорошо, солнышко. Ты дома. Я с тобой.       Эхо этих слов — любимая женщина, жена — сладко перекатывалось во мне, и я подставляла губы под обволакивающую тягучую ласку. Не было сейчас ничего живительнее, чем её поцелуи и мои любимые клыки — каждый раз слегка встряхивающие душу до самого дна, и эта бодрящая волна прокатывалась по мне сверху донизу. Аида улавливала её, и её ласка становилась проникновеннее. Она обнимала крепче, как бы успокаивая, но я, наверно, не нуждалась в успокоении: без этого поцелуи Аиды были бы уже не те. А вот затухающие остатки этой волны внизу очень её интересовали, ей хотелось разжечь на этих угольках кое-что погорячее. Она сделала это мягко, самым щадящим и уместным в моём состоянии образом: я только что вывалилась из жуткого, трагического сна, со взъерошенной душой и звенящими нервами, и мне требовалась только самая деликатная, но вместе с тем возвращающая к жизни ласка. Доведя меня до сладкой вспышки, Аида и сама не осталась обделённой: она настолько сильно чувствовала моё состояние, что эта вспышка сотрясла и её. Она рыкнула, показав кошачий оскал, и простёрлась на мне, глубоко дыша. Смежив веки, я почёсывала ей за ухом, прощупывала границу роста волос: там начиналась щетина, переходя в ёжик, и это местечко, как я выяснила, у Аиды было очень чувствительное. Причём чувствительность эта варьировала в зависимости от длины волос: сразу после стрижки, когда пеньки едва-едва выступали над кожей и их нельзя было особенно зацепить пальцами, «точка кошачьего удовольствия» еле-еле теплилась, а вот когда ёжик отрастал на несколько миллиметров — это был самый огонь.       А когда Аида зевала во весь рот, во мне всё сладко сжималось в нежном порыве гладить, чесать и тискать. Нижние клыки у неё были не такими большими, но всё же выступали несколько сильнее, чем у человека — ни дать ни взять кошка. Обнимая её, тёплую и родную, я зажмурилась: меня пронзала насквозь горькая боль от этих страшных кадров сна. Видеть её там, на поле, среди убитых — это было что-то настолько кошмарное, немыслимое, дикое, что у меня снова хлынули слёзы.       Аида знала, чувствовала их причину. И картинки сна беспрепятственно увидела.       — Именно так граф умер, да, — вздохнула она, кончиками пальцев легонько причёсывая пряди моих волос и стирая со щёк влагу. — Тьерри не мог это видеть, это ты уже сейчас увидела.       — Где я это увидела? — поймав её руку и прильнув к ней щекой, спросила я.       — Частично — в сумраке, частично — с меня считала. — В глазах Аиды отражалась моя пронзительная боль и скорбь, она склонилась надо мной с нежным состраданием. — Всё это в прошлом, солнышко. Не предавайся грустным мыслям. Я с тобой, мы вместе — это главное. Так, а который у нас час? Мы успеем ещё вздремнуть или уже бесполезно? — Она потянулась к телефону, свет экрана упал ей на лицо. — Мда... Всё, вставать пора. Без пятнадцати шесть.       Она щёлкнула выключателем, и спальню озарил тёплый свет лампы с абажуром на тумбочке. Аида села, спустив ноги на пол, потянулась — сильная, подтянутая, стройная. Встала, не пряча своей наготы, и, пока она не спеша расхаживала по комнате, я успела вдоволь ею налюбоваться.       — Если не хочешь ещё вставать — поваляйся, — сказала она ласково, почувствовав мой взгляд. — Могу тебе завтрак в постель принести.       Это было очень заманчиво, но я предпочла тоже встать. На курсах я училась в дневной группе, поскольку сейчас не работала, и выбрала самую интенсивную программу из всех, какие там предлагались — до пяти часов занятий в день, пять дней в неделю. Был вариант занятий без домашних заданий, но я решила окунуться в учёбу с головой, поэтому ещё и дома занималась: смотрела фильмы на французском, слушала песни, читала, переводила. Аида беспокоилась, не перегружу ли я себя учёбой в таком насыщенном режиме: в целом в день выходило по восемь часов чистого времени, посвящённого языку — не считая выходных. А ведь ещё нужно было уделять внимание «вампирскому кунг-фу», которому Аида меня обучала, и это тоже было не так-то просто. Мы занимались им по вечерам, когда она возвращалась домой — каждый день понемногу, исключая воскресенье. Аида решила, что один полностью свободный день должен быть — свободный и от «домашки» по языку тоже. Мне запрещалось сидеть, уткнувшись носом в книжку или отгородившись наушниками, брать в руки ручку для письменных заданий — вообще прикасаться к учебным материалам. Но зато целый день Аида говорила со мной исключительно по-французски — с первой секунды после пробуждения и до последнего поцелуя перед сном. Она притворялась, что вообще не знает русского — ни словечка, и была в этом настойчива и непреклонна. Стоило мне сбиться на русский — она тут же переспрашивала: «Что-что? Прости, я тебя не понимаю!» Порой я смеялась, порой скрипела от досады зубами. И завидовала ей: Аида знала не только французский, но и греческий, английский, немецкий, испанский, итальянский. Ну и русский, естественно. Французский, русский и греческий для неё были основными, на них она разговаривала безупречно, без акцента.       Воскресенье было днём любви, днём только для нас двоих. Её фантастическая физическая сила и выносливость распространялась и на секс — она была способна часами не вылезать из постели. Короткая передышка — и снова в «бой». Партнёру с низким, слабым либидо рядом с ней делать было нечего, но, к счастью, наши с ней «горизонтальные желания» совпадали. Ну, разве что я ей уступала в плане выносливости, но если дать мне отдохнуть как следует, то... почему бы и нет? Не хотеть Аиду было невозможно, она сама воспламеняла меня, её жар передавался мне; во мне наряду со сгустком небесной симфонии как будто поселился его братец, такой же пульсирующий и живой — на уровне половой чакры. И Аида умелым прикосновением раздувала его из маленького тёплого шарика до жгучего, нестерпимого пожара — особой ноткой в голосе, взглядом, позой. Даже мыслью, наверно. Эхо её желания отдавалось во мне мощно, и сопротивление казалось чем-то немыслимым, неестественным, потому что во мне горел ответный огонь. Воскресное утро начиналось с голоса Аиды, который ласково мурлыкал по-французски: «Радость моя, просыпайся, открывай глазки, посмотри на меня! Мы не виделись целую ночь, потому что спали, и я ужасно по тебе соскучилась!» Если я ленилась, прятала голову под подушку (каюсь, иногда специально), меня начинали нежно тормошить. Однажды я так долго игнорировала Аиду, что она, потеряв терпение, спустила с меня трусики и куснула за попу — разумеется, легонько и бескровно, но я взвизгнула, подскочила и тут же осуществила возмездие, искусав её в ответ. Аида хрипловато-бархатно похохатывала: «Это что за комариные укусы? Что это за мелкая букашка тут летает?» Раззадоренная, я куснула её весьма чувствительно, и Аида рявкнула. Моя месть тут же прекратилась, потому что произошёл молниеносный захват и бросок на кровать, после чего Аида придавила меня собой и впилась поцелуем-засосом. Наши сгустки страсти ниже пояса пульсировали в унисон, разгораясь всё сильнее и стремясь объединиться, и это неизбежно случилось. Потом — полуторачасовая прогулка вдоль озера: быстрая ходьба, пробежка, кое-какие приёмы самообороны, удары из бокса. Причём всё это — в любую погоду, кроме очень сильного дождя: Аида взялась и за мою физическую форму. Позавтракать мне удавалось только часов в одиннадцать, и к этому времени я была так голодна, что хотелось съесть сразу завтрак, обед и ужин. Мне не хотелось думать о том, как Аида питается, но она сказала: «Если хочешь о чём-то знать, спроси, не бойся». Я спросила, и она ответила, что у вампиров есть свои пункты донорской крови, где они её покупают. Вот так вот цивилизованно. Сотрудники там все полукровки — свои, утечки информации не допускается, дело поставлено очень серьёзно. А людям не обязательно знать всё. Доноры получают хорошие деньги, также им выдают продукты, деликатесы. Часть крови действительно идёт на нужды медицины, но реальный объём остаётся в тени. Что ж, равноценно: донор покормил вампира — вампир покормил его, да ещё и денежку заплатил. Но так питались не все клыкастые собратья Аиды; вампиры из жестокого клана лорда Немета, довольно многочисленного, брали свою пищу силой, ничего не давая взамен.       Утреннее слияние наших «нижних чакр» было не единственным в воскресенье — это только разминка. Потом была партия в бильярд на раздевание; Аида, хищно зажав зубами чубук трубки, двигалась вокруг стола плавно, мягко, чувственно. Когда мне надоело постоянно проигрывать, я прибегла к хитрости — мешала Аиде сосредоточиться во время удара, тихонько воздействуя на этот живой и дышащий сгусток энергии ниже пояса. Пару раз я добилась цели, но Аида меня раскусила, и тут же последовало наказание. Прямо на столе. «Ах ты, дрянная девчонка! — шипела Аида, срывая с меня всю оставшуюся одежду. — Ах ты, мошенница! Ну, сейчас ты получишь...»       Развлечения она придумывала изобретательно. Она учила меня тейнте — вампирской карточной игре, и, хотя мои успехи в ней были очень скромны, это было неплохой тренировкой способностей — в игровой форме.       Пару раз, однако, наш воскресный отдых оказывался подпорчен моим недомоганием. Один раз на воскресенье выпал первый, самый неприятный день месячных, и Аида уняла мою боль в животе, нежно воздействуя на «центр страсти» ниже пояса. Воздействие было не возбуждающим, а иным — целебным, и мне стало лучше, но Аида не приставала ко мне. Весь день она была заботливой, предупредительной. Отдых получился ленивым. Мне даже вслух не хотелось разговаривать, и мы переговаривались без слов: симфония в моей груди целовала мне сердце, а я посылала Аиде сигналы любви и нежности через свою частицу в ней. Мы лежали в обнимку, и лучистые световые шарики пульсировали совсем рядом, бок о бок, касаясь друг друга лучиками, расширяясь и прорастая друг в друга. Такое единение было само по себе восхитительно, и пребывать в нём хотелось бесконечно. Иногда в единении сливались и наши губы, но без раскалённой страсти. Во второй раз я подцепила на курсах какую-то лютую ОРВИ. В субботу меня накрыла вялость и разбитость, а в ночь на воскресенье подскочила температура до тридцати девяти с половиной. В два часа Аида перелила мне триста граммов своей крови, а к восьми утра она из рыцаря в плаще из чернейшего ночного мрака снова стала собой. Когда реальность вернулась в норму, Аида дремала в кресле рядом с кроватью, закинув ноги на пуфик. Моя рука покоилась на мягком подлокотнике, накрытая сверху её рукой. Едва дыша, чтобы не разбудить её, я любовалась. От зрелища спящей Аиды моё сердце плавилось, как мороженое в жаркий день. Коснувшись лёгким, как дыхание, поцелуем её длинных тёмных ресниц, я тихонько выскользнула из спальни — заварить себе чаю. Ужасно его хотелось — до тоски и дрожи в руках.       Всё воскресенье из-за слабости и головокружения я провалялась тюленем, купаясь в заботе Аиды, но температура упала до нормальной — и на том спасибо. А в понедельник утром я была как огурчик. Нет, не зелёная и в пупырышках — от хвори реально не осталось и следа. Аида ни словом, ни мыслью не высказывала недовольства или досады, что планы изменились; в её душе я чувствовала только искреннее беспокойство за меня и огорчение. Ведь когда было плохо мне, это сказывалось и на ней, она воспринимала мою боль, как свою. Это было реальное сострадание, в настоящем смысле этого слова.       Но я, кажется, надолго отвлеклась, уделяя внимание столь подробно нашему воскресному времяпрепровождению. А между тем мне предстояла сдача зачёта, к которому я чувствовала себя ни черта не готовой, чем я и поделилась с Аидой за завтраком. Вернее, кофе с хрустящими тостами с маслом и повидлом были у меня, а она пила только слабый травяной чай. Есть-то она не ела, но жажду утолять ей требовалось. Из людских напитков она предпочитала воду и чай, кофе — очень редко, а алкоголь, как я уже говорила — ради приятного ритуала.       — Не переживай, солнышко, — сказала она. — Всё ты знаешь на самом деле, просто паникуешь. Паника и волнение парализуют мозги, а стоит успокоиться — и всё в голове на своих местах.       — Ой, да я уже во сне так сдала этот долбаный зачёт, что уже отбоялась на сто лет вперёд, — хмыкнула я. — После этого меня уже ничто не сможет напугать.       — Ну вот, тем более. — Глаза Аиды улыбнулись поверх чашки изумрудными щёлочками кошачьего прищура. — Ты всё сдашь, принцесса, я в тебя верю. А если я так говорю, у меня есть для этого основания.       Зачёт принимали четверо преподавателей, среди них был и мой дяденька — Алексей Кириллович a.k.a.* Банный Лист. У меня немного отлегло от сердца: живой и не в психушке, и на том спасибо. А что выглядел он сегодня бледновато — так это и неудивительно. Вчера он такую феерию пережил! Может, ещё и от бумаги несварение. Слабительного б хоть принял, если не дурак...       А он так и сделал, поняла я. Он принял его дома ещё вчера и думал, что его действие уже закончилось, поэтому поехал на работу. Конечно, сегодня же зачёт! Но стоило ему увидеть меня, как стало ясно: ещё не всё. На его лице отразилось страдание, и он поднялся из-за стола.       — Извините, — проговорил он глухо. — Я отлучусь буквально на десять минут. Без меня не начинайте, пожалуйста.       Шагая, он морщился. В его скованной походке чувствовалось нечто геморроидальное. Ну, после длительного свидания с белым фаянсовым другом человека — тоже неудивительно.       Пока мы его ждали, ко мне подошла одна из молодых преподавателей, симпатичная белокурая девушка, Марина Анатольевна.       — Алёна, по распоряжению Алексея Кирилловича зачёт вам уже поставлен. Вы можете быть на сегодня свободны.       Фух, слава сумраку. Поехать домой, посидеть у камина с чашкой чая с бергамотом, потом посмотреть какой-нибудь фильмец на французском... С одной стороны, я испытала облегчение, но с другой — какой-то противный голосишко во мне зудел: это неправильно. Получать зачёт путём запугивания преподавателей, без реальной проверки знаний — нечестно.       — А... А как он объяснил такое решение? — осторожно поинтересовалась я.       — Вам, наверно, лучше знать, — уклончиво ответила Марина Анатольевна и вернулась на своё место, где с деловитым видом принялась перекладывать какие-то листки с печатным текстом.       Он ничего не объяснил, и она думала, что у нас с ним какая-то своя договорённость. Кое-какие мысли у неё были и по поводу повышенного внимания Алексея Кирилловича ко мне, она предполагала тут не только научный интерес к моему феномену «человека, которому упала на голову мясорубка»... Тьфу.       Банный Лист вернулся — всё той же геморроидальной походкой, с бледным, страдающим лицом. Покосился на меня.       — Вы можете быть свободны сегодня.       — Как же так? — Я изобразила недоумение и негодование. — А я хотела принять участие в сегодняшнем зачёте, выполнить задания! Я же готовилась, в конце концов! Как насчёт того, чтобы проверить мои знания?       Препод с выражением опаски и беспокойства сидел, втянув голову в плечи.       — Ваши знания в проверке не нуждаются, они очевидны.       На лице Марины Анатольевны было выражение «так я и думала». Что она там думала, даже представлять себе не хотелось.       — Нет уж, — сказала я. — Извольте принять у меня зачёт на общих основаниях, с чего мне вдруг какие-то поблажки? А то, знаете ли, люди могут что-нибудь не то подумать... — Я прожгла Марину Анатольевну суровым взглядом, и она опустила глаза.       — Что подумать? — обеспокоился Алексей Кириллович ещё больше прежнего, поёрзал, болезненно сморщился.       — Ну, не знаю... — Я многозначительно заиграла бровями. — Например... Например, что мы с вами играли в карты на раздевание, и вы проиграли.       В кабинете послышались сдержанные смешки. Нутро Алексея Кирилловича явственно заурчало, и он опять со страдальческим лицом поднялся и бочком, как краб, стал пробираться к дверям.       — Прошу прощения, я буквально на пять минут. Можете начинать без меня, дабы не задерживаться.       Марина Анатольевна встала, взяла со стола стопку листков.       — Ну что ж, тогда приступим. Первая часть нашего зачёта — грамматическое тестирование.       Тест состоял из восьмидесяти заданий, на его выполнение отводилось восемьдесят минут. Из них обязательных — шестьдесят пять, а пятнадцать — задания повышенной сложности. Обязательные — достаточный и удовлетворительный уровень, дополнительные — продвинутый уровень. Списать друг у друга было невозможно: примеры, на которых проверялась грамматика, каждому учащемуся дали индивидуальные. Задания-то однотипные, но вот предложения, в которых требовалось поставить слово в правильную грамматическую форму — разные.       Я получила свой тест. Если ехала я сюда с настроением «капец, всё пропало, я ничего не знаю», то сейчас оно стало спокойно-насмешливо-пофигистичное. Было немного жаль Банного Листика, но он сам нарвался со своими расспросами, а главное — с этим протоколом. Вот честное слово, как будто знал, чем меня пронять, обжечь и вывернуть мне душу наизнанку... Да нет, не мог он знать, конечно, но совпадение вышло просто чудовищное, и ударило оно очень болезненно — просто шарахнуло по мне, как из гаубицы.       В этом расслабленном состоянии я неспешно обратила свой взгляд сразу на дополнительные вопросы: было интересно, что же там такого сложного. И сложного ли? Мои глаза бежали по строчкам, буквы складывались в слова, а в мозгу горел значок: «Подключение к интернету активно». Но я пока не спешила обращаться к глобальной сумрачной базе знаний, решила сначала попробовать сама дать ответы. В девяти случаях из пятнадцати я обводила кружочком нужный ответ сразу же после прочтения задания, в остальных ручка в моей руке колебалась. Ну ладно, сжульничаю, решила я. «Уважаемая сумрачная вселенная, я прошу прощения, что беспокою тебя по такому пустячному делу...»       Потом я проверила и предыдущие девять вопросов. Ошибку я нашла только в одном — зачеркнула уже нарисованный кружок и обвела другой вариант. Будем надеяться, что ответы с исправлениями принимаются.       На обязательные вопросы я отвечала так: прочла задание — через секунду обвела ответ. Свой листок я сдала досрочно, не видя смысла сидеть и думать ещё. Там и думать было не над чем. В мыслях я уже сидела у камина и пила чай с бергамотом, таская вкусные овсяные печеньки из упаковки — одну за другой.       Затем мы смотрели короткометражный фильм, после которого нам надлежало ответить на вопросы теста, проверявшего наше понимание просмотренного. Далее были задания на перевод и разговорные ситуации, в которых мы беседовали и друг с другом, и с преподавателями. В самом конце нас попросили написать небольшое сочинение на свободную тему. Я выбрала тему «Моё любимое блюдо».       «Моё любимое блюдо — это жареная картошка. Она должна быть очень, очень жирной. Нужно вылить на сковородку полбутылки масла или растопить полкило сала. Картошку жарить, пока она не станет золотистой и насквозь пропитанной жиром. Если рядом бродит зять, нужно спросить у него, почему он опять не отдал жене всю зарплату и куда потратил деньги. Спросить его, почему он такой неудачник, помешивая картошку в сковородке. Постукивая лопаточкой по краю сковороды, спросить, зачем моя дочь потратила на него свои лучшие годы жизни. Затушив сигарету в тарелке зятя, спросить, какого чёрта он делает в этой квартире, если уже двадцать лет не делал в ней ремонт. Ещё поинтересоваться, с какой стати он так любезничал с соседкой сверху и что между ними было. Пойти к соседке и устроить ей скандал. Выслушать очередные слёзы дочери на тему «Мама, это моя жизнь, не вмешивайся». Пойти и выпить чаю с коньяком, потом купить орехов и дать дочери, чтобы та отнесла их зятю в больницу. Ему успешно сделали операцию на челюсти. Она срастается после удара сковородкой. Неважно, что он пока не может жевать орехи, будет сосать. Жареная картошка — это очень интересное блюдо».       Я была более чем уверена, что читать это будет именно Банный Листик, не доверив этого дела никому другому. Ну а что? Он шарахнул со всей дури по моей болевой точке — получай, сука, сам.       Результаты проверки наших знаний обещали вывесить завтра на доске в коридоре. Я ехала домой на автобусе, предвкушая, как буду весь остаток дня расслабляться: камин, печенье, чай. Может быть, винцо и сыр.       В шесть вечера я влила в себя последний глоток рубиново-красного напитка и поставила бокал; огонь в камине потрескивал, на тарелке остались только крошки печенья. Присутствие Аиды защекотало меня пристально-ласковым невидимым взглядом, и я выпрямилась в кресле, из расслабленной позы перейдя в пружинистую готовность.       Она появилась — в длинном тёмно-коричневом пальто с поясом и высоких сапогах. Откинув капюшон, улыбнулась, и отсвет огня камина заблестел на её клыках, заплясал в зрачках. Присев на подлокотник кресла, она склонилась над моей рукой в поцелуе.       — Ну, как дела? Судя по твоей довольной и расслабленной мордашке, с зачётом всё в лучшем виде?       — Результаты завтра будут, — сказала я, сладко вздрагивая от мягкого прикосновения её губ.       Её руки были прохладными: перчатки она часто забывала, а погода уже стояла не летняя, морозец схватывал слякоть даже днём. Лия провела в саду все работы по подготовке к зиме, пригнула и уложила малину.       — А я завтра лечу на Совет лордов, — сообщила Аида, сбрасывая пальто. — Первое заседание с моим участием.       Это известие коснулось моего сердца холодным дуновением грусти.       — Ты надолго? — проронила я тихо.       Глаза Аиды ласково замерцали. Она выдернула меня из кресла, уселась сама, а меня устроила у себя на коленях. Взяв меня за подбородок, поцеловала.       — Совет ещё через неделю, но отец просил приехать пораньше, ему надо кое-что обсудить. Так что... — Аида прикинула в уме. — Дней десять, не более.       Десять дней без Аиды — без её жарких объятий в постели, без мерцающего кошачьего прищура глаз, без ежеутреннего слияния наших частиц в груди, щекочущих друг друга своими лучами? От этой мысли охватывала тоска, и я сникла, придавленная холодящей печалью. Аида немедленно почувствовала моё огорчение, и её объятия стали проникновенными и крепкими. Отражение собственных чувств я тут же увидела в глубине её зрачков. Ядро этого отражения обрамлялось её душой, её откликом так же, как картину охватывает рама, а уже эхо её эха отдавалось во мне, заверяя меня: Аида никогда не бывает равнодушна. Для неё важны мои чувства, мои реакции, они — её часть. Точно такая же, как её собственное сердце.       — Зайка, я тоже буду ужасно по тебе скучать. — Губы Аиды прильнули к моим, и одновременно сгусток симфонии заиграл тёплыми лучиками в груди, окутал сердце светлым обхватом крыльев. — Но у всего есть хорошая сторона: почему бы не использовать это как возможность потренировать ещё один навык — ментальную связь?       «Буду скучать» — не пустые слова, лишь бы что-нибудь сказать. Её обнимающие руки, её щекочущие меня губы подтверждали: это правда. И горячий сгусток света сладким вихрем вращался вокруг моего сердца, заставляя его плакать.       — Принцесса... Радость моя, я тоже не хочу с тобой расставаться. — Пальцы Аиды вытирали мне щёки, глаза мерцали осенним отблеском огня камина. — Но это только пока мы здесь. А когда мы переедем, причин для расставаний не останется.       Вдруг меня обдала ночным холодом горькая мысль: а если на Совете от Аиды потребуют, чтобы она рассталась со мной? Если вампиры не примут меня в качестве её леди? Если у неё будут какие-то проблемы из-за меня?       — Нет, маленький. Нет. — Её губы успокоительно впились в мои, ладонь согревала мою мокрую щёку. — Пойми, я не занимала место в Совете незаконным путём, я не самозванка. Сумрак сам призвал меня и наделил кинжалом лорда. Вампиры чтят сумрак и не обсуждают его решения. И мои решения будут уважать тоже, потому что сумрака во мне больше, чем в них. Я сильнее. Они уважают силу, я уже говорила тебе. Не тревожься, Алёнушка.       На следующее утро около доски с результатами зачёта собралась толпа народу. Я пробралась, протиснулась. Не скажу, что искала своё имя с огромным волнением, но сердечко ёкало. Итак: грамматический тест — подтверждён продвинутый уровень; фильм — задание выполнено безупречно, перевод — безупречно, разговорные темы — хорошо, сочинение — грамматика на «отлично», содержание без оценки. Итог: зачёт сдан.       Картошечкой я, конечно, дяденьку-филолога потроллила знатно — должно быть, у него давление зашкаливало от попыток понять, откуда мне известны столь интимные подробности его жизни. Наверно, всех своих знакомых и знакомых жены перетряс. Но я никогда и никак не пересекалась с ними, я считала всё это с него самого. Будет теперь знать, как совать мне протоколы моих пыток... Ну, не совсем моих, но аналогичных. Вот казалось бы — тёща, что такого? А для кого-то она страшнее, чем вся Инквизиция, вместе взятая.