Глава 39. Нежить
17 мая 2020 г., 04:46
План: Одноклеточное желание. «Бей, бей, бей». Ментальная связь. В гостях. Идеальный завтрак и зацикленность. Ночная охота и лавандовый СПА-день. Клинок и ножны.
Потянулись дни без Аиды. Уезжая, она наказала мне на автобусе не ездить, а вызывать такси, но мой внутренний скряга жалел денег, и я топала полтора километра до остановки по утрам, а после занятий — столько же обратно до дома. Однажды холодным тёмным утром я переминалась с ноги на ногу, поджидая автобуса; вот вдали показались фары, но это был легковой автомобиль. Он притормозил у остановки, стекло опустилось, и высунулась коротко стриженая голова мужчины лет сорока.
— Девушка, вам не страшно тут одной? — спросил он любезно-заигрывающим тоном, сразу, с первых ноток вызвавшим во мне неприязнь.
— Спасибо, не знакомлюсь, — отрезала я.
Казалось бы — поинтересовался человек, но с какой целью? Может, правда печётся о моей безопасности? Увы, его намерения я уже видела обрывками картинок, и ничего хорошего там не было.
— Девушка, а девушка! Может, вас до города подбросить? — не сдавался он. — Автобуса-то долго ждать, холодно, а у меня в машине и тепло, и музончик можно врубить, какой захочешь!
Я решила не ждать, когда пойдёт самая жесть — то самое, ради чего он и притормозил. Я подошла к нему, а холодная ярость удара была уже готова — взята мной из тех жёстких картинок «восемнадцать плюс», которые непременно случились бы, будь я обычным человеком. Я выросла до макушек сосен, держа его машину на ладони, а его самого — за горло.
— Слушай сюда, дядя, — сказала я, и мой голос был таким же ровным, как прямая линия на кардиограмме мертвеца. — Вали отсюда, пока я добрая. Потому что если буду злая — твоё фото попадёт в ориентировку с подписью «пропал человек».
И я вложила в лотос его головы картинку: моё лицо с чёрными, как гудрон, глазами и клыкастой пастью. Как тогда у Аиды во время «микро-атаки». Его пульс на сонной артерии под моей рукой зашкаливал за сто пятьдесят ударов. Я отпустила его и отошла, а он ещё сидел в машине, тяжело дыша. Посмотрел на меня... А я прицелилась в него из пальца и изобразила губами звук выстрела.
— Ох, ё... твою мать! — вырвалось у мужика, и он резво стартанул с места — даже колёса взвизгнули.
Только я его и видела.
А в другой раз я ощутила лопатками леденящее присутствие... Очень знакомое, сумрачно-обволакивающее и сдавливающее жертву обручами обездвиженности. Нечто подобное я ощущала, когда кровососы во главе с сынком Немета напали на дом Аиды, окружая меня под луной. Я резко обернулась и увидела существо.
Вернее, сначала его глаза — пустые, ртутно-блестящие в стылом мраке раннего утра. Если присутствие Аиды меня ласкало, то его ментальное воздействие сдавливало, как ледяной саркофаг. И прежде чем оно меня окончательно сковало, я подняла руку с перстнем, как бы намекая: «Чувак, а ты не охренел? Ты на кого пасть свою клыкастую разинул?»
Но этот тип, уродливый и одетый, как бомж, всё смотрел на меня, и в его глазах читалось единственное одноклеточное желание: жрать, жрать, жрать! Плевал он и на перстень, и на клан Эльеннов. Я попятилась, прикидывая пути отхода, но леденящее понимание подсказывало: бежать бесполезно, догонит. «И это — твой хвалёный перстень, Аида, который обязан меня защищать?» — проплыло в моей голове горько и отчаянно.
Едва слово «защищать» мелькнуло в моих мыслях, как мою руку с перстнем резко потянула вниз пульсирующая тяжесть. «Бух, бух, бух», — билось что-то, и холодные отзвуки отдавались в сердце. Я посмотрела на свою руку... Обычная рука, вот только в глубине чёрного сапфира в такт жуткому буханью мигал огонёк. Хитрый такой и страшноватый, как искра во тьме вампирского зрачка.
«Бей, бей, бей», — грохотало у меня в ушах. Это был даже не голос, а некий гул, шедший будто бы из-под земли.
Я сжала руку в кулак и швырнула эту холодную грохочущую энергию кровососу в лицо — получился как бы джеб с шагом. «Уффф», — прогудело пространство, пошло волнами, и клыкастую тварь отбросило назад. Ударившись спиной о ствол сосны, он сполз на землю.
«Уфф, уфф, уфф», — это уже моё тяжёлое дыхание срывалось с губ. Я почему-то знала: он встанет.
И упырь, полежав немного, действительно начал подниматься. Он не ожидал встретить такой отпор от человека... Ну ладно, не совсем человека. Но удивление пульсировало в его невменяемых, одержимых голодом глазах недолго, сменившись жаждой взять реванш. Пространство засвистело — это он летел на меня, протягивая к моему горлу свою грязную лапу с кривыми тёмными ногтями.
Тяжёлая пульсация в кулаке моментально возобновилась. Моя рука выстрелила ему кроссом в голову, и вампир отлетел, словно от удара огромного невидимого таранного бревна.
— Ух ты, я и не знала, что так умею, — пробормотала я, глянув на светящийся изнутри сапфир.
Ждать, когда он встанет снова, я не стала. С каждым моим шагом к нему, лежавшему на жухлой, схваченной морозом траве, холодное биение в кулаке становилось всё тяжелее, набирало силу. А вместе с последним шагом я шарахнула его в голову, и она даже в землю вдавилась. Пространство ухало короткими «уф, уф, уф», а я вколачивала упыря равномерно по всему телу в почву. Каждый удар вспыхивал в глубине сапфира.
Я покачнулась и прислонилась спиной к сосне. Вдавленный в землю кровосос не шевелился, а я всматривалась: может, убила? Хотя этих гадов фиг убьёшь... Только если ампулой с серебром выстрелить. А в рукопашную с ними махаться — без толку.
На моё счастье, подошёл автобус, и я в него вскочила. Сидя у окна и глядя на мелькающие деревья, я думала: наверно, есть цивилизованные кровососы, а есть и вот такие — упыри-бомжи. Этому ублюдку было плевать, кто я такая и почему у меня на пальце вампирский перстень. «Жрать, жрать, жрать», — вот что двигало им. Он был как зомби.
«Эти гады», — так назвала я вампиров. А ведь Аида — одна из них. Ну, пусть наполовину, но теперь она — лорд. Мне стало не по себе, я внутренне съёжилась, как будто в лицо обозвала Аиду оскорбительным словом. Вспышка покаяния полоснула по сердцу лезвием, и оно облилось кровью, а глаза намокли.
Если днём я была в безопасности, то с приближением темноты звенящее напряжение холодило мне спину всё сильнее. А если тот невменяемый кровосос бродил где-то поблизости и жаждал мне отомстить? В доме был целый склад противовампирского оружия, но дверь могла открыть только Аида. Код от замка знала только она. Что же делать?
Вдруг меня коснулось присутствие Аиды — как ласковый сильный ветер, а в невидимом взгляде, обращённом на меня, чувствовалась тревога. Я вскочила, обернулась — никого. Таким мощным её присутствие было, когда Аида уже находилась в двух шагах от меня...
«Алёнушка...» — пророкотало во мне. Ощущение — точь-в-точь такое, будто я проглотила телефон с мощным динамиком, а Аида со мной разговаривает по громкой связи. Вибрировало нутро — я слышала именно брюхом, а не ухом.
— Что... Что это такое? Аида, ты где? — заметалась я, бегая по комнатам.
«Родная, не пугайся, — прокатилась по мне мягкая волна смешка Аиды. — Помнишь, мы договаривались потренировать ментальную связь? Это она и есть. Говорить вслух не обязательно, можно просто думать. Я чувствую что-то неладное, потому и позвала тебя, чтобы удостовериться, что ты в порядке. Как ты?»
— Уф... — С облегчением выдохнув, я опустилась в кресло.
И продолжила уже мысленно:
«Аида, тут неподалёку какой-то упырь бродит. Я боюсь».
«Что за упырь?»
Я буквально чувствовала её настороженность, холодную собранность — боевую готовность. Её присутствие было обращено ко мне с тревожным вниманием и в то же время как бы ограждало меня объятиями, в которых моё напряжение отступало. Как если бы сама Аида была здесь и обнимала меня одной рукой, а в другой держала оружие, готовая меня защищать.
Подумав, что картинками передать информацию будет быстрее, чем словами, я закрыла глаза и послала Аиде кадры столкновения с кровососом в холодной утренней тьме. Они сами без всяких усилий вспыхивали перед глазами, на внутренней поверхности сомкнутых век. Вот я оборачиваюсь и вижу его, показываю ему перстень, но он не реагирует. Хочет меня сожрать всё равно. Вот чёрный сапфир оживает, испуская внутренний свет, пульсирующая холодная энергия слетает с моего кулака и бьёт клыкастого гада. Он встаёт, я снова его бью и вколачиваю в землю. А потом — автобус, и всё. Получилось что-то вроде воображаемого видео. А что, удобно.
«Аида, прости, — вздохнула я под конец. — Мне не по себе. Я подумала о вампирах — эти гады. Получается, как бы и тебя обозвала. Но о тебе я так не думаю, я тебя люблю».
Присутствие Аиды окутало меня объятиями ещё крепче, симфония в груди ожила и пела.
«И я тебя люблю, маленький. Ничего, не грузись по пустякам. Вампиры тоже всякие бывают, не обязательно всех их любить и уважать. А что касается случившегося... Ты угадала, это действительно зомби. Это упырь. Он мёртвый — души уже не было в его теле, когда произошло его обращение. Таким действительно на всё плевать, это существа, которыми руководит только инстинкт питания. Вампиры сами таких не любят и стараются не создавать. Если такая тварь появилась в наших окрестностях, это скверно. Я больше не имею права убивать вампиров — даже таких, низшего сорта. И немедленно вылететь к тебе я не могу — заседание Совета начнётся в полночь. Давай сделаем так: я свяжусь с Кельцем, он пошлёт к тебе кого-то для охраны на всякий случай, а сам поищет эту тварь и зачистит её».
Во мне разлилась горечь.
«Аида, Совет для тебя важнее, чем я?» — бросила я упрёк.
Симфония во мне нежно ёкнула, прильнула к сердцу так, что ему стало невыносимо сладко — разрыдаться захотелось от злости на себя за такие мысли. Как я могла даже предположить такое об Аиде!
«Алёнушка, золотце моё милое, ты для меня важнее всего на свете, — грустновато-ласково провибрировало во мне. — Но даже если я сорвусь с Совета и вылечу сейчас, я всё равно не доберусь до тебя раньше завтрашнего утра. Ребятам, впрочем, тоже нужно время на дорогу... Как же обезопасить тебя максимально быстро? Дай подумать...»
Повисла пауза, но присутствие Аиды по-прежнему обнимало меня, как тёплая шуба, и я устроилась в его уютном, безопасном коконе, безгранично ему доверяя.
«Солнышко, — вновь прорезалась её ласковая вибрация, — есть выход. Помнишь Илзе?»
Я, конечно, помнила ту белобрысую особу с беременной подругой, которая в кафе подходила поблагодарить за уничтожение Немета. Аида собиралась сдать ей дом.
«Думаю, она не откажет мне в небольшой просьбе и приютит тебя на пару дней, пока я не вернусь».
«Аида, я не знаю... Я не уверена, я боюсь!» — зажмурилась я.
«Ну-ну, не раскисай там, радость моя. — Я ощутила сердцем поцелуй симфонии, и тёплые лучики разбежались по всему телу. — Илзе сможет забрать тебя быстро, а ребята пока ещё доедут... Я понимаю твои колебания, ты её не знаешь и поэтому опасаешься, но я с ней знакома уже какое-то время — с тех пор, как поселилась в этом городе. В её порядочности я не сомневаюсь. Подожди немного, Алёнушка, я с ней свяжусь, а потом снова позову тебя».
Забравшись в кресло с ногами, я сжалась в комочек. Мне оставалось только ждать, и минуты тянулись, как часы. Мне мерещился тот вурдалак, шатающийся вокруг озера в поисках меня, и холодные иголочки страха покалывали тело.
«Алёнушка! Слышишь меня?» — наконец снова позвала Аида, и я тут же нырнула в тёплый кокон её присутствия.
«Да, Аида», — отозвалась я сердцем.
«Илзе откликнулась на мою просьбу и уже выезжает. Она будет у тебя через час, так что собирайся».
«Когда ты вернёшься?» — спросила я с тоской.
«Постараюсь как можно скорее. — В ответ на моё тоскливо-нежное содрогание меня окутало родное, успокаивающее тепло Аиды. — Как только закончится заседание Совета — сразу же вылечу, не задерживаясь у отца. С Илзе ты будешь в безопасности, моя родная. Всё будет хорошо».
Иного выхода не было, как только довериться этой особе с инопланетными глазами. Своеобразная у неё наружность, конечно, но по внешности не судят: если уж Аида ей доверяла, это и для меня должно было стать рекомендацией. Аида кого попало порядочным не назовёт. У меня был час, чтобы наскоро ополоснуться под струями душа, побросать в сумку вещи, учебники и проверить всё в доме. Убавить отопление: раз дома никого не будет пару дней, ни к чему его на полной мощности держать.
Я засовывала в сумку пачку любимого овсяного печенья, когда раздался звонок. Теперь мне уже нельзя было запудрить мозги, прикинувшись кем-то другим: того упыря я и через дверь узнала бы. На пороге стояла Илзе — худая, очень высокая, все с тем же белобрысым жиденьким хвостиком, но в неожиданном образе — в косухе и сапогах с ремешками и пряжками.
— Здравствуйте, миледи, рада снова увидеть вас, — сказала она. — Госпожа Аида попросила меня немедленно вас забрать, так как вам может угрожать опасность. Вы готовы?
— Здравствуйте... Д-да, я уже собралась, — с запинкой проговорила я, увидев во дворе транспорт, на котором Илзе приехала — большой чёрный трицикл. — А... мы вот на этом поедем?
— Так уж получилось, что моя машина сейчас в автосервисе, — пояснила Илзе. — А госпожа Аида попросила приехать как можно скорее — вот, примчалась, как могла. Надеюсь, поездка с ветерком вам понравится.
Трёхколёсный железный конь был крут — внушительный, сверкающий, солидный. На удобном пассажирском сиденье я могла легко поместиться со своей сумкой. Илзе галантно подала мне руку, помогая вскарабкаться: я с непривычки не сразу сообразила, как садиться.
— Ножку сюда... Вот так... А сумку вот сюда, — приговаривала она, вежливо поддерживая и направляя меня.
Она выдала мне шлем, и мы покатили по ночным улицам.
Трицикл остановился у двухэтажного дома, окружённого невысокими клёнами и декоративными яблонями. Дворик вокруг дома был очень уютный — с кустиками, клумбами, прекрасным газоном, выложенными плиткой дорожками, садовыми фигурками гномов. Фасад дома заплёл плющ. Кто-то очень постарался, оформляя здесь всё с любовью и вкусом. Илзе помогла мне слезть: меня после поездки почему-то пошатывало.
— Прошу, миледи, проходите. Это наш дом, мы здесь живём небольшим сообществом.
В этом восьмиквартирном доме жили полукровки: в пяти квартирах — семейные, в трёх размещались холостые по двое-трое — как соседи. Себя с беременной Татьяной Илзе относила к семейным, их квартира находилась на втором этаже с краю.
В холлах обоих этажей тоже было уютно и чистенько: цветы в горшках, картины на стенах. Прямо образцово-показательный дом, который запросто мог поучаствовать в каком-нибудь конкурсе уютных подъездов, вот только по понятным причинам жильцы вряд ли хотели привлекать к себе внимание.
Трёхкомнатная квартира Илзе была обставлена дорого, но не вычурно, с хорошим вкусом — в европейском стиле. Пространство казалось светлым и просторным, глаз отдыхал и радовался, возникало ощущение спокойствия и надёжности, безопасности. Квартира состояла из спальни, гостиной, рабочего кабинета Илзе и кухни. За перегородкой в виде стеллажа с книгами в гостиной стояла кровать. В глаза она при входе в комнату не бросалась, стеллаж скрывал её очень удачно.
— Это гостевое спальное место, — пояснила Илзе. — Надеюсь, вам здесь будет удобно. Ваши вещи вы можете разложить во встроенном ящике кровати.
Дверь в спальню была приоткрыта, и в щели кто-то виднелся — кто-то настороженно наблюдающий.
— Милая! — позвала Илзе в сторону этой щели. — Если ты ещё не легла, выйди на минуточку.
Дверь медленно, неуверенно открылась, и показалась Татьяна — в серо-розовой пижаме для беременных и накинутом поверх неё халате, полы которого она, выходя, застенчиво запахнула. Её роскошные волосы были заплетены в толстую боковую косу.
— Танюша, леди Алёна погостит у нас некоторое время, буквально несколько дней. Это будет ответной услугой госпоже Аиде.
— Да, конечно, — тихо проронила Татьяна со скромным, смиренным кивком головы. — Разумеется, Илзе. Если это как-то поможет и будет полезным для госпожи Аиды...
Илзе обняла её за плечи и чмокнула в волосы — ей с высоты её роста пришлось нагибаться для этого.
— Ну, вот и славно. — И, обратившись ко мне, спросила: — Во сколько вы привыкли подниматься, миледи? Чтобы завтрак был готов к вашему пробуждению.
— Да что вы, не стоит, — смущённо начала я.
Мне подумалось: как-то неловко беспокоить беременную женщину, заставляя её прислуживать мне. Но Илзе с улыбкой сказала:
— Танюша у нас очень гостеприимная, любит готовить и обо всех заботиться.
А сама Танюша, посмотрев на меня своими кукольно-ангельскими, невероятно синими глазами, тихо проворковала:
— Мне совсем не трудно.
— Ну... Обычно я встаю рано, — сказала я, — так как езжу утром на курсы французского языка. Добираться довольно далеко, дом у нас на отшибе, поэтому приходится вставать около шести, чтобы успеть. От вас мне до места учёбы гораздо ближе, так что, наверно, я смогу себе позволить роскошь встать на час позже.
— А что вы предпочитаете кушать на завтрак? — уже сама, без подсказок Илзе, спросила Татьяна.
— Ну, мне, в принципе, особых разносолов не нужно — что дадут, то и буду, — ответила я. — Дома я обычно ем поджаренный хлеб с маслом, яйца всмятку, чай, джем какой-нибудь, повидло, варенье — что-нибудь в таком роде. Но мне в целом без разницы.
— Хорошо, — с чуть заметной улыбкой в уголках хорошенького и маленького ротика кивнула Татьяна.
Мне показали, где ванная и туалет, после чего все отправились отдыхать. Илзе заверила меня, что бояться мне нечего и некого: здесь полный дом дампиров, никакая нечисть сюда не сунется, а если сунется — огребёт. Говорила она негромко и мягко, открывала рот и улыбалась сдержанно, я всего пару раз заметила самые кончики её небольших клыков.
Ванной я пользоваться не стала, так как приняла душ дома, поэтому сразу легла. Ворочаясь в постели, я старалась на всякий случай воздерживаться от мыслей и каких-либо оценок обитательниц этой квартиры, потому что Аида не успела научить меня блокировать мысли, закрывая их от чтения посторонними. Я просто старалась выбросить всё из головы и действительно попытаться уснуть: учёбу никто не отменял, всё должно было идти своим чередом.
Как мне не хватало объятий Аиды! Сейчас уже, наверно, заседание Совета шло полным ходом, не стоило её беспокоить и отвлекать. «Совет для тебя важнее меня?» — вспоминая этот упрёк, я морщилась от досады на себя. Что толку, если бы Аида, всё бросив, рванула домой? Даже если бы она каким-то невероятным чудом отрастила крылья и полетела из Европы сама, немедленно оказаться дома она всё равно бы не смогла, а упырь — вот он, здесь, под боком, готовый атаковать. Но она нашла способ оперативно вывести меня из-под опасности.
Разбудило меня ощущение объятий, а всю мою душу будто тёплый ветерок ласкал — ветер по имени Аида. Я вынырнула из глухой пустоты сна без сновидений прямо в её подставленные руки. Она как будто держала меня и щекотала губами лицо — такие были ощущения.
«Доброе утро, радость моя. Ну, как ты там?»
— Ах! — вырвалось у меня.
Так хотелось обнять в ответ, прильнуть губами к губам, зарывшись пальцами в волосы и приминая короткий ёжик на затылке... Но это был ментальный контакт, я могла лишь прильнуть сердцем к ласково мурлычущему сгустку симфонии у себя в груди. Это слияние в какой-то мере заменяло поцелуй.
— М-м-м, — тихонько простонала я, улыбаясь с закрытыми глазами и наслаждаясь ощущением, как будто я — на руках у Аиды и обнимаю её за шею.
«Всё хорошо, Аида. Я у Илзе».
«Поспала?»
«Да, на удивление скоро вырубилась, несмотря на стресс».
«Умница. На учёбу поедешь?»
«Поеду. Надо».
«Я попрошу Илзе отвезти тебя, пока темно. А днём эта нежить где-то прячется и спит, бояться нечего».
Я вспомнила о своих покаянных мыслях перед сном, сердце ёкнуло и сжалось виновато.
«Аида, прости меня...»
Продолжать не требовалось: Аида знала, о чём я.
«Алёнушка, ну хватит уже извиняться. Не переживай из-за ерунды».
Всё, что мне оставалось — это слиться с ней сердцем и душой, ощущая её искренний отклик.
«Я скоро буду дома, малыш. Не волнуйся. Хорошего тебе дня».
«И тебе...»
Было ровно семь утра. Аида как будто точно знала, когда меня будить.
Умывшись и почистив зубы, я заглянула на кухню. Аппетитно пахло поджаренным хлебом; на столе, накрытый полотенцем, стоял заварочный чайник, а Татьяна, сменившая пижаму на нежно-сиреневое длинное платье, с секундомером варила яйца. На её шее висела цепочка с подвеской в форме вампирских зубов. В затейливый узор орнамента оправы были вставлены мелкие рубины, символизируя брызги крови. Три самых крупных камня — в нижней точке оправы, собранные вместе в гроздь капелек. Размер подвески — сантиметра три в ширину; будь она чуть крупнее — смотрелась бы странно и аляповато. Все мелкие детали были выполнены филигранно, вампирские зубки — довольно реалистичные, хотя и несколько более изящных очертаний, чем в жизни.
— Доброе утро, — поприветствовала она меня с милой улыбкой. — Завтрак уже почти готов. Всё, как вы любите.
— И вам доброе утро, Таня, — поздоровалась я. — Спасибо большое за заботу и гостеприимство.
— Ну что вы, мне совсем не сложно! — отозвалась она.
Когда она улыбалась чуть шире, на её округлых щёчках проступали очаровательные ямочки.
Она вынула яйца из кипящей воды и опустила в холодную — ровно настолько, чтобы скорлупа легче отходила, но и содержимое не успело остыть. Казалось, эта услужливость её действительно не тяготила, она делала всё это с энтузиазмом и искорками в глазах. Но мне чудилась в ней какая-то... зацикленность, что ли? Особенно в глазах — больших, со странным выражением и этими искорками. Они вспыхивали, когда Татьяна занималась хозяйственными хлопотами. Казалось бы — ну и что тут такого, любит человек это дело. Делала она всё действительно вдохновенно, любовно, но эти одержимые искорки... не то чтобы пугали. Выражусь мягче — озадачивали.
Завтракать предстояло в уютной обеденной зоне с кухонным уголком. Стол был сервирован очень красиво и изящно, в лучших традициях этикета — не стол, а загляденье, средоточие маленького праздника: салфеточки, подставки для яиц и даже специальные ложечки для них, чашки из тонкого фарфора, сверкающие столовые приборы. Масло — тоже в фарфоровой маслёнке с золотистой ручкой на крышечке. В розеточках из того же сервиза блестел густой клубничный конфитюр, а на блюде стопочкой возвышались тонкие румяные блинчики. Такие мог испечь только виртуоз и знаток этого искусства.
— Я дерзнула сделать небольшое дополнение к вашему традиционному завтраку, — сказала Татьяна.
— М-м... — Я улыбнулась, склоняясь над блинами. — Ничего себе, вот это дополнение! Блинчики выглядят потрясающе! Уже от одного их вида слюнки текут. Ваша «дерзость» удалась, Танечка!
Моя похвала отразилась в зрачках Татьяны: искорки вспыхнули ярче, ямочки проступили на щеках. Я поняла: хозяйство — действительно её мания. И когда эту манию ласкают, поощряют, хвалят, она счастлива.
— И стол какой прекрасный! — рискнула добавить я ещё немного одобрения. — Садиться за такой — просто праздник.
Она расцветала с каждым комплиментом. Если вчера она была свёрнутым бутоном, скромным и застенчивым, то сейчас её лепестки раскрылись. Поднявшись раньше всех, она не только успела приготовить всё это, но и привести себя в порядок: уложила волосы в косу-корзинку, тронула ресницы тушью, а веки — карандашом и тенями. Косметика с перламутровым отливом ей очень шла.
— Доброе утро!
Это вошла Илзе — в джинсах и белой блузке-рубашке. Косметикой она не пользовалась вообще, видимо, сделав белёсое, альбиносоподобное лицо своей изюминкой. В первую очередь она учтиво обратилась ко мне:
— Здравствуйте, миледи. Хорошо отдохнули?
— Доброе утро, Илзе, спасибо большое, — ответила я, каждый раз смущаясь от этого церемонного обращения. — Мне хорошо спалось.
— Я рада, — с поклоном-кивком ответила она. — Госпожа Аида просила меня вас отвезти на учёбу — разумеется, я с удовольствием исполню её просьбу.
— Если, конечно, вас это не затруднит, — смущённо добавила я.
— О нет, нисколько! — Илзе, отдав мне долг учтивости, перешла к Татьяне и легонько, мягко обняла её за плечи. — Сегодня я работаю из дома, начну около десяти, поэтому — никаких проблем. Но даже если бы у меня были иные планы, я бы их изменила. Просьба госпожи Аиды для меня — дело чести.
В отличие от Аиды, Илзе ела человеческую пищу, поэтому села за стол вместе с нами. Кухонный гарнитур состоял из углового диванчика и двух табуреток; Татьяна села на одну из них, чтобы удобнее было вставать — подать что-нибудь мне или Илзе. Это был верх услужливости и предупредительности. Илзе мягко заметила:
— Танюша, солнышко, может, на диванчике тебе будет лучше?
Искорки в глазах у той сразу приобрели беспокойный блеск — какой-то стеклянный, что ли.
— Нет-нет, — отказалась она. — Мне нормально. Я — лучше тут.
Всё, что мешало Татьяне исполнять обязанности хозяйки, тревожило её. Блеск в её глазах не укрылся от Илзе; не укрылось от неё и то, что я это тоже вижу.
— Хорошо, милая, — отступилась она, не став настаивать. И добавила ласково: — Спасибо тебе за прекрасный завтрак.
Искорки в глазах Татьяны снова отразили удовольствие, ожив, потеплев и перестав быть стеклянными. Она бросила на Илзе преданный, полный робкого обожания взгляд.
Всё не только соблазнительно выглядело, но и было изумительно вкусным. Блинчики — так вообще просто шедевр: тоненькие, как кружево, сочетавшие в себе хрусткие поджаристые краешки, красивый узор и певучую, нежную мягкость. С чем я от души и поздравила Татьяну, а она таяла и сияла этими слегка маниакальными искорками. В её случае похвалы никогда не бывало слишком много.
— Танюш, спасибо тебе ещё раз, всё было потрясающе, ты умница, — сказала Илзе, вставая из-за стола. — Пора везти леди Алёну на учёбу. Потом я вернусь и буду работать у себя.
— В полдень — кофе в кабинет? — деловито осведомилась Татьяна, тоже поднимаясь.
Из-за живота ей пришлось немного опереться на край стола, но Илзе предупредительно поддержала её, помогая.
— Да, моя радость, — сказала она, целуя ручку Татьяны.
— Два кусочка сахара, сливки и твои любимые круассаны? — добавила та.
— Совершенно верно, любовь моя. — И Илзе запечатлела на её изящной ручке ещё один нежный поцелуй.
Она снова предупредительно и любезно помогла мне взобраться на пассажирское сиденье. Я назвала адрес, она кивнула, надела мотоциклетные перчатки, оседлала водительское место и завела двигатель. Было ещё темно, и огни улиц мерцали на её шлеме, пролетая мимо. Я заворожённо наблюдала это зрелище всю дорогу.
Мы договорились, что с учёбы я вернусь сама. Не хотелось лишний раз никого беспокоить, да и тварь эта всё равно днём пряталась. Предосторожности — дело хорошее, но вероятность того, что упырь в поисках меня заберётся в город, была невысока.
Занятия прошли относительно спокойно, даже картинки из жизни Тьерри не особенно беспокоили меня. Или, может быть, я научилась от них абстрагироваться? Приставучий препод был тише воды, ниже травы, а всякий раз, когда мне случалось обронить слово «картошка» (даже уже не с целью его потроллить, а просто так, по разговорной ситуации), он как будто вздрагивал.
Я не была уверена, что сама доберусь до дома полукровок: эту часть города я не знала, не доводилось мне здесь бывать. Но мне пришло в голову потренировать чутьё: найду ли я этот дом по «нюху»? Аиду я хорошо чувствовала; настроиться на присутствие Илзе, наверно, тоже не представляло особой сложности. Так и оказалось. Я немного промахнулась, выйдя из автобуса раньше нужной остановки, но дошла пешком. Вот и он, этот дом, огороженный высоким чугунным забором с замком. А ключа-то у меня нет! На миг я растерялась, а потом сообразила: можно ведь по ментальной связи позвать Илзе, если она дома. Но до сих пор только Аида вызывала меня, а я принимала «вызовы». Сделать «исходящий звонок» я ещё не пробовала. Как же это делается?
Я интуитивно закрыла глаза и представила себе Илзе. Вот оно, её присутствие, она дома. Что же дальше? Ну, попробуем...
«Илзе, — мысленно позвала я. — Я уже здесь, у вашего дома. Простите, тут замок, а у меня нет ключа».
Мне немедленно ответили:
«Миледи! Прошу прощения. Сейчас вас впустят».
Из дома вышел темноволосый мужчина с мрачными густыми бровями и сизыми от бритья щеками и подбородком. Он и открыл калитку.
Илзе уже ждала меня у открытой двери квартиры.
— Я прошу прощения ещё раз, миледи.
— Ничего страшного, — поспешила заверить я. — Зато потренировала опцию «исходящий вызов» — тоже польза.
— А, вы о ментальной связи? — Илзе пропустила меня внутрь и закрыла входную дверь.
— Да. Я ж ещё учусь, — пояснила я со смешком, снимая пальто. — Я называю все эти штучки «вампирским кунг-фу». Аида меня обучает.
Илзе приняла у меня пальто и повесила на крючок.
— Остроумное название, — улыбнулась она. — У вас отлично получилось. Судя по наличию у вас таких изрядных способностей, вампирской крови в вас — процентов шесть?
— Лорд Эльенн оценил её количество во мне в три процента, — сказала я. — Но Аида несколько раз переливала мне свою кровь — может, и это сказалось. Ну и перстень тоже способствует.
— Перстень Дома Эльеннов — это серьёзно, — с уважением кивнула Илзе. — Насколько я знаю, право на его ношение просто так не даётся, и если вы его носите, значит — заслужили. Это впечатляет. Вы позволите взглянуть?
Я протянула руку, и Илзе, вежливо взяв её, рассматривала перстень с чёрным сапфиром.
— Я наслышана о нём, но вижу так близко впервые, — промолвила она.
«Моя прелес-с-с-сть», — хмыкнула я про себя. Всё это могло быть даже забавно, если бы не было столь... жутковато. Но я увязла в этом, и дороги назад мне уже нет.
— Не смущайтесь, когда вас величают «миледи», — проговорила Илзе, пронзив меня взглядом своих неземных, жутковато-завораживающих глаз. — Вы заслуживаете этот титул. Что ж, оспаривать заключение лорда Эльенна о количестве вампирского наследия в вас я не стану; я основываюсь лишь на интуиции, а у него свои, научные методы. Но что же мы стоим в прихожей? Давайте пройдём в кабинет. — Как будто опомнившись, она сделала приглашающий жест рукой. И пояснила: — Если вы не возражаете, мне хотелось бы немного пообщаться с вами... Ночью, сразу после того как мы приехали, это было не совсем удобно, но сейчас у меня есть пара минут и перерыв в работе. Много времени я у вас не отниму.
Озадаченная и чуть насторожённая, я проследовала за ней. Кабинет был оформлен в классическом стиле и производил впечатление величавой основательности; солидные книжные шкафы, блестящий ламинированный паркет, тяжёлый рабочий стол с кожаным креслом на колёсиках. Основные цвета — коричневый и красновато-коричневый; два настенных светильника, настольная лампа и торшер — в одном дизайне, с приятными золотисто-желтоватыми абажурами.
— Вам, наверно, любопытно, чем я занимаюсь? — показывая мне на кожаное кресло под торшером, сказала Илзе. — По основной специальности я коллега Аиды: принимаю пациентов и в офисе, и онлайн. В моём случае приём клиента онлайн ничем не отличается от очной встречи, я точно так же могу улавливать нюансы его внутреннего состояния. Психический контакт, как вы сами прекрасно понимаете, возможен и на расстоянии — ничуть не менее эффективный. Также я пишу и издаю книги в этой области, веду свой сайт. Есть у меня и некоторые другие... скажем так, области деятельности.
«Уж не к этой ли коллеге Аида хотела меня отправить, когда говорила, что в нашей ситуации она сама участник и не может действовать в качестве врача...» — подумалось мне, но я тут же волевым усилием остановила бег своих мыслей. Я не была настолько знакома с Илзе, чтобы доверять ей такое сокровенное и глубинное.
Илзе приподняла руки ладонями вперёд.
— Не беспокойтесь, если вы не хотите мне чего-то открывать — я не стану проникать в ваши мысли самовольно.
— Простите... Просто это довольно серьёзная тема, — пробормотала я.
— А я пока не вызываю у вас достаточно доверия, чтобы её обсуждать, — улыбнулась Илзе.
Мне стало неловко. Вроде бы она сделала достаточно, чтобы вызвать доверие — ну, или хотя бы его зачатки: оказала гостеприимство, откликнулась на просьбу Аиды незамедлительно...
— Это вас ни к чему не обязывает, — сказала Илзе серьёзно. — Ваше желание оберегать нечто важное для вас — нормально и естественно, я всё понимаю и не в обиде. Вы можете поделиться всем, чем сочтёте возможным, только если сами захотите.
— Благодарю вас за деликатность и такт, — проговорила я, сменив напряжённую позу в кресле. — Думаю, мне уже не требуется помощь. Мы с Аидой проработали это сами... Ну, или находимся на такой стадии проработки, когда острое состояние проблемы уже позади, виден путь к её решению, и мы, собственно, уже идём по нему.
— Вы очень трепетно и нежно относитесь друг к другу, — заметила Илзе мягко. — Вы очень красивая пара.
Это было как касание пухового пёрышка: очень деликатно, уважительно, доброжелательно. Что-то во мне склонялось к мнению: Илзе, пожалуй, славная. Но вот Татьяна вызывала неоднозначное впечатление.
— Я вижу, что Танюша вас насторожила, — сказала Илзе.
Я почувствовала, что это и была цель нашего общения — для этого она и пригласила меня сюда.
— Да, я хотела бы объяснить вам это, — кивнула Илзе. — Это её реакция на произошедшее с ней — похищение, пребывание в гареме у Немета. Хлопоты по хозяйству, домоводство — всё это её успокаивает, помогает преодолевать травму, хотя её фиксация на этой теме несколько болезненная. Она цепляется за домашний уют, как за спасательный круг. И за меня. Скажу вам откровенно: я очень люблю эту девушку и сделаю всё, чтобы помочь ей с этим справиться.
— А можно вопрос? — начала я.
— Да, этот ребёнок — от Немета, — ответила Илзе прямо. — Но мы решили, что это будет наш ребёнок. И неважно, от кого он. Он наш. Его отец мёртв и не сможет оказывать на него влияние. Есть, конечно, такая вещь, как наследственность, но и окружение с воспитанием тоже много значат.
— Вы уверены, что Татьяна сможет любить этого ребёнка? — спросила я.
— Непростой вопрос, — проговорила Илзе. — Мы прорабатываем это. Танюша — очень светлый, чистый и любящий человечек по своей сути. Именно это меня в ней и привлекло, это и очаровало. Она справится — мы вместе справимся.
— Она вас, мне кажется, тоже любит, — высказала я наблюдение. — Я видела у неё это украшение... вампирские зубы. Весьма оригинальное.
Илзе негромко и мягко засмеялась.
— О да... Она ведь, знаете ли, по специальности — дизайнер ювелирных украшений. И художник-любитель. Только пока забросила творчество, но я уверена, что придёт время — и она к нему вернётся. А это украшение она сама разработала, а я заказала его изготовление.
В половине третьего мы сели за стол, сервированный так, что не стыдно и монарших особ в гости пригласить. Татьяна приготовила роскошный обед: суп из сёмги, сациви из курицы с грецкими орехами, запечённые баклажаны с сыром и помидорами, на десерт — сладкий яблочный пудинг в небольших изящных формочках. В моей слегка осоловевшей от сытости голове медлительным, тучным и бугристым от целлюлита колобком прокатилась мысль: если погостить в этом хлебосольном доме пару месяцев, Аида меня не узнает. Да и весь гардероб менять придётся — на пару размерчиков больше.
— Танюша, не забывай о своём дневном отдыхе, — со смесью строгой заботливости и нежности проговорила Илзе. — Где твоя пижамка? Переодевайся и ложись.
— Сейчас, я только посудомойку загружу, — отозвалась эта хлопотунья с животиком.
И отговаривать её было бесполезно. Помощь она воспринимала как покушение на её святая святых — всё равно что кусок хлеба отобрать.
— Ну вот что с ней сделаешь? — развела руками Илзе.
Наконец Татьяна, переодетая в пижаму, устроилась в постели с U-образной подушкой для беременных, а Илзе, присев рядом, целовала её пальчики и негромко мурлыкала нежные слова. Оставив их в такой интимный момент наедине, я удалилась в гостиную: мне нужно было кое-что сделать по учёбе.
Высокие сапоги, вжикнув молниями, упали на пол, бриджи сменились чёрными брюками милитари с накладными карманами. Завязались шнурки высоких ботинок. Чёрная куртка застегнулась. На руки — тактические перчатки без пальцев.
Открылась дверца машины, из неё на влажную землю, покрытую прошлогодней хвоей, ступила нога в ботинке. Мягкие, неслышные шаги, а вокруг — ночь и сосны.
Ещё несколько фигур показались из-за стволов — охотники. Один — с круглой лысой головой.
— Веди нас, полагаемся на твоё чутьё. Ты знаешь, кого искать.
— Не убивать, ребята. Я исполняю распоряжение Совета. Только обезвредить. Действуем по протоколу.
— Как скажешь.
Фигуры прочёсывали лес, неслышно следуя за руководительницей операции, скользили быстрыми тенями. Светловолосый охотник жевал зубочистку и держал наготове оружие.
— Змей, не стрелять, ты понял?
— Понял, понял.
— Если хоть кто-то выстрелит серебром, я вынуждена буду доставить стрелявшего в Совет. Не подведите меня. Я не хочу проблем.
Сосны, сосны, сосны: нижние отмершие ветки торчали сухими сучками. Крик совы — тоскливый до зябких мурашек, густой туман белёсой завесой. Судя по звуку, птица сидела где-то недалеко на одном из этих сухих нижних обломков. Голубоватый свет. Не полная тьма: зрение руководительницы операции давало такую картинку. Перескок через упавший ствол. Хрустнула ветка под чьей-то ногой.
— Тихо там! Вы охотники или заблудившиеся туристы?
Небо светилось холодной кобальтовой синью. За стволами что-то мелькнуло.
— Вон он!
Началась бешеная погоня. Мелькающие стволы, прыжки через ямки и коряги. Лысый охотник, как супергерой фантастического боевика, перемахнул небольшой овражек. «Уфф», — просвистело пространство, рассечённое его прыжком. Череп светился шариком, ноги пружинисто приземлились. Стук сердец, мягкий звук отталкивающихся от земли ног. Подушка из мха пружинила. Кого они видели впереди?
— Быстрый, сука...
— А как ты хотел? Волка... то есть, упыря ноги кормят.
Охотники-люди отстали, и только трое полукровок ускорились так, что от мельтешения стволов в глазах рябило. Вдох-выдох, вдох-выдох — трое преследователей мчались нечеловечески быстро, уверенно, неумолимо догоняя.
— Змей, сеть!
С тихим свистом вылетела ловчая сетка, убегающее существо рявкнуло пойманным зверем. Оно билось на земле — нищенски одетое, грязное, с пастью, как у пираньи. Там не пара клыков была — целый ряд острейших зубов. Мощные челюсти раздвигались очень широко. Такая пасть присосётся — оторвать можно только с мясом.
— Ох ты ж... ублюдок, — крякнул Змей. — Ну и образина. Хорош упырёк!..
С черепа зубастой твари свисали жидкие клочки длинных волос. Черт лица не разобрать: уродливые бугры и складки превращали его в бесовскую харю.
— Их мало осталось: одних охотники перебили, других сами вампиры нейтрализовали. Не знаю, откуда он забрёл сюда, но он тут точно чужак. Раньше его в этих местах не было.
Упырь пытался разорвать сетку — она трещала, паре ячеек уже пришёл конец. Высунулась рука: отросшие ногти скрючились и потемнели, став похожими на орлиные когти. Кожа — набухшая, какая-то складчато-бугристая, словно размокшая в воде, бледная. На запястье наступил ботинок руководительницы операции.
— Лежать, гадёныш. Твоя сила принадлежит мне.
Рука в тактической перчатке держала светящийся шар. Пасть чудовища мучительно распахнулась, из неё слышался высокий сиплый... то ли свист, то ли стон. Жуткий звук. Упырь побился в конвульсиях и затих, пасть так и осталась открытой. В руке руководительницы белел шприц.
Взмах, удар, поршень пошёл вниз. Всё содержимое вошло в тело.
— А это ещё что? — Лысый охотник взял пустой шприц, понюхал иглу.
— Средство, погружающее в необратимый анабиоз. Теперь, даже если его кто-то найдёт и попытается откормить кровью, он не очнётся.
— М-м, новинка?
— Нет, старое средство. Таков протокол нейтрализации упыря, предписанный Советом.
Руководительница щипцами выдрала клыки упыря. В челюсти на их местах теперь зияли чёрные влажные дырки.
— А это зачем?
— Отцу надо. Для учёта.
Двое охотников копали яму, а руководительница сидела на замшелом поваленном стволе. Сказочно живописное местечко, в её синеватом сумеречном зрении выглядевшее таинственно и жутковато — отличная натура для съёмок какого-нибудь мистического триллера.
— Чёрт, трубку дома в сумке забыла...
Один из охотников, мощный, с длинными, как у гориллы, руками, протянул открытую пачку сигарет.
— Не обессудь, только такой вариант. Трубку не курю.
— Ладно, сойдёт — на безрыбье...
Щелчок зажигалки, оранжевый огонёк озарил ладонь в тактической перчатке. Струйка дыма взлетела к верхушкам сосен, рассеиваясь.
— Ти-Джей, ты знаешь, что курить вредно?
— Хех... А сама-то?
— Мне можно, я полукровка. Мой организм перерабатывает табачный дым... — Затяжка, выдох-струя. — ...Без вреда для себя.
Другой охотник, с покрытой сероватой щетиной головой и шрамом на щеке, фотографировал навсегда успокоившегося упыря на телефон. Вспышка озарила полянку холодным светом.
— Дикси, зачем тебе?
Тот поднял круглое мясистое лицо с выступающими надбровными дугами и глубоко посаженными глазами.
— Так сама ж говоришь — мало их осталось. Диковинка, считай. Скоро вымрут, как саблезубые тигры.
— Только в интернет выкладывать не вздумай.
— Да я что, с дуба рухнул?
Упыря сбросили в готовую яму. Он шмякнулся туда мешком картошки, и его забросали землёй; сверху могилу прикрыли мхом, подобранными поблизости трухлявыми корягами. Одна из них поросла грибами. Живописненько получилось.
Охотники собрались вокруг вмятины в земле — в форме тела.
— Это Алёнка его так? — хмыкнул Змей. — Фигасе... Нормально так приложила.
— Для тебя она теперь — леди Алёна, — сказала руководительница.
— Ох ты ж, фу-ты ну-ты, — усмехнулся тот.
Эти кадры показала мне Аида, когда вернулась. «Видео» из головы.
В пять утра я проснулась от мощного ощущения её присутствия. Оно накрывало меня, захлёстывало, нутро сладко сжималось от светлого волнения и крылатой радости. Я села в постели, а потом принялась быстро натягивать на себя одежду. У неё же тоже нет ключа, надо её впустить!
В домашних тапочках и пальто, накинутом на тонкую футболку, я выскочила во двор. За оградой стоял знакомый внедорожник. Моё сердце радостно пискнуло и подскочило в груди на упругом батуте из симфонии: озарённая огнями улицы, за прутьями калитки стояла Аида, расставив ноги на ширину плеч и держась рукой за чугунный узор. Она была в охотничьем костюме, с рюкзаком на одном плече.
Да, её глаза в утреннем осеннем мраке мерцали вампирской ртутью, и с каждым моим шагом к ней дыхание сумрака в них становилось всё ближе, но её нежность туго, мощно, без остатка наполнила мою грудь. Сгусток симфонии под рёбрами набух и распирал грудную клетку. Мне не требовались словесные заверения и клятвы в любви: я чувствовала это.
— Аида, привет! Господи, ну наконец-то...
У меня не сразу получилось открыть калитку: руки от радости дрожали. Наконец удалось, и объятия Терминатора меня стиснули и закружили. Низкое, гортанное кошачье урчание завибрировало, отдаваясь внутри меня. На остром холоде, сразу забравшемся мне под пальто, тепло её губ ощущалось особенно проникновенно — тут же окутывало сердце. Я жадно отвечала, но её страсть мне было не превзойти. Я захлёбывалась в ней, барахталась, сладостно задыхаясь, а Аида не давала мне даже глотнуть воздуха.
Наконец она хрипловато-ласково проговорила:
— Ты замёрзнешь, Алёнушка. Пойдём внутрь.
Её рука сжала мою. Так мы и поднялись в квартиру, где нас уже встречала Илзе — одетая и вполне бодрая. С церемонным кивком-поклоном она поприветствовала:
— С возвращением, госпожа Аида.
— Здравствуйте, Илзе, — ответила та. — Спасибо, что отозвались на мою просьбу и приютили мою жену.
— Не стоит благодарности. Я была должна вам. Для меня радость и честь оказать вам ответную услугу.
Из спальни робко выглянула Татьяна в пижаме, застенчиво кутаясь в халат. И сразу нырнула под обнимающую руку Илзе, как птенец под крылышко.
— Здравствуйте, госпожа Аида, рада вас видеть, — тихо пролепетала она.
— И я рада видеть тебя в добром здравии, Танечка, — чуть улыбнулась Аида. — Я тебе тут кое-что привезла...
Она достала из рюкзака вакуумный пакет размером с подушку, наполненный соцветиями лаванды.
— «Синее золото». Ею можно набить подушечку. У леди Алёны есть такая, но для неё я какую-то дикую сама нарвала, а эта — специально выращенная, прованская.
— Ой, спасибо большое... — Татьяна посмотрела вверх, на Илзе, та кивнула, и она приняла подарок.
Переодевшись из пижамы в платье, Татьяна отправилась хлопотать на кухню, а Илзе осведомилась:
— Всё благополучно, госпожа Аида?
— Вполне, — сдержанно кивнула та. — Опасность устранена.
Её рука обняла меня защитным крылом, как Илзе только что обнимала свою Татьяну. Аида приехала в охотничьей экипировке — значит, сама ловила эту тварь? Или вместе с Кельцем и ребятами?
— Значит, миледи покидает нас? — Илзе с лучиками задумчивой улыбки посмотрела на меня.
— Видимо, да, — вздохнула я. И добавила: — Но напоследок всё-таки не удержусь и воздам должное изумительной еде от Тани. Она меня тут кормила просто как на убой! И ведь на это подсаживаешься... Понимаешь, что пора остановиться, но остановиться нереально!
Илзе мягко засмеялась, а Аида, двинув бровью, намекнула на наши недавние объятия во дворе у калитки:
— Вон оно что! То-то я смотрю, ты вроде потяжелее стала...
Вот зараза клыкастая! Внутри меня всё и смеялось, и клокотало от весёлого возмущения. Я сверкнула на Аиду глазами и шутливо стукнула кулаком по плечу.
— Мой лорд! Это что за шуточки? Как вы разговариваете со своей леди?!
— Прошу прощения, моя прекрасная госпожа, — мурлыкнула Аида.
Она поочерёдно поцеловала обе мои руки и, не стесняясь присутствия Илзе, оплела мою талию кольцом объятий, прижала к себе.
Татьяна позвала к завтраку, и мне стало слегка беспокойно: как она отнесётся к тому, что Аида не притронется к приготовленной ею еде? Но Аида чутко уловила мою тревогу и, видимо, что-то поняла, потому что, окинув взглядом великолепно сервированный стол, воскликнула:
— Ого! Кажется, я понимаю мою леди: в доме столь радушной и искусной хозяйки можно оставить своё сердце... пленённое через желудок!
На завтрак были поданы яйца всмятку, хрустящие тосты с маслом и клубничным конфитюром, а также оладьи с яблочным припёком, посыпанные сахарной пудрой. И ароматный чай, конечно же. Аида попробовала всего понемногу. Мне даже не пришло в голову ревновать, когда она склонилась над Таниными ручками и проникновенно, ласково поцеловала их обе.
— Танечка, всё просто изумительно. Я признательна тебе за такую заботу о моей супруге и за домашнее тепло, которым ты её окутала. Ты просто чудо. Илзе должна тебя обожать и на руках носить.
— О, она это и делает, госпожа Аида! — даже порозовев от удовольствия и смущения, просияла ей Татьяна ангельской синевой глаз.
И она бросила на Илзе свой преданно-любящий, с оттенком поклонения, взгляд. Та ответила ей серьёзной, глубокой нежностью.
Мы попрощались. Я сердечно обняла Татьяну и дружески подала руку Илзе. Та склонилась над нею в церемонном поцелуе — как будто я королева, не меньше.
Урчал двигатель, машина мягко катила по улицам, направляясь к выезду из города. На меня нашло странное настроение, на глаза наворачивались слёзы. Аида, поблёскивая часами на запястье, держала руку на руле.
— Что, солнышко? — спросила она ласково. — Что-то у тебя глазки на мокром месте...
— Я думаю о Тане, — призналась я. — Она очень... милая, трогательная, какая-то беззащитная. Знаешь, если бы твой дом был моим, я бы просто подарила его ей.
— Я и собираюсь сдать его Илзе за совсем крошечную, символическую сумму, — ответила Аида, обнимая меня взглядом: руки были заняты управлением. — Мне нужно лишь, чтобы в нём жили и присматривали за ним. Я предлагала ей бесплатно, но она настояла хотя бы на таких деньгах. Она довольно обеспеченная, её отец — один из лордов Совета. Она и полную сумму аренды потянула бы, но мы договорились на таком варианте — дружеском. Таня — очень милая девушка, согласна с тобой. О ней хочется заботиться.
— У неё психика... немного не в порядке, — добавила я. — После плена у Немета.
Аида кивнула.
— Есть такое. Но я уверена, Илзе поможет ей прийти в норму. Кажется, она действительно любит её.
— И Таня на неё смотрит, как на божество, — сказала я. — В общем, они созданы друг для друга. — И добавила со смешком: — Знаешь, меня Илзе сперва... насторожила, что ли. Но потом я присмотрелась получше и поняла, что она славная. Это её ты имела в виду, когда говорила, что отправила бы меня к другому специалисту по поводу моей... вернее, нашей с тобой ситуации?
Аида снова кивнула.
— Я не представляю себе никого, кто отнёсся бы к этому щекотливому вопросу бережнее, серьёзнее и внимательнее, чем она.
— А ещё она сказала, что дала бы процентов шесть, а не три, — вспомнила я. — Ну, вампирской крови во мне.
Аида повернула, и мы выехали на загородную дорогу.
— Даже если генетический анализ показал определённое количество процентов, способности не всегда сильно зависят от этого. Могут быть варианты. Не забывай, что перстень тоже свою роль играет, увеличивая твои возможности. Также он даёт тебе высокую степень защиты, кладёт на тебя своеобразную печать рода Эльеннов, знак принадлежности к клану, и для большинства вампиров это станет ограничителем, знаком «стоп». Но... всякое может быть. Ты сама в этом убедилась.
Да уж... У меня всё ещё перед глазами стояла эта жуткая харя с нечеловеческими, налитыми ртутью глазами и неправдоподобно широко разинутой пастью пираньи. Она растягивалась и растягивалась, как резиновая, и было такое чувство, что эта тварь наденется мне на голову и проглотит меня, как удав. Когда на тебя несётся вот такое адское существо с металлическими глазами и чудовищным ртом-хлеборезкой, расширяющимся до размеров устья русской печи, с ума можно сойти от ужаса. И ему было плевать, кто я и к какому клану принадлежу.
— Упырь — примитивное животное, — сказала Аида. — Точнее, деградировавшее. В нём не остаётся ничего от той личности, которой он был раньше — только физическая оболочка. Он устроен просто: ест и спит, спит и ест. Он вне общества. Ему плевать на социальные связи, иерархию, на кодексы, законы, правила. Его разум... Там даже остатков разума почти нет. Жрать и спать — всё. Он силён, но туп. Вампиры — существа с высокоразвитой психикой, наделённые разумом и чувствами, как и люди. Но и среди них всякие личности встречаются. Поэтому лучше не звать, если не знаешь, кто может прийти на зов и сможешь ли ты в случае чего от него защититься.
— И что с этим упырём стало? — осторожно спросила я. — Его... прикончили?
— Если тебе интересно, могу дома показать тебе кадры этой охоты, — сказала Аида. — Нет, убивать вампиров мне теперь нельзя, даже таких. Мы с ребятами его обезвредили. Усыпили. Теперь он будет только спать, а жрать не будет.
— А если он... проснётся? — содрогнулась я.
— Нет, милая. Уже не проснётся.
— Это... точно?
Аида усмехнулась уголком губ.
— Точно, солнышко. Не бойся.
Дома Аида первым делом разобрала сумку и достала оттуда кучу флакончиков и бутылочек.
— Тебе — тоже кое-какие подарки, — улыбнулась она, выставляя всё это на столик передо мной. — Тоже лаванда, но в других, так сказать, формах.
Тут было массажное масло, молочко и скраб для тела, чистое эфирное масло, мыло и гель для душа, соль и пена для ванн, пенка для умывания, крем для рук и тела, крем для ног, средство для ножных ванночек, успокаивающий лосьон от воспалений — всё, естественно, с лавандой.
— За качество — отвечаю, — сказала Аида. — Тут несколько производителей, но все эти фирмы — моего отца. Многие рецепты разрабатывал лично он. Он в области всяческих средств и снадобий — гений. Причём снадобий не только вампирских, но и, как видишь, вполне себе человеческих. Ещё его фирмы производят лекарства и биодобавки для людей. Также у него есть косметологические центры, салоны красоты, спа-салоны. Папа — Лекарь с большой буквы «л», причём с огромным опытом. Он начал лечить людей много веков назад. Этим он старается как бы компенсировать им то, что ему нужна их кровь.
У меня глаза разбежались от восторга. Аида знала, чем меня порадовать! Ароматерапия, запахи — «моё всё». У меня всегда было очень тонкое обоняние — сверх-тонкое, почти собачье, и ароматы по-особенному действовали и действуют на меня.
— Ой, Аида! Спасибо тебе огромное, просто супер-мега-спасибище! — запищала я. — Обалдеть, обалдеть, обалдеть!
Хотелось расцеловать все эти флакончики, всё перенюхать, всё попробовать. Аида, глядя на мой «нюхательный экстаз», тоже улыбалась, её глаза мерцали нежностью. Нежностью наполнили меня и её губы, когда я повисла на её шее в безумном порыве радости и благодарности.
— Я рада, что тебе нравится, солнышко, — мурлыкнула она после жаркого и долгого поцелуя.
Была суббота — выходной, на учёбу я не ехала, поэтому с чистой совестью и лёгким сердцем пустила в ванну воду, налив туда пригоршню лавандовой пены. Аромат сразу окутал меня и тронул в душе светлые, грустно-нежные струнки. Пенилось средство превосходно, и я в своём воображении ныряла в этот душистый сугроб с вышки — с криком «йе-хуууу!» Если бы передо мной был бассейн — непременно бы так сделала, но я располагала только объёмом ванны, поэтому медленно и с наслаждением погрузилась в ароматное тепло, покрываясь волнами уютных мурашек. До чего же хорошо, господи!.. Я сладостно поёжилась, плеснув себе на плечи воды.
— Зайка, можно к тебе? — мурлыкнул за дверью голос Аиды.
— Ты ещё спрашиваешь! — засмеялась я. — Тебе всегда и всё можно, запомни.
Она проскользнула в ванную, пристально-ласково любуясь мной. Я уже начала сооружать себе на голове пенную шапку-башню и прилепила дед-морозовскую бороду с усами, и она не удержалась от смеха.
— Тебе идёт.
Присев на край ванны, она сделала мне ещё и пенные эполеты на плечах, а я жаждала насадить пышное облачко пены на «дикобраза» на её голове. В считанные мгновения она выскользнула из одежды и присоединилась ко мне. Наши ноги переплелись под водой. Ванна была просторная, нестандартной угловой формы, и мы разместились в ней с комфортом. Пенная «растительность» уже сползла с моего лица — и к лучшему: Аида дорвалась до поцелуев. А ведь завтра — воскресный «день любви», но она, видимо, решила начать его уже сейчас. Никакой воде было не под силу потушить пылающий сгусток ниже пупка, который она разожгла одним прищуром ресниц.
Её верхние пряди стояли жёстко, зафиксированные укладочным средством, и я с упоением насадила на эти «иглы» мягкую, мерцающую и издающую тонкий аромат лаванды пену.
— Ёжик-ёжик, ни головы, ни ножек, — дразнила я.
— Что это за считалочка для маньяка? — фыркнула Аида. — А ты тогда — Алёнка, продала телёнка!
— Аида — рыба-ставрида! Аида — наелась калия йодида! — не осталась я в долгу.
— Играть в рифмы — дело, конечно, увлекательное, — хмыкнула она. — Но я знаю одно занятие поинтереснее...
— М-м, и какое же? — Окутанная пеной и упруго-цепким кольцом её рук, я уже чувствовала ответ — нижним братом-близнецом сгустка симфонии. Он жарко пульсировал, чувствуя неумолимую близость Аиды.
Она урчала, наполняя меня отголосками рыка пантеры. В сочетании с внушительными клыками получалось вполне по-звериному — впечатляюще. Но во мне сидела какая-то новогодняя рифмоплётская придурь: не иначе, борода из пены была виновата. Ну да, детский сад, но, видно, стресс последних дней таким образом находил себе выход. Я бы посмотрела на разнообразные реакции вашей психики, уважаемые взрослые и серьёзные тёти и дяди, хмыкающие сейчас при чтении этих строк, если бы на вас со скоростью ракеты неслась неведомая фигня с разинутой зубастой пастью, способной легко откусить от вас как минимум половину. Я вас уверяю, подгузники в таких случаях — вещь первой необходимости.
— Аида — сломала пирамиду, — выудила я из своего внутреннего словаря рифм.
— Какую ещё пирамиду? — рыкнула она и стиснула меня под водой так, что я запищала.
— Египетскую! — по-мышиному тонко вырвалось у меня. — И нос у сфинкса отбила.
— Ну, держись у меня, — с будоражаще-сладкой, горячей угрозой провибрировал её голос мне на ухо.
В её зрачках вспыхнули крошечные искорки, и сгусток страсти в низу живота полыхнул столбом огня, охватив меня доверху. Он ревел во мне, кричал, просил, умолял — мучительно, мощно, как взрыв звезды. Это было желание дикой, нечеловеческой силы, оно пожирало планеты, и меня от него физически тряхнуло судорогой, а крик вырвался такой, будто меня вспороли мечом и рванули внутренности наружу. Я не знаю, чем такое желание можно было удовлетворить, где взять столько топлива, чтобы огонь наелся, но Аида смогла. Она наполнила меня до отказа, и теперь я уже кричала от нестерпимого, невыносимого наслаждения. Тьерри не сгорел на костре тогда, он горел сейчас — больно, сладко, жутко, пронзительно. Душа надулась парусом, готовая порваться от натуги. Она уже рвалась в клочья, её разносило на атомы...
Когда всё схлынуло, меня слегка встряхивало от рыданий. Мне хотелось и целовать Аиду, вжимаясь в неё, и убежать от неё прочь — спрятаться и свернуться клубочком. И плакать, плакать... Потому что она сделала мне так неимоверно сладко — и запредельно больно. Это был немыслимый сплав наслаждения и ужаса, упоения и страдания, и выкованный из этого сплава клинок насадил меня на себя. Это граф насадил Тьерри на свой «клинок». Не мальчик — взрослый. И, как ни странно, не тогдашний, а нынешний граф — с глазами Аиды.
Это трудно описать и объяснить словами — всех этих вложенных друг в друга матрёшек, эти слои души, маски и полумаски, личности и субличности. Она — уже давно не граф, а я — не Тьерри, но они жили в нас и тоже хотели друг друга. Вот так вот — жутко и пронзительно, до вывернутой наизнанку души и трясущихся рук, наотмашь, до исступления, до крика горящего на костре смертника. Им нужно было это соединение, чтобы дать волю тому, что зрело и страдало веками, не находя выхода и удовлетворения.
— Алёнушка... Солнышко, цветочек маленький мой, — шептала Аида покаянно, нежно.
Я тряслась мелкой дрожью, а она поглаживала меня и тихонько целовала. Всё, что пережила я, отразилось и в ней — до сих пор отголосками мерцало в её зрачках. И речи не шло о том, чтобы убежать: она держала меня крепко, окутала щемящей сладостью симфонии в груди, и я замерла в этом облачке разумного, любящего света, плача и прощая. Не могла не простить. Понимала, что так было нужно. Несмотря на всю дикость, немыслимость и неистовость, огненную нечеловеческую ярость — важно и необходимо.
Да и сил выбраться из воды не было, если честно. Казалось, я была наполовину растворена в ней — нечем выйти, ног нет. Я существовала только сверху — мокрая, в клочках тающей пены, поникшая в объятиях Аиды, ласкаемая её ладонями.
— Спасибо, родная моя, — щекотала она меня теплом дыхания до зябких мурашек. — Спасибо, что позволила. Он истосковался, изголодался. Он открыл тебя заново — и заново полюбил. Так, как должен был любить тогда, но в те времена за такое сжигали. — Лёгкие поцелуи Аиды ложились с ягодной мягкостью на мой лоб, скулы, подбородок. — Пожалуйста, не беги от меня сейчас... Ты нужна мне.
Эти слова — «ты нужна мне» — отозвались во мне эхом нежного содрогания. Сгусток симфонии обнял моё сердце с лаской и тоской.
— Я и не могу бежать, — обронили мои неподатливые, плохо слушающиеся губы.
Губы Аиды, кружившиеся около них по подбородку и щекам, наконец накрыли их. У меня не было сил даже отвечать на поцелуй, я просто впустила ласку Аиды так глубоко, как ей хотелось, пассивно наполняясь ею и отдавая последние крохи себя.
Уложенная руками Аиды в пахнущую чистым бельём постель, я не представляла, как буду возрождаться из пепла, оживу ли к вечеру и что буду представлять из себя завтра. Я тихо тлела угольками, превращаясь в золу. Может быть, я и нуждалась в покое и одиночестве, но сгустку симфонии я была нужнее сейчас. Если я закроюсь в раковину, отстранюсь от него, он будет тосковать и тревожиться. Как я могла сказать: «Уйди», — глядя в грустно-нежные глаза Аиды?
Но она была готова дать мне это время. Задвинуть свою тоску и просто ждать.
— Останься, — прошептала я.
Её глаза замерцали печально-ласковой благодарностью. Она легла рядом, обняла меня, прильнув сзади, и затихла.
Может быть, мне что-то и снилось, но сон будто скомкало быстрой перемоткой: кадры промелькнули — и всё, финальные титры. Проснулась я, будто пружиной от постели отброшенная. Не буквально, конечно, просто душа как бы толчком вернулась в тело. А, нет, одну картинку из сна я помнила — тогдашнее лицо графа. Он был рыжеватый, с карими глазами, длинными ресницами и мягкой негустой бородкой, но что-то в его чертах неуловимо проступало от Аиды. Такое вот лёгкое, ускользающее сходство физических оболочек, хоть и казавшееся невероятным. И похож, и непохож одновременно. Челюсть! Я говорила вам в первой главе, чтобы вы запомнили эту деталь? Вот она. Форма подбородка — одна и та же. Вот что мне бросилось в глаза, вот какая главная общая чёрточка у них. Цвет волос, глаза, пол — второстепенно, а вот эта челюсть и рот — просто до мурашек. От этого и тоскливо становилось, и как-то зябко, как от осеннего крика птиц в сером поднебесье...
Место Аиды рядом пустовало, но на подушке ещё осталась вмятина от её головы. А я тем временем уже не была рассыпающимися остывшими угольками, ко мне вернулись силы. Моё нутро изъявляло энергичное желание что-нибудь съесть. Время было обеденное.
По субботам и воскресеньям Лия не приходила, и я готовила себе что-нибудь сама — если, конечно, лень не побеждала. Частенько в холодильнике было достаточно готовой еды, оставшейся с пятницы: что-то мясное, какие-нибудь запеканки, пудинги, ризотто с овощами, плов с курицей. А если оставалось мало, но готовить было лень, я не утруждала себя, просто проводила два дня почти на одних овощах и фруктах — своего рода разгрузочные дни. Как максимум, могла поджарить хлеб: уж очень я любила тосты с маслом, без них ни один мой завтрак не обходился.
Розовый грейпфрут, яблоко, банан, замороженная вишня и смородина из сада — вот и готов салат. Я обильно заправила его йогуртом и украсила тарелку ломтиками киви. Порция вышла большая — граммов на пятьсот, но я намеревалась умять всё это в одно лицо. Аида была где-то в доме, и я предполагала, что в бильярдной. Мой тонкий нюх улавливал призрак табачной горчинки в воздухе.
Набитый салатом желудок приятно отяжелел, но фрукты охладили меня, даже пальцы озябли. Я с удовольствием выпила бы горячего чаю, но лить его было уже некуда. Может, попозже, когда место освободится.
Так и есть: Аида курила трубку в бильярдной, рядом с ней стоял бокал коньяка — судя по всему, только что наполненный, непочатый. В её устремившемся на меня взгляде мерцала ласковая тревога и вопрос. Я присела рядом, поджав ноги, устроилась под «крылышком» её руки, опустила голову ей на плечо и сказала:
— Мур.
Дыхание её усмешки коснулось моего лба — лёгкое дуновение, потом касание губ.
— Вижу, тебе лучше, котёнок. Прости меня... Оно как-то... само выплеснулось. Граф... как бы это сказать? Подавлял в себе «недозволительное» влечение, а «правильное» пытался воспитывать. Ему даже удалось себя убедить, что он «излечился», тогда как невесту он на самом деле любил как сестру. Это, конечно, не отменяет силы его чувств к ней, но в них не было плотского влечения. Вот какую шутку с ним сыграла судьба: теперь он родился в женском теле, но всё равно питает страсть к своему полу. Но на сей раз он не стыдится этого и не прячет, а просто живёт в согласии со своей природой.
А передо мной вставали картинки: вымоченный в сидре труп Тьерри лежит перед графом, он всматривается в него с чувством, что где-то видел этого человека. Потом смотрит, как того кладут в гроб. Смена кадра: Аида вынимает меня из роскошного гроба, в который меня положили князь Огнев с Эрикой, и несёт в машину, чтобы отвезти на ту поляну в Румынии и там разбудить. Два противоположных процесса: проводы в могилу и возвращение к жизни.
Я вскинула взгляд на Аиду: она была источником этих кадров, передатчиком. Запив их глотком коньяка, она ворошила пальцами мои волосы. Из чистого, лёгкого облачка лавандового сна я окунулась в её коньячно-табачный аромат, по-своему чаровавший меня. Не чрезмерный, не резкий и грубый, а приятный, её особенный, ассоциировавшийся у меня с нею.
Потом, продолжая мой «курс реабилитации», Аида делала мне массаж с лавандовым маслом для тела. Её руки балансировали на грани ласк, в их скольжении по моей коже была изрядная доля чувственности. Зная, какая она ненасытная, я внутренне готовилась к перетеканию массажа в нечто большее, но Аида не переступала грань. Она лишь склонилась к моему уху и дохнула:
— Завтра, малыш. Завтра наше воскресенье. Если захочешь, конечно. А сегодня — отдыхай и расслабляйся.
Ещё я попробовала крем для рук и тела — разумеется, позволив Аиде нанести его на меня.
— Сегодня у меня спа-день, — со смешком сказала я.
Втирая крем в мои руки, Аида время от времени прижималась губами к пальцам, но без палящей страсти — с тихой, мягкой нежностью. Массировала каждый ноготь, погружалась поцелуем в ложбинку ладони, и огонь в её глазах был бархатный, приглушённый.
Вечером настал черёд средства для ножных ванночек. Я сидела на кровати, опустив ноги в тазик, а рядом лежали приготовленное пушистое полотенце и педикюрные принадлежности. Аида промокнула им мои ступни, потрудилась над моими ногтями и пятками, после чего втёрла лавандовый крем для ног.
— Спасибо, — сказала я с улыбкой, обвивая рукой её плечи. — Сегодня ты меня здорово побаловала.
Она подхватила меня под колени и переложила на постель.
Казалось бы — Аида рядом, чего мне опасаться? Но призрачные пальцы холодка всё-таки ползали по коже, ноющая мысль не давала покоя: а если упыря не до конца усыпили? Если он выползет опять?
— Аида... Ты говорила, что можешь показать мне эту охоту, — робко начала я, тронув её за плечо.
Она из любопытства листала одну из моих учебных книг; там были тексты для чтения и перевода, с вопросами и заданиями.
— Принцесса, зачем тебе? — проронила она, переворачивая страницу. — Зрелище довольно мрачное, ни к чему на ночь глядя такое смотреть.
— Аида... — Я заискивающе водила пальцем по её плечу.
Она вздохнула, посмотрела на меня. Мирная, домашняя, лежащая в постели — и всё равно в глазах эта амальгама ртути, не позволявшая забывать о том, кто она.
— Алёнка, тебе мало моего слова? Если я говорю, что он уже не встанет, значит, так и есть.
— Аида, я просто не смогу успокоиться, если своими глазами не увижу, — вздохнула я. — Умом я понимаю и верю твоему слову, но мне надо самой видеть.
— Чтобы потом кошмары ночью смотреть? — укоризненно проговорила Аида.
— Да не будет кошмаров... Рядом с тобой — не будет. Наоборот, если я не увижу это, я буду думать обо всём этом... Мне надо... поставить точку. Закрыть гештальт, так сказать. — И я прильнула к ней, ласково ткнулась носом в щёку. — Обними меня, и мне не будет страшно.
Аида ещё повздыхала, закатывая глаза и качая головой, но, поняв, что я не отстану, сдалась. Её руки надёжно обхватили меня, и в мою голову потекли картинки.
Сосны, ночь, лысина Кельца, погоня, сетка, бьющаяся в ней жуткая тварь. Эта акулья пасть, способная растягиваться, как резиновая. Шприц, конвульсии, яма, слой земли, мох и коряги сверху. Вмятина в земле неподалёку от остановки автобуса.
— Змея впечатлили твои способности, — хмыкнула Аида.
— Да я сама себя иногда боюсь, — поёжилась я, покосившись на перстень.
Он ничем себя не выдавал: чёрный сапфир был тёмным, как окно, в котором погашен свет.
— А если его кто-нибудь откопает? Собачники какие-нибудь. Или животные... — Я зажмурилась, отгоняя от себя видение адской хари с разинутой пастью.
— Дело в том, что упырь в анабиозе никак не пахнет и не выдаёт своего присутствия, — сказала Аида. — То есть, его вообще невозможно почуять — ни собаке, ни волку, никому вообще. Он полностью сливается с окружающей средой. И будет так лежать, пока не превратится в мумию.
— Но теоретически-то его могут найти? — не унималась я. — Ну, раскопки какие-нибудь, строительство. Ты же знаешь — коттеджных посёлков понастроили и продолжают строить.
— Даже если найдут, примут за старый мумифицированный труп. Зубы у него к тому времени выпадут и рассыплются в пыль — это первое, что разрушается при длительном анабиозе. Если из анабиоза вывести, они могут отрасти заново, но не в этом случае. Он усыплён навсегда. Не думай больше о нём, принцесса. С ним покончено. — И Аида чмокнула меня в висок.
— Уфф, — выдохнула я, натягивая на себя одеяло.
Спала я без кошмаров. Аида окутала меня объятиями, грея мне сердце нежностью симфонии, и я, растворяясь в ней, уснула безмятежно, как младенец.
