Глава 40. Стресс
17 мая 2020 г., 04:47
План: Прощальная встреча. «Линзы». Режим непредсказуемых атак и кровь из носа. Боевой стиль особ с тонкой нервной организацией. Тяжёлый разговор и полтора литра коньяка. Возраст кинжала. Груз пополам и приметы перед экзаменом. Сверх-глубокий сон и приближение к дому.
— Значит, сменила-таки ориентацию, — хмыкнула Танюшка, отправляя себе в рот ложечку мороженого.
Мы с девчонками сидели в нашем любимом кафе-мороженом, а за окнами мягко валил снегопад. Сыпал и сыпал крупными хлопьями, как перья из подушки. Скамейки, припаркованные под открытым небом машины, деревья, крыши — всё покрылось им, сахарно сверкающим, пушистым и добрым. В городе уже переливалось разноцветными гирляндами новогоднее освещение, хотя до праздника оставался месяц.
В последний раз я виделась с приятельницами в начале осени, после того как воспоминания прорвались наружу. Вика со своим Стасом, надёжным «банковским сейфом», подали заявление в загс; Лёха (фитнес-инструктор, который любил называть меня «мадам») сделал предложение Лене, и только Танюшкино семейное положение в ближайшее время не обещало измениться: она со своим парнем рассталась. Все её, конечно, поддерживали и утешали.
— И в такое непростое для меня время ты решила укатить в Европу со своей... этой... как её? — Танюшка с несчастным лицом сунула в рот ещё ложку мороженого.
— Аидой, — подсказала я. — Танюш, я очень тебе сочувствую, правда. Есть же ведь интернет, будем продолжать общаться.
Та вздохнула. А Вика думала о том, что забавно у нас совпало со свадьбами: и она, и Лена, и я — все собрались. Правда, мою свадьбу она не сказать чтобы с восторгом принимала, но и не относилась враждебно.
— И на том спасибо, — сказала я, отвечая на её мысли. — Да, занятно получилось. Я рада за вас с Леной.
Она вздрогнула и вскинула на меня удивлённые глаза:
— В смысле?
Я, привыкнув к полу-телепатическому общению с Аидой, забыла, что на обычных людей мои раскрывшиеся в последнее время способности могут производить вот такое впечатление. Правду о том, кем Аида является, я девочкам, конечно, не могла рассказать.
Раздвинув лепестки «лотоса», я вложила в серединку образ: всё, что Вика подумала, она говорит вслух. На мгновение её глаза застыли, глядя в пустоту, а уже в следующий миг она смущённо засмеялась:
— Ах, да, точно!.. Что-то я туго соображаю в последнее время.
Лена с Танюшкой в это время говорили о своём, поэтому не обратили внимания на этот эпизод. Если честно, я не знала, как долго продержится моё внушение, и не вспомнит ли Вика спустя какое-то время, как всё было на самом деле. Оставалось уповать на то, что жизнь с её заботами сама затрёт это. Мы каждый день что-нибудь забываем.
— Слушай, что у тебя с глазами? Это контактные линзы такие? — вдруг спросила Лена. — Красивые и необычные... Как будто серебристые.
Настал мой черёд на мгновение «выпасть в осадок». Ежедневно смотрясь в зеркало, я ничего особенного не замечала. Морозец дохнул в спину: неужели у меня глаза, как у... Ответ подсказал перстень, на который упал мой взгляд. Ну, а как я хотела? Иметь три процента вампирской крови — и чтобы это не было заметно? Сумрак присутствовал во мне и до знакомства с Аидой, но сейчас я к нему подключилась, можно сказать, по выделенной высокоскоростной линии. Этим и объяснялось быстрое пробуждение заложенных во мне способностей. Как я уже говорила, сумрак — это вселенная, подключение к которой даёт очень многое.
— М-м... да, это линзы, — нашлась я с ответом. — Это мне Аида из Европы привезла.
— А ты не могла бы прислать нам по парочке таких же? — умоляюще захлопав ресницами и сложив ладошки, попросила Лена. — Такие прикольные, классные!
— Боюсь, девчонки, вам они будут не по карману, — усмехнулась я. — Они реально очень дорогие.
Да уж, недешёвые «линзы». Вот только не деньгами за них платить приходится.
Холодок схлынул, растопленный ласковым дыханием присутствия Аиды, которое ворвалось в снежное пространство улыбкой и невидимым, полным нежности взглядом: она стучалась ко мне по ментальной связи.
«Алёнушка, я еду домой. За тобой заскочить?»
Она знала, что я в городе, а не дома, хотя я не сообщала ей, что встречусь с приятельницами. От такой супруги и налево не гульнёшь: сразу всё узнает.
«Я всё слышу про налево!» — Смешок Аиды добродушно провибрировал во мне. К счастью, она понимала шутки.
«Да, Аида, я с подружками в кафе-мороженом. Ты знаешь, где это», — ответила я.
«Хорошо, буду минут через двадцать».
Моё небольшое выпадение из реальности не осталось незамеченным. Лена тронула меня за рукав:
— Алён... Ты чего?
Я улыбнулась:
— Всё нормально, просто задумалась. — И, посмотрев на часы, добавила: — Минут через двадцать за мной заедут. Может, ещё по мороженому — на посошок?
Мы взяли ещё по порции. Полюбившееся мне фисташковое с миндалём, как назло, закончилось, и пришлось довольствоваться крем-брюле с персиковым сиропом.
— А кто заедет? — полюбопытствовала Лена. И многозначительно понизила голос: — Она?
— Она, — спокойно кивнула я.
— Ну, хоть посмотреть, что там за принцесса такая сказочная, — хмыкнула Вика.
Я предупредила:
— Она тоже в этих линзах будет, так что не удивляйтесь.
— Что там, в ваших Европах, за мода такая? — озадаченно проговорила Танюшка. — А я вот смотрю на колечко твоё... Я думала, такое только всякие субкультуры носят. Готы или как их там...
«Вампирская субкультура», — усмехнулась я про себя. А вслух ответила:
— Подарок Аиды. Свадебный. Это фамильная драгоценность.
— Ух ты! — с уважением покачали головами Лена с Викой. — А что за камушек?
— Чёрный сапфир.
Аида подъехала, как и обещала, через двадцать минут. Она вошла в кафе в коротком чёрном пальто нараспашку и оливковом кашемировом шарфе, и на её волосах таяли снежинки. Однако «линзы» Аиды сегодня прятались за дымчатыми градиентными очками — с переходом от тёмно-серого к прозрачному. Смотрелись они стильно, придавая её образу загадочность и шарм. Похоже, мне тоже не помешает такие носить для встреч с людьми. Впрочем, можно было и говорить, что это такие особые линзы, которые делают на заказ, и простым смертным их не достать.
— Здравствуйте, дамы, — поприветствовала она, подходя к нашему столику.
— Познакомьтесь, девочки, это Аида, — представила я её.
— Ой... Здрасьте, — пискнула Лена.
— Очень приятно, — добавила Вика.
А Танюшка подумала: «А она ничего так». Аида, в отличие от меня, невнимательностью не страдала, поэтому на её мысль ответила только чуть приметным намёком на улыбку в уголках губ, покрытых бесцветной гигиенической помадой, но я уловила отголоски Танюшкиных мурашек, покрывших её до самых кончиков золотистых волос-пружинок.
Аида долго не задерживалась около стола, сказав лишь несколько любезных и вежливых фраз; её рука, мягко дотронувшаяся до моего локтя, намекала, что нам пора. Нет, не то чтобы она хотела ограничить моё общение с кем бы то ни было, такого намерения я в ней не чувствовала, пожалуй — просто желание поскорее заполучить меня в свои объятия. С девчонками мы сидели часа два, от души наевшись мороженого и напившись кофе, и я сама чувствовала, что такой «порции» общения с приятельницами мне достаточно. Даже с учётом того, что, возможно, это наша последняя встреча. Ну, или одна из последних. Скучать по ним я, конечно, буду, но это была лишь лёгкая грусть. В глубине души сидело чувство, что пути наши должны разойтись неизбежно, и с этим ничего нельзя поделать — только принять. Но у нас с ними была не та связь, которая рвётся с кровью, это следовало признать.
Я обнялась и расцеловалась с ними. Мы, конечно, всплакнули. Лена завела было полушутливо что-то вроде «да на кого ж ты нас покидаешь!», но под взглядом Аиды смутилась и быстро скомкала свои причитания, прозвучавшие как-то слишком громко и не очень естественно.
Уже по дороге в машину я вспомнила, что не спросила их об Андрее, но эта мысль легко отлетела в голубизну надвигающегося вечера и покрылась падающим снегом.
Аида достала с заднего сиденья букет в шуршащей обёртке.
— Моей любимой прекрасной леди, — улыбнулась она. — Я не буду говорить «не грусти», грусть неизбежна. Но и она пройдёт. Лишь бы не проходило самое главное.
Огоньки уличных гирлянд отражались в её очках. Наедине со мной она сняла их, и её губы приблизились. Уже в поцелуе я ощутила спиной взгляды, но оборачиваться не спешила: пусть смотрят. Аида тоже знала и тоже не торопилась, приникнув к моим губам основательно и надолго. Нам было мало дела до любопытных.
Девчонки стояли кучкой и смотрели во все глаза. Снег летел, цепляясь за их ресницы. Танюшка помахала мне рукой, и я с усмешкой сделала то же самое. В груди немного заныло. Аида завела и тронула машину с места.
— Я должна была повидаться с ними, — сказала я. — Не знаю, встретимся ли мы снова.
Впрочем, я могла этого и не говорить: Аиде были известны мои мысли и чувства. Она деликатно молчала, но даже в её молчании ощущалось понимание и сочувствие.
Мои интенсивные курсы французского подходили к концу, близилось финальное тестирование. Я называла всё это «языковой адаптацией попаданца из прошлого», и она проходила довольно неплохо. Я бы сказала, в темпе вальса. Ощущение того, как сумрак ускоряет получение знаний и сам является их источником, было чем-то из области фантастики — и, тем не менее, происходило со мной в реальности. Аида тем временем научила меня, как закрываться от чтения мыслей, но предупредила, что опытные старые вампиры могут сломать мою блокировку, если захотят, но такое насильственное проникновение считалось грубостью по вампирскому этикету. Само наличие ментального щита — неважно, слабого или сильного — можно сравнить с закрытой дверью, ломиться в которую было моветоном. Илзе, к примеру, почувствовав моё сопротивление проникновению в мои мысли, сразу отступилась даже без щита, проявив редкую деликатность и благородство. Это было образцом благовоспитанного, этичного поведения, как пояснила Аида; вот за такие качества она и считала её в высшей степени порядочной. Но такую корректность и тактичность проявляли далеко не все и не во всех ситуациях. Если вампир считал, что его личные интересы намного важнее соблюдения норм вежливости, он мог и наплевать на этикет. С другой стороны, слишком частое использование ментального щита могло быть воспринято как враждебность, недружелюбие и знак недоверия к собеседнику. Ну и, само собой, если выставляют щит — значит, есть что скрывать. Словом, вампирский этикет — целая наука, которую я только начинала постигать. Азы мне Аида объясняла, ну а какие-то детали выяснятся по ходу дела.
Училась я и защите от психических атак. Сильно снизив «дозу» воздействия, Аида всё-таки добилась моего удовлетворительного состояния под учебной атакой. Я уже не теряла сознание, а лишь испытывала терпимый дискомфорт, с которым могла соображать и действовать. Понятное дело, в реальной ситуации никто меня щадить не будет, но сейчас я должна была просто усвоить, как, что и в каком порядке делать, если меня атакуют. Мы перешли к следующей ступени тренировок: нано-атаки без предупреждения (степень «микро» в случае с могучим воздействием Аиды не годилась). Я должна была научиться их отражать, доведя этот навык до автоматизма.
— Принцесса, ты только не злись на меня, хорошо? — заранее предупредила она, взяв моё лицо в свои ладони и поцеловав. — Если я тебя атакую, это не потому что я тебя не люблю и хочу сделать больно. Это учебный процесс. Чтобы было так: почувствовала атаку, сконцентрировалась — бац, отразила. Не моргнув глазом, на автомате.
— Аида, ну конечно же, я это понимаю, — заверила я со смехом, обнимая её за шею. И добавила в шутку: — Но и ты тогда не злись, если я вдруг стукну тебя. Сделай скидку на мою тонкую нервную организацию. Тонкие и нервные особы сначала бьют с перепугу с зажмуренными глазами, а только потом уж смотрят, куда и кому там прилетело.
— Ничего, как-нибудь разберёмся, — хмыкнула она.
Первая же учебная атака в новом непредсказуемом формате застала меня за завтраком. Я поперхнулась, опрокинула чашку с кофе, а в следующую секунду в Аиду полетела буханка хлеба. Бросок был меткий, но Аида поймала хлеб на лету в сантиметре от своего лба.
— Спасибо, дорогая, что не швырнула тостер, — усмехнулась она.
А я, всё ещё кашляя, схватила полотенце и принялась гоняться с ним за Аидой по всей кухне.
— Алёнушка, солнышко, вот об этом я тебя и предупреждала! — убегая и увёртываясь от его взмахов, смеялась она. — Не сердись! Это учёба!
— Завтрак — это святое! — гневно и хрипло вскричала я и сделала мощный взмах полотенцем, как будто пытаясь прибить им осу.
Но эту «осу» было не так-то просто зацепить. Аида вдруг очутилась у меня за спиной, и я оказалась скрученной с помощью собственного же «оружия». Я возмущённо пищала и брыкалась, а Аида, стиснув меня стальным кольцом рук, чмокнула в ухо.
— Малыш, если кто-то захочет атаковать тебя всерьёз, он уж точно не будет ждать, когда ты, приняв вАНну и выпив чашечку кофЭ, так уж и быть, соизволишь отразить его атаку, — клыкасто усмехнулась она. — Будь уверена, он выберет самый неподходящий момент. Это был ещё приличный вариант, а ведь могут быть и... неприличные!
— Это ещё какие?! — Приподнятая над полом, я кряхтела и болтала ногами, но — тщетно.
— В приличном обществе о таком не говорят, — хмыкнула Аида.
— Аида, ты меня так натаскиваешь, как будто я не с тобой жить собираюсь, а на войну! — Поняв, что трепыхаться бесполезно, я обмякла и всхлипнула.
Мои слёзы задели в Аиде самые глубокие струнки и заставили застыть в сострадании. Она повернула меня к себе лицом и опять надёжно зафиксировала объятиями, поцеловала мои мокрые и солёные губы самым нежным и любящим образом.
— Алёнушка, вполне может быть, что всё это тебе не понадобится, — сказала она мягко. — И хорошо, если не понадобится. Но базовым набором навыков ты должна владеть. Леди ты или где?
— То есть, я должна соответствовать каким-то вашим стандартам? — прищурилась я. — А если я не хочу?! Если не хочу владеть всеми этими вашими навыками, быть как вы! Человеком быть хочу!
И я расплакалась. Аида молчала, крепко держа меня за плечи, потом легонько погладила по ним и отпустила.
— Так, Алёнка. Я серьёзно. Давай, успокаивайся. А успокоишься — приходи, поговорим. Я в бильярдной.
И она, мягко ступая, вышла из кухни. Я села на табуретку, но она оказалась залита кофе, и я с матерным шипением подскочила. Пришлось сперва переодеться в сухие штаны, а только потом уж навести на кухне порядок. Вытирать лужу с мокрой задницей было как-то некомфортно.
О продолжении завтрака уже не могло быть и речи. Я почти ничего не успела съесть, но кусок больше в горло не лез. В груди горела злость на себя саму: что за детский сад, что за истерика и топанье ножками? Ведь я понимала, что Аида права. Мало ли, что там, в вампирском мире, происходит... Сейчас всё тихо-мирно, а завтра — какие-нибудь разборки, борьба за ресурсы, передел сфер влияния... Ещё что-нибудь. Что-то типа: «Вы неправильные вампиры, мы объявляем вам священную войну!» Да, Немета ушатали, но кто даст гарантию, что не выскочит ещё кто-нибудь? Люди тоже всё время что-то поделить не могут. Вечно грызутся, воюют.
А самое главное — ведь я не человек. Три процента — не так много, но всё равно человеком быть уже не получится. Сумрак — во мне. Перстень у меня на пальце и ни черта, зараза, не снимается. Но что ещё важнее — мы уже принесли друг другу клятву, пусть и только перед друзьями. Но мы уже — супруги.
Аида в бильярдной курила трубку. Она посмотрела на меня, но я от стыда и смущения не решалась встретиться с ней взглядом, а поэтому сразу забралась на диван — к ней «под крылышко». Её рука обняла меня — уже хорошо. Значит, не сердится.
— Аида, прости меня. Никакая я не леди, а дура и истеричная баба. Я всё поняла, всё осознала и больше так не буду, обещаю. — Выдав эту скороговорку, я уткнулась ей в плечо. И добавила, задавив в себе всхлип: — И за «все эти ваши» прости. Я так привыкла считать себя человеком, что всё это вылетает само, нечаянно... Я тебя очень-очень люблю. Я — твоя жена. Куда ты — туда и я, пути назад уже нет. Я с тобой до конца.
— Радость моя... — Губы Аиды защекотали мой лоб, а моё сердце окунулось в светлую, всепрощающую нежность симфонии. — Ты умница. У тебя всё получится. И я тебя люблю, солнышко.
Назвался груздем — полезай в кузов, и мне пришлось, сцепив зубы, жить в напряжении целых две недели. Аида могла атаковать в любой миг, а я должна была, моментально собравшись, выставить щит и отразить атаку. Это ужасно выматывало. Умом я понимала, что Аида — не враг, она любит меня и делает всё это для моего блага, но это очень напрягало. Я не могла расслабиться даже в её объятиях, и это отражалось на нашей интимной жизни. Её почти не стало: я постоянно жила в состоянии сжатой пружины, в режиме боевой готовности. Я устала всё время быть в ожидании удара. А тут ещё и эти выпускные тесты на курсах — горячее время... Всё навалилось разом, и мой организм не выдержал стресса. На грамматическом тестировании у меня из носа полилась кровавая капель, заляпав весь листок с заданиями.
— Простите, мне плохо... Можно выйти в туалет? — пробормотала я.
Это были мои последние слова перед провалом в пустоту сумрака.
Очнулась я уже на диванчике в комнате отдыха для преподавателей, врач приехавшей скорой помощи измерял мне давление.
— Сто девяносто пять на сто! — присвистнул он. — А вам не рановато, девушка, с такими цифрами давления гулять?
— Это от стресса, — сказала я.
От укола мне стало лучше, давление снизилось, но ни о каком продолжении теста сегодня уже не могло идти речи. Мне разрешили пересдать в индивидуальном порядке в любой удобный день.
Аида что-то почувствовала на расстоянии, потому что ко мне в голову постучалось её присутствие — встревоженное, ласковое. Прежняя Аида — до всего этого дурдома с атаками.
«Алёнушка, у тебя всё хорошо?»
Я лежала на диванчике, глядя в потолок; на его фоне глянцевито зеленели листья большого, ухоженного фикуса. Скорая уже уезжала, в больницу меня забирать не стали.
«Не очень, если честно. Давление подскочило под двести, кровь из носа пошла. Скорая только что была, укол поставили. Мне уже получше, но в голове ещё шумит».
«Ты где? На курсах?» — ураганом взвилась её тревога.
«Да... Тест финальный писала по грамматике, но придётся пересдавать. Сегодня я уже — всё. Никакая».
«Так, Алёнка, никуда не уходи, жди меня там. Я приеду и отвезу тебя домой».
Она примчалась быстро — не прошло и пятнадцати минут. Надо мной склонилось её озабоченное лицо с полными пристально-нежной тревоги и сострадания глазами. Моё усталое, вымотанное напряжением сердце с облегчением провалилось в свет симфонии — чистый свет любви. Без подвохов, без подстав, без неожиданных нападений. Она была сейчас не суровым наставником, а просто моей Аидой. Даже не став спрашивать, могу ли я сама идти, она на руках отнесла меня в машину.
— Аида... Может, ну их, эти атаки? — простонала я. — Ну, не судьба мне научиться... Я такая слабая, что соплёй перешибить можно... Я как представлю, что тебе в сто раз больший стресс переживать доводилось, так сразу букашкой себя чувствую. И ты в этом стрессе не две недели жила, а месяцами и годами... И на войне ты была, и ядами тебя травили, и стреляли-убивали — чего только не было. Ты просто железная, Аида... Ты — Терминатор. А мне стоило чуть напрячься — и я уже расклеилась. Я ни на что не годна...
— Так, Алёнка, отставить такие разговорчики, — хмурясь, сказала Аида. — Передышка тебе нужна — это да. Сделаем перерыв в несколько дней. Сдавай спокойно свои тесты, не будем спешить. Если что, можем сдвинуть дату церемонии бракосочетания.
Наша вампирская свадьба была назначена на двадцать пятое января грядущего года, поэтому мы и торопились уложиться в сжатые сроки. Сердце ёкнуло.
— Сдвинуть? Ой, Аида, не надо... Всё хорошо, я в порядке, — пролепетала я. — Не надо ничего переносить!
— Малыш, спешить и в самом деле не стоит, — серьёзно повторила Аида. — Зачем этот стресс и нервы? Всё уже решено, свадьба никуда не денется. Ты — наша, никто тебя не выгонит. Перстень тебя принял, клан Эльеннов — считай, тоже уже принял, и ни одна сволочь не посмеет сказать, что ты — чем-то плоха или недостойна. В моём сердце — ты уже моя жена, в вампирском сообществе — пока невеста, но женой тоже обязательно станешь.
— Аида, все эти переносы — не к добру, — всхлипнула я. — Сначала переносы... а потом вообще ничего не состоится...
— Принцесса! Так, всё, а ну-ка, вытерла слёзки живо! — сурово, но с нежностью в глазах приказала Аида. — Всё состоится. Я клянусь всем, что для меня свято — всё будет. И будет так, как надо.
— Первые тридцать лет детства для меня кончились, — пробормотала я. — Теперь всё по-взрослому.
По дороге Аида купила для меня букет бело-розовых роз и коробку конфет.
Розы стояли на тумбочке у кровати, а я пила чай с конфетами, грея озябшие ноги под одеялом. Аида, отложив все дела, осталась дома.
— Ты больше не будешь внезапно атаковать? — спросила я. — А то как бы мне горячий чай на себя не пролить...
Это была грустная шутка, но Аида не улыбнулась — сдвинула брови и вздохнула.
— Нет, зайка, что ты. Я же сказала — перерыв.
Целиком в ванну лезть не хотелось, и я ограничилась ванночкой для ног с лавандовым средством. Аида нежно втёрла в мои ступни крем, поцеловала в каждый палец. На лавандовую подушку я капнула несколько капель эфирного масла — для пущего аромата, после чего устроилась удобно с нею под боком. Аида поправила на мне одеяло и тихонько поцеловала в висок.
После часовой дрёмы я встала. С лавандовой подушечкой расставаться не хотелось, я полюбила её, как мягкую игрушку; прижимая её к себе, я в пушистых тапочках пошла на поиски Аиды.
Она в бильярдной читала какие-то документы, дымя трубкой. Ей не нужно было спрашивать меня: «Как ты?» — она всё видела и чувствовала.
— Всё нормально, Аида, я в порядке, — сказала я на всякий случай.
Она улыбнулась глазами и приласкала моё сердце симфонией.
— Для твоего въезда и пребывания в стране уже всё готово, — сказала она. — Всё легально, у людей не будет никаких вопросов. Живи хоть вечно.
Я не стала спрашивать, как её отцу это удалось; мне ещё только предстояло узнать глубину тех связей, которыми, будто нитями грибницы, клан Эльеннов пророс в человеческие общественные структуры. По новым документам меня звали Алёна Вангелиди-Эльенн. Альёна, если быть точнее.
— Для официального принятия тебя в клан отец ждёт нас к дню зимнего солнцестояния. А с датой свадьбы потом решим.
Всё, что мне сейчас хотелось — это прижать к себе душистую подушечку, а головой улечься на плечо Аиды, просто впитывая свет её сердца, прильнувшего к моему. Аромат лаванды причудливо переплетался с табачным в странное сочетание, в котором я застыла и увязла.
Пока я сдавала тесты, Аида в эти дни пылинки с меня сдувала, была заботливой и предупредительной. В постели она меня лишь целомудренно обнимала, кутая в умиротворяющий свет симфонии. Я знала и чувствовала, чего ей это стоило — с её-то сексуальным аппетитом. Я ценила её терпение и понимание, совесть меня жалила больнее осы, но... Ничего поделать я не могла, эту функцию у меня как будто выключили. Или она отвалилась из-за перегрузок. Мне требовались покой и сосредоточение. Физическими нагрузками я почти не занималась, опасаясь скачка давления, но ничего подобного больше не происходило.
Арсенал Аиды частично вывезла команда Кельца после охоты на упыря, а потом ещё два раза они возвращались, чтобы забрать остальное: вот как много оружия было в подвале. Вывозили в закрытых фургонах.
— Теперь тут можно устроить домашний спортзал, — усмехнулась Аида, окидывая взглядом пустой подвал.
Я знала о том, что отец назначил Аиду главной по части защиты от охотников, это стало основной её обязанностью после вступления в должность лорда. Она, с её-то солидным охотничьим опытом, разбиралась в этом, как никто другой. И Кельца с ребятами, когда они приезжали за оружием в последний, третий раз, она предупредила, что свою семью в обиду не даст. И за убийство любого представителя клана Эльеннов тоже вынуждена будет нанести ответный удар. Змей когда-то стрелял в Эрику, но Аида закрыла её собой — а ведь она сама тогда ещё не знала, кем они друг другу приходятся. Что заставило её так поступить? Зов крови? Голос сумрака? Трудно сказать. Она сделала это не раздумывая, на уровне какого-то рефлекса — и, без сомнения, поступила бы точно так же снова. Только тогда она была ещё не связана с семьёй Эльеннов официально и прострелила Змею лишь руку, чтобы на время обезвредить его. Но что она, ныне уже лорд, сделает, если он покусится на её сестру опять? Будет стрелять на поражение?
— Аида, ты хочешь сказать, что ты меня грохнешь? — сверля её сверкающим взглядом, тихо и горько проговорил светловолосый охотник-полукровка. — Меня, своего брата по оружию? Брата по духу?
Взгляд Аиды был сумрачен и печален, губы затвердели.
— Змей, братишка, ты ведь не будешь лезть на рожон сам, — ответила она глухо. — Ты же всё понимаешь, старина.
— Нет, ты скажи, скажи прямым текстом! — двинулся на неё Змей, эмоционально жестикулируя. — Грохнешь? Всадишь пулю мне вот сюда? — И он ткнул пальцем себе в лоб, между бровей.
— Хватит! — рявкнула Аида, и её голос хлестнул пространство, как огромный тугой кнут. — Я не хочу об этом говорить! И даже думать не хочу.
Все смолкли, слушая отголоски вибраций от её горько-хлёсткого «хватит», эхо которого дрожью отдалось в сердце каждого. А Аида добавила уже тише:
— Мне трудно это говорить... Но я должна. Ребята, я вас уважаю и люблю, меня многое с вами связывает, но за отца и сестру я всех порву. Просто помните об этом. Не подводите меня. Не ставьте перед выбором, который разобьёт мне сердце.
— Вот, полюбуйся! — крикнул мне Змей, бешено сверкая глазами. — Это твоих рук дело. Это из-за тебя и из-за этой овцы с вампирскими зубами она так далеко зашла в сумрак, что он вывел её из пешек аж в ферзи! Лорд Аида! Каково?!
Моё сердце горестно вздрогнуло и сжалось: Змей опять хлестнул по больному. Аида в тот же миг ощутила это во мне, и её ноздри дрогнули, брови сдвинулись.
— Змей! — рыкнула она с блеском ледяной амальгамы в глазах. — Выбирай выражения и сбавь тон, пожалуйста. Оскорблять мою сестру и мою женщину никому не позволено. И пойми уже наконец: тот, кто видит причину в Эрике и Алёне, не привык смотреть глубже поверхности. Причина не в них, а в самом сумраке. Винить их — всё равно что возлагать ответственность за наводнение на смытые бурным потоком постройки. Или обвинять в зарождении урагана сильно качающиеся деревья. Мне придётся нарушить правила, разглашая то, что недавно обсуждалось в Совете лордов, но, надеюсь, собратья и отец простят мне это мелкое нарушение... Кинжал лорда с моим именем на клинке, который мне вручил сумрак — не новый. Его сравнили с точно такими же кинжалами, принадлежащими другим лордам. Так вот, возраст у них — примерно одинаковый. То есть, они появились в одно время. И надпись на клинке приблизительно той же давности, исследование её поверхности подтверждает: она не свежая. — Аида приблизилась к застывшему в немом потрясении охотнику, взяла его за плечи и проговорила негромко, глядя ему в глаза: — Змей, моё имя стояло на кинжале задолго до моего рождения. Поверь... Алёна с Эрикой совсем, совсем ни при чём. И ещё... Может быть, ты и считаешь себя пешкой, но я таковой не была никогда.
Аида отпустила плечи Змея и отошла на своё место. Сказанное ею оглушило всех, как удар грома; я тоже стояла, охваченная холодной, как зимняя ночь, немотой, с заледеневшей душой. Аида перевела взгляд на меня, тронула мои озябшие пальцы своей тёплой рукой, сжала. Чем она могла меня подбодрить? Только грустной нежностью симфонии в груди, в светлом облаке которой моё сердце понемногу оттаивало.
Кельц молча опустил руку на плечо Аиды. Несколько мгновений они стояли в этой позе, оба непроницаемо-сдержанные. Что это было? Прощание? Обещание не трогать отца и сестру Аиды и держаться подальше от всего клана Эльеннов? Я не чувствовала щита на мыслях Кельца, но понять, что он думает и чувствует, было непросто. Его внутреннее состояние как будто было скрыто каменным панцирем. Аида чуть улыбнулась в мою сторону.
— Алекс — уникальный. Блокировать свои мысли ему нет надобности, просто таково его свойство от природы. Его не может прочитать даже вампир. Он не поддаётся и внушению.
Да, это был тяжёлый разговор... Каждое произнесённое слово весило, как многотонная каменная глыба. Когда команда охотников уехала, Аида сказала мне:
— Алёнушка, извини меня, я сегодня выпью. Ты меня лучше не трогай, зайка, мне надо помолчать, подумать. Переварить это.
Она сидела в бильярдной, курила одну трубку за другой и пила коньяк. К слову, выпить она могла намного больше обычного человека; как и в случае с табаком, её организм перерабатывал алкоголь молниеносно. Из-за этой особенности ей требовались повышенные дозы, чтобы охмелеть. Она тянула коньяк медленно, устало, устремив взгляд в наполненное дымом пространство бильярдной. Выполняя её просьбу, я не лезла к ней — сидела и пыталась сосредоточиться на подготовке к экзамену по устной речи, но груз Аиды давил и мне на душу. Было тоскливо, зябко и пусто. Ощущение — как после похорон.
Я думала о кинжале. Получается, всё, что произошло, было прописано в сумраке давным-давно? Предопределено? Казалось бы, такая могучая фигура, как Аида, уже имела своё уготованное ей место в его тёмных, непостижимых простому разуму структурах? А я-то комплексовала, называла себя щепкой в потоке... Интересно, как давно появился кинжал с её именем — может быть, даже до рождения графа? И весь её путь был путём к нему — к кинжалу и титулу лорда? Но что же тогда мы можем изменить в своей судьбе? Ничего? Или мы вольны свободно принимать какие-то не очень важные, не ключевые решения, а главные, судьбоносные вехи — уже прописаны, застолблены заранее? А может, наша задача — пройти по жизни в соответствии с намеченным курсом, некой заранее утверждённой программой, а если не получилось — на колу мочало, начинай сначала? То есть, в следующем воплощении — попытка номер такой-то? И нерешённые задачи из прошлых жизней переходят «по наследству» в следующие? Если ты не справился или отказался их решать, не думай, что «наверху» это просто так оставят. Сачковать не выйдет, всё равно будешь проходить не пройденное. Если я помнила жизнь Тьерри, то вот «междужизнье» как-то промелькнуло мимо. А весьма полезно было бы знать, что там, между воплощениями, и как идёт подготовка к следующему. Какой-то «разбор полётов», утверждение плана на следующую жизнь? Увы, в воспоминаниях мне открылось далеко не всё.
Мда... Моя «привычная жопа» по сравнению с масштабами мироустройства — маленький уютный уголок с креслом и пледиком у камина, да с чашечкой какао и любимой книжкой.
Один раз я всё-таки осторожно заглянула в бильярдную. Аида сидела всё в той же позе, глядя в пустоту, с бокалом в руке; выкуренная и погасшая трубка лежала на столике, а дым стоял такой, что хоть топор вешай. Я молчала, прильнув к дверному косяку. Взгляд Аиды, тяжёлый и мутный, на миг двинулся в мою сторону, но губы остались сомкнутыми. Она закрыла глаза. Я потихоньку удалилась.
Как Аида чувствовала меня, так и её переживания сказывались на мне. Мы с ней были как сообщающиеся сосуды, как система, где один компонент влияет на другой. Мы обменивались энергией, стали практически единым целым. На меня наползали отголоски хмеля, мутили ум, изменяли восприятие. Я как будто сама влила в себя бутылку вина как минимум. В какой-то миг мне стало так тошно, что я, отодвинув прочь учебные материалы, бросилась на кровать и не сдержала слёз. Может быть, это были невыплаканные слёзы Аиды, а может, и мои примешивались — не знаю. Всё слилось, сплелось в единый клубок, который больно давил на сердце. Душевная боль стала физической — под рёбрами реально ныло и жгло. Стало страшно до ледяной тяжести в позвоночнике.
Этот всплеск во мне привлёк внимание Аиды. Её ментальный взгляд обратился в мою сторону, я ощутила его на себе — немного не такой, как всегда, тяжеловатый и медлительный, но пронзительно-неравнодушный. Равнодушно Аида на меня никогда не смотрела. Её всегдашняя щемящая нежность, забота и ласка были по-прежнему здесь; симфония в груди рокотала низко, приглушённо, с гулким призвуком печали, но мощно и сногсшибательно.
— Детка...
Она стояла в дверном проёме, держась за косяки. Невозможно было понять по её взгляду степень её опьянения — и пьяна ли она вообще. Он просто был тяжёлым, пристальным, труднопереносимым, обжигал и леденил одновременно. Он казался слегка расфокусированным — смотрел и на меня, и как бы сквозь. Немного замедленной, но не шаткой походкой она подошла, присела рядом и сгребла меня в объятия.
— Я знаю, что больно... Знаю, милая. Ты не бойся, с твоим сердечком всё в порядке, это не твоя боль. Это — моя. Всё это тягостно на тебя действует, но я ничего не могу сейчас поделать... Потерпи немного, моя родная. Хотя... Я попробую ментальный щит поставить, чтобы тебе полегче было, но не уверена, что на нетрезвую голову у меня получится. Это побочный эффект алкоголя — он временно ослабляет эту способность. Поэтому вампиры редко пьют, если хотят оставаться в тонусе...
Я обняла её, прильнув всем телом, тёплые слёзы хлынули по щекам. Она поглаживала меня по распущенным волосам, вдыхала аромат лаванды от моей кожи.
— Не надо, Аида... Не отгораживайся от меня, — всхлипнула я. — «И в радости, и в горе...» — помнишь? Делить с тобой только радость, а горе оставить тебе одной — это неправильно.
Она испустила долгий, усталый вздох — с коньячным духом.
— Ты права, мы с тобой — система, и то, что происходит с одной её частью, тут же отражается на другой. Если тебе плохо — плохо и мне. А сейчас наоборот — ты несёшь половину моего груза. Не знаю, насколько хреново было бы мне, если бы не ты. Спасибо тебе, моя радость.
— Аида... Если ты делишь с Тьерри его груз, который он не может сбросить, я должна чем-то отплатить, — выдохнула я, чувствуя соль своих слёз на языке.
— Вздор, малыш... Ты ничего не должна мне. — Аида уткнулась в мои волосы, обняла крепче.
— Я не так выразилась. — Я тоже крепче стиснула её — одной рукой, а кончиками пальцев второй зарывалась в ёжик на её затылке. — Это не долг, это... способ существования. Единственно возможный. По-другому я не могу. Я с тобой... И буду делить с тобой всё. Я тебя люблю...
Её губы вжались в мои волосы, а в её неистово-нежных, стальных объятиях мне уже стало трудно дышать.
— Счастье ты моё... Моё ж ты золотце родное. Прости... Я сегодня слегка расклеилась, но скоро всё будет в порядке. Потерпи ещё чуть-чуть. Я постараюсь надолго не раскисать.
— Не чуть-чуть, а столько, сколько потребуется, — поправила я её.
Она впилась в мои губы до боли, с преувеличенной жадностью — просто потому что не очень хорошо чувствовала собственные: хмель давал небольшую анестезию. Ответить на этот поцелуй было так же непросто, как ласкать языком лезвие бритвы, и я просто приняла его в себя — мягко и податливо, как вода.
Видимо, после этого разговора Аиде стало полегче, потому что и моя боль в груди немного отпустила меня. По-прежнему было не по себе, но уже не столь невыносимо и тягостно. А может, она всё-таки отгородилась щитом? Пусть и не совсем удачным, ослабленным... Через час снова тихонько проверив Аиду в бильярдной, я застала её лежащей на диване. Она спала, одна бутылка коньяка ёмкостью 0,7 литра опустела, во второй осталось совсем чуть-чуть на донышке. Из закуски у неё были только апельсины — судя по корочкам, всего пара штук, причём она их даже не ела, а высасывала сок из ломтиков. Я принесла плед и укрыла Аиду, а сама попыталась снова что-нибудь почитать. Получалось бестолково, в голове совсем ничего не откладывалось, и оставалось только в крайнем случае уповать на «базу данных» сумрака — если начну совсем уж тупить на экзамене.
Надежда на сосредоточение была призрачной, но я цеплялась хотя бы за такую. Собираясь урвать у ночи пару-тройку часов для подготовки, я отправилась на кухню, чтобы нанести по своим мозгам кофеиновый удар. К моим услугам была кофемашина и кофе очень приличного качества. Расслабляющий ритуал мои руки проделывали на автомате, а душой я была с Аидой. Материал к экзамену застревал в извилинах, как слипшиеся в заиндевелые комки кусочки замороженной овощной смеси — нечто невнятное, неудобоваримое, нерасчленимое на пригодные для осознания части.
Всплеск присутствия Аиды заставил меня встрепенуться. Пока она спала, оно было приглушённым, как лампа, на которую наброшено покрывало, а сейчас покров сна сполз с него, и оно засияло в полную силу. Аида проснулась, поняла я, и шла ко мне. И она знала, что я чувствую её тоже: в ней отражались лучики моего проникновения, как блики на воде, и она внутренне улыбалась этим лучикам, целуя моё сердце мягкими скрипичными нотками симфонии. Аида была уже почти прежняя — такая, как всегда. Тяжесть хмеля сошла, и её ментальное касание дохнуло на меня ясным восприятием и чуть виноватой лаской.
Я улыбалась, стоя к ней спиной. Руки Аиды заскользили по мне, обняли, дыхание защекотало мне ухо — совсем без признаков алкогольного амбре в нём. Всё-таки её организм был воистину поразительным.
— Как ты? — спросила я, поворачиваясь лицом к ней и утопая в тепле её чуть грустного взгляда.
Она снова оплела мою талию объятиями, тихонько чмокнула в угол рта.
— Это я должна тебя спросить об этом. Я тебя сегодня... слегка перегрузила своими переживаниями. Прости, солнышко.
— Ничего. Всё хорошо, так и должно быть. А по-другому и быть не может. — Я в ответ на поцелуй ласково-шутливо нажала на кончик её носа.
Аида прикрыла глаза, поймала мои губы своими и, затаив дыхание, ждала моего ответа. Виновато, нежно, смиренно. Но я-то знала, что за этим кажущимся смирением таился такой «вулкан страстей», что только держись! Не верила я этой кротости кающегося грешника, этой тихой робости, вопросительно-неуверенной; знала, что стоит мне раскрыть губы навстречу — тут-то овечья шкурка и упадёт с клыкастого волка. А мой родной волк, чувствуя мою проницательность, особенно и не скрывал смеющихся искорок в глубине глаз — лукавых, игривых, колко-шершавых, как бенгальские огни. Она знала, что я её знаю как облупленную и вижу как на ладони. И как бы говорила: «Ну, вот такая я. Люби, как есть». И ведь невозможно было её не любить, в чём моё сердце и призналось, искренне прильнув к сгустку симфонии, а он радостно просиял в ответ. Он лучился счастьем и облегчением, благодарностью и неустанной, неиссякаемой любовью.
Конечно, мои губы раскрылись. И, конечно, я ощутила клыки в поцелуе, а Аида урчала и мерцала изумрудными искорками в прищуре ресниц. Симфония, сжимаясь до крошечной звёздочки, окуналась в меня, купалась в моём сердце. Хотелось её ласкать, окутывать собой.
— Алёнушка... Радость моя, — хрипловато проговорила Аида, отрываясь от моих губ. И обратила взгляд на кофемашину, которая уже выдала порцию напитка. — А что это за кофе на ночь?
— У меня экзамен по устной речи завтра, — вздохнула я. — Попробую ещё почитать... Днём как-то не очень получилось.
— Я тебе ещё и подготовиться толком не дала... — Аида опустила глаза, между её сдвинувшихся бровей пролегла устало-виноватая складочка.
— Ладно, прорвёмся как-нибудь, — улыбнулась я, разглаживая эту складочку большим пальцем. — Сейчас кофе дерябну и почитаю. Может, хоть что-нибудь уляжется в голове.
— Нет, зай, ни к чему это, — решительно сказала Аида. — Больше пользы будет, если ты выспишься как следует, а знания в твоей голове на самом деле на месте. Никуда они не делись, ты просто опять паникуешь. Так что... Никакого кофе, давай-ка лучше на бочок. — И добавила с тёплыми огоньками в зрачках и бархатным мурлыканьем в голосе: — Ко мне под бочок... М-м?
Ощущая в себе сладкое покалывание ниже пупка, я поёжилась. Аида ласкала, дразнила мой «центр страсти», подбивала к нему клинья, но пока не разжигала бешеное пламя — только заигрывала и ластилась к нему.
— Аида, секс перед экзаменами — плохая примета! — со смехом брякнула я первое, что пришло в голову.
— Да ты что? — Аида недоверчиво и вместе с тем игриво вскинула бровь, защекотала дыханием мои губы. — Не знала о таком. Про то, что нельзя голову мыть или бриться — да, но насчёт секса — впервые слышу.
Она сжимала и тискала меня, заставляя меня пищать и хохотать, стонать и вскрикивать.
— Аида! Я просто знаю тебя слишком хорошо... Ай! Ты же всю ночь не угомонишься, а у меня завтра экзамен... Ох... Тем более, у нас давно не было секса... Ах... Если ты дорвёшься до него, кто же тебя остановит?!
— Вот именно, давно не было секса, — урчала Аида, настойчиво щекоча губами мою шею и энергично, жадно сжимая раскрытыми пятернями выпуклости пониже моей спины. Мои «ахи» и «охи» через каждое слово её только заводили. — И если его не будет ещё хотя бы сутки — я озверею!
— Аида! — простонала я, покрываясь сладкими мурашками и совсем ослабев в её руках. — Дай мне тогда хотя бы выспаться, если кофе не даёшь!
— Как насчёт дать кое-что другое? — Она горячим ртом влажно прильнула к моему.
Невзирая на мои протесты, она уволокла меня в спальню. «Центр страсти» уже стрелял сладостными, вибрирующими лучами: Аида, саботируя и мою подготовку, и сон, поддавала жару. Пожар она раздула неслабый: у меня вырвался стон, колени сами раскрылись и впустили её. А ей только того и надо было — она уютненько между ними устроилась и завоёванных позиций сдавать не собиралась. Я вдруг и сама поняла, какой дикий чувственный голод воет во мне волком; вакуум воздержания тосковал и требовал Аиду — и плевать он хотел на экзамены. Разум вопил: «Нет, хватит, стоп!» — а влажное, горячее нутро звало: «Да! Да! Вперёд!» И Аида слушала совсем не вопли моего разума-паникёра, а неумолимо и ласково двигалась на зелёный свет.
За голодом последовало жадное насыщение. Измученная до сладкого изнеможения, я сплелась с Аидой в объятиях и замерла в этой истоме. Уже не было сил даже глянуть на время, чтобы узнать, сколько мне осталось на сон. Сколько там ни осталось — высплю всё, что есть, залпом. Меня окутал тёплый кокон безразличия к окружающему миру — ко всему, кроме Аиды. С нею меня соединяло взаимное проникновение наших частичек у нас в груди: моей — у неё и её — у меня. Тревоги и заботы замолчали, получив анестезию счастьем, довольством и умиротворением.
Провалившись в сон, я и там продолжала переживать отголоски нашего соединения. Я погрузилась в череду эротических образов: то я летела над облаками верхом на огромной птице, и её перья сладко щекотали меня между ног; то огромная чёрная пантера ласкала меня языком, но не шершавым, кошачьим, а вполне человеческим; то я погружалась по пояс в тёплые струи какой-то живой, разумной реки, и вода, приобретая упругую, осязаемую плотность, овладевала мной. Комочек ниже пупка горел и пульсировал, пробиваясь ко мне сквозь сон настойчивыми сигналами. Он разгорался сильнее, звал и просил, раздвигая причудливое пространство сна, как занавески. Сквозь щель между ними я и проскользнула в явь, встретившую меня жадными горячими губами Аиды и её ласкающими руками.
— Алёнушка... Ты же знаешь, мне мало, — шептала она. — Прости, сладкая, я потом помогу тебе отдохнуть.
Я измученно застонала, а ощутив рукой на Аиде что-то продолговатое и скользкое от смазки, уткнувшееся мне в бедро, охнула:
— Аида... Ты с ума сошла... среди ночи... у меня же экза...
Договорить мне не дали — слова утонули в жарком проникновении поцелуя. Так и будет, я знала... Знала, на что соглашаюсь. Наивно было бы думать, что всё ограничится одним разом... Аида не была бы Аидой без «второй части Мерлезонского балета», а то и ещё нескольких частей. А сгусток под пупком призывно горел, дразнил и щекотал ненасытными язычками пламени; Аида разожгла его во мне ещё во сне, именно он вызывал эту вереницу образов — символов соития, а теперь он призывно раскрывался алым влажным бутоном, ныл и горел, умолял войти в него. Смазка, пожалуй, была излишней — хватало и своей. Даже с избытком... Тот, кто придумал клинок и ножны, наверное, думал и о чём-то подобном. Зверь с двумя спинами.
Мои пальцы впивались в шелковистую, сильную спину Аиды, а в меня дополнительно хлынули горячим потоком её ощущения. Мы ведь были системой: она пила мои чувства, а я захлёбывалась в её страсти с каждым ритмичным движением её бёдер. Мы получали всё в двойном размере. Наслаждение Аиды отзывалось во мне щемящим счастьем: я была счастлива оттого, что хорошо ей, а она улавливала эхо и этого моего отзвука, и это вызывало в ней третью волну. Эхо эха — бесконечные взаимные отражения, наполняющие душу переливами солнечных зайчиков, искр и блёсток, сверкающей полуденной ряби на воде. Уже не разберёшь, где источник, а где отражённый свет, где первичный порыв чувства, а где его отголосок. Или отголосок отголоска. Всё слилось, переплелось, я становилась ею, а она — мной.
Мы замерли, опустошённые финальной вспышкой, и слушали дыхание друг друга. Аида была ещё во мне, её губы мягко кружились около моих, рассыпая гроздья мелких поцелуев.
— Аида... Всё... Пощади, — простонала я.
— Всё, всё, Алёнушка, — прошептала она. — Отдыхай. Всё будет хорошо, обещаю. Я же не сволочь, чтобы замучить тебя накануне экзамена и никак не помочь. Спи, мой маленький. Ты выспишься.
«Как? — хотела я спросить. — Выспаться за час — или сколько мне там осталось?» А уже в следующий миг на меня накатила звенящая на грани дурноты пелена забытья.
И тут же сползла: её мягко стащила рука Аиды, а её губы щекотали мне лоб. Уже одетая и бодрая, она склонилась надо мной и окутывала любящим взглядом.
— Пора вставать, солнышко. Завтрак уже готов.
А мне вдруг стукнула в висок гулкая мысль: а если бы Немет победил? Если бы он убил её? Не было бы этого любящего взгляда, этих ласкающих меня рук, мягких губ, этого завтрака... И ещё более безумная мысль: а если я всё ещё нахожусь в сумраке, в коме, в летаргии — и всё это счастье мне только снится? А Аиду убил-таки проклятый Немет?.. Я пискнула, всхлипнула и села, обняла её за шею.
Мои суматошные мысли, конечно, тут же стали Аиде известны. Целуя меня в висок и поглаживая по лопаткам, она приговаривала:
— Всё хорошо, солнышко. Всё это — на самом деле. Я с тобой. Не паникуй, это просто небольшой побочный эффект сна в экстренном режиме — лёгкая спутанность сознания при пробуждении.
Её слова гулко отзывались во мне, но я не сразу вникла в них. Звуки вроде знакомые, а вот смысл ускользал...
— Я погрузила тебя в сверх-глубокий сон, один час которого по восстанавливающему действию на организм равняется примерно семи часам обычного. Когда времени совсем нет, а отдохнуть нужно — в самый раз.
До меня наконец дошло: у меня же экзамен... Я закрыла глаза и измученно сникла в объятиях Аиды. Она засмеялась:
— Да ладно тебе, не прикидывайся. Ты отлично выспалась.
Сказать по правде, я и впрямь неплохо себя чувствовала, как будто проспала названные семь часов. Ни тяжести, ни боли, ни дрожи нервов, ни слабости. Голова ясная, лёгкая. Но как же это возможно?
— Говорю же — режим сверх-глубокого сна, — повторила Аида, откидывая с меня одеяло и всовывая мои ноги в тапочки. — Но злоупотреблять им не стоит. Пользоваться только в случае крайней необходимости, а на следующую ночь желательно полноценно выспаться уже обычным образом. Иначе естественные биоритмы организма могут сбиться.
Я умылась лавандовой пенкой, а на кухне, ощутив запах кофе, почувствовала себя окончательно проснувшейся. Запуск операционной системы прошёл не без проблем, но она «отвисла» и заработала наконец нормально. Аида приготовила всё, как я любила: хрустящие тосты с маслом и повидлом, яйца всмятку. Кофе со сливками.
— Ух ты, круто, — проговорила я наконец, сделав первый живительный глоток ароматного напитка, греющего нутро и пленительно обволакивающего горло. — Научишь меня погружаться в такой сон?
— Попробуем тебя научить чуть позже, — улыбнулась она. — Но повторяю: не стоит им злоупотреблять. Только когда реально надо — в экстренных ситуациях.
Себе на соковыжималке для цитрусовых Аида сделала большой стакан грейпфрутового сока и выпила не без удовольствия сразу половину.
— Я всё ещё могу употреблять человеческую пищу, но мой организм её уже очень неохотно принимает, — пояснила она. — Твёрдую — особенно. Тяжесть неприятная потом внутри после неё. А жидкая легче идёт — молоко, соки. Молоко я могу пить и постоянно как дополнение... гм, к основному рациону. — И добавила с усмешкой: — Я же вчера почти полтора литра коньяка жахнула... С этиловым спиртом организм вроде справился, но сушнячок небольшой есть.
И она допила сок, а мне вспомнился наш ночной «Мерлезонский балет» с продолжением, и внутри разлилось тепло. Аида во мне, её поцелуи. Мой отклик на её наслаждение, её упоение и нежное умиление моим откликом... Это прекрасно и естественно, это необходимо, как пища, и просто немыслимо от этого отказываться! Мне было ужасно стыдно за то, что держала Аиду на голодном пайке — и себя лишала огромной, важной составляющей нашей любви.
До Аиды долетели мои мысли, и она завладела моей рукой, сжала. Я поставила кружку с кофе и некоторое время сидела, ощущая в себе голос симфонии и отвечая на него нежностью. Посредством этих частиц, с помощью их живой и тёплой пульсации мы без слов говорили друг другу: «Я люблю тебя».
Прибыв на экзамен, я поняла, что и не нужна мне была никакая подготовка. Аида оказалась права: все знания находились на своих полочках, и вчерашнее ощущение, что они смёрзлись в глыбу, от которой очень тяжело отгрызать куски, было временным. Меня здорово вывели из строя нелёгкие переживания Аиды — я не могла их не чувствовать, не могла не делить их с ней пополам.
Я подарила букет цветов Марине Анатольевне — симпатичной светловолосой преподавательнице с серыми кошачьими глазами и курносым носиком. Она видела Аиду, когда та приезжала за мной; сначала у неё были подозрения насчёт меня с Алексеем Кирилловичем, а теперь зародились другие, и на сей раз она думала в верном направлении. Мой букет её смутил, а я ещё и немного построила ей глазки во время нашей устной беседы, чем слегка вывела из равновесия. Экзамен прошёл как по маслу.
Наконец все тесты были сданы, и я получила сертификат об успешном окончании курсов. За день до нашего отъезда в дом заселились Илзе с Татьяной: Аида передала своё жилище в надёжные руки. Она взяла с Илзе слово, что Лия останется здесь работать — тем более, что Татьяне скоро рожать, и помощь по хозяйству ей пригодится.
— Непременно, — пообещала Илзе.
Татьяна ходила по комнатам, обводя вокруг себя ошеломлённым взглядом.
— Тебе нравится здесь, Танечка? — спросила Аида.
— Я... никогда не жила в таком огромном доме, — пробормотала та. — Я даже не знаю пока, что я чувствую... Но дом прекрасный. И сад, наверно, тоже чудесный летом.
— Неплохой, — кивнула Аида. — У вас будут свои ягоды и яблоки.
А моё сердце щекотали слёзы: я опять покидаю своё жилище. Вернее, жилище Аиды, но я успела к нему привязаться. И опять, как летом, в начале нашего знакомства, я отбывала в неизвестность: как меня примут? Будет ли у меня свой дом, своё дело? Не превращусь ли я опять в щепку, которую несёт поток? Я ненавидела это «щепочное» состояние до стиснутых зубов. Аида в дороге была немногословна, но от неё исходило спокойное тепло, к которому я, как к маяку, стремилась. Да слова и не требовались, я и так ощущала, как симфония обнимала моё сердце: «Я понимаю, что ты чувствуешь. Понимаю твою тревогу и волнение. Всё будет хорошо». Летели мы обычным авиарейсом — на сей раз джеймсбондовские навыки Аиде не пришлось пускать в ход. Я озябла в самолёте, несмотря на то, что была одета в свитер, а сверху ещё и закутана в большой, сложенный вдвое шерстяной палантин, а потом мой взгляд упал на перстень... В камне мерцала искорка света, озаряя его структуру — со звездчатыми вкраплениями внутри. В нём был целый космос — затягивающая, пристальная, разумная бездна, которая смотрела на меня. Аида погладила и сжала мои похолодевшие пальцы.
— Камень реагирует на приближение к дому, — шепнула она. — Это пройдёт, не волнуйся.
Я жалась к ней, пытаясь согреться. Она дышала на мои руки, но теплее всего становилось от симфонии в груди, которая пела негромко, но бесконечно нежно. Я вслушивалась в её переливы, и сердце сладко замирало от них — до слёз на глазах.
