У сумрака зелёные глаза (2020 г)

      План: Натянутый нейтралитет. Неукротимый озноб и прямолинейность. «Твоя душа — как чашечка цветка...» Повар. Уважение и равновесие. Папа. Знакомство с кланом и Древа Валар. Озорство в саду. Английский завтрак и пердимонокль князя Огнева.              Ранним утром двадцать первого декабря моя нога вновь ступила во владения лорда Эльенна. Снега в Берне не было, но город мерцал рождественской иллюминацией. Погода была похожа на нашу позднюю осень — градусов пять тепла и мелкий дождик. Я сразу поняла: я буду скучать по снегу.       — На зиму можно уезжать в горы, там есть снег, — улыбнулась Аида. — Опять же — лыжи, моцион, польза для здоровья.       Вот и огромные старые деревья — стражи-великаны на въезде в резиденцию её отца. Озноб меня охватывал всё сильнее — даже в верхней одежде я не могла согреться. Мои пальцы превратились в ледышки, а с носа, по моим ощущениям, давно должна была свисать сосулька — видимо, только каким-то чудом её там не было. Но Аида сказала — это должно пройти, и я старалась не жаловаться и не ныть.       Ощущение присутствия вампиров обступило меня со всех сторон, и все их ментальные взгляды были устремлены на меня. Они знали, что я приеду, и ждали. Сказать, что мне стало не по себе — ничего не сказать; стоять голой на пронизывающем зимнем ветру и то было бы уютнее. Но я, сцепив зубы, не жаловалась. Леди я или где? (цитата, Аида). Леди не жалуются, они стоически сносят всё, не теряя достоинства, и пьют чай, оттопырив мизинец. Ну, может, мизинец — уже и моветон в нынешние времена, но ныть леди не должна ни при каких обстоятельствах. Нытьё — это такой пердимонокль, шо упаси вас боже сначала съесть овсянку на завтрак, и только потом надеть трусы. В высшем обществе (в Европе и лучших домах Филадельфии) принято делать наоборот!       Только и оставалось, что бодриться и мысленно согреваться плохоньким юмором собственного сочинения. Думать всякую чушь, чтобы любопытным клыкастым особам неповадно было мои мысли читать. Прочитают, плюнут и больше не сунутся в эту помойку. Блок на мысли ставить, как я помнила — знак недоверия и враждебности, воспитанные кровососы так не делают. Что ж, будем следовать этикету. Я мысленно переводила одесские анекдоты на французский язык. Девяносто процентов юмора терялось, но лучше уж так. Аида, прикрывая рукой лицо (фейспалм, кажется?), тряслась от смеха и по ментальной связи подсказывала мне более удачные варианты перевода. Как я помнила с предыдущего визита, в этом доме основным языком для общения считался именно французский — так установил хозяин. Немецкий и итальянский тоже могли использоваться, но реже. И Аида, и сам глава семьи владели всеми этими языками в совершенстве. Состав штата слуг лорда был интернациональным; к моему сожалению, лишь своих соотечественников я среди них не встретила.       «Девушка, которая думает странными несмешными шутками» — так я сразу зарекомендовала себя, вероятно. Но я была здесь летом, кто-то из здешних обитателей меня помнил. Лорд Эльенн, ничуть не изменившийся с той поры (а с чего бы ему, собственно, меняться и ещё через сотню лет?), построил своих «людей в чёрном» и представил меня.       — Прошу любить и жаловать — леди Алёна, — сказал он, пройдя вдоль строя с заложенными за спину руками. Повернув в другую сторону, он продолжил: — Летом она у нас гостила, как вы помните. Теперь она — член семьи. Обращаться с ней следует соответственно.       Я в этот момент думала над очередным анекдотом про тётю Розу и Абрама; лица «людей в чёрном» оставались каменными, как им и полагалось, а рот и подбородок лорда Эльенна задрожали, как при сдерживаемой улыбке. Уж не знаю, что его больше позабавило — сам анекдот или моя неуклюжая попытка перевода. Остановившись около меня, он негромко сказал:       — Я обожаю неповторимый колоритный юмор из этого местечка. Согласен: в переводе он очень много теряет.       Появилась и Эрика, и небольшой шрам от её очень грубого укуса на моей шее слегка заныл. Её лицо оставалось непроницаемо, на мыслях стоял блок, и я чуть-чуть её подколола, подумав: «Тому, кто выставляет щит, есть что скрывать». Она и бровью не повела, но, как мне показалось, была удивлена быстрым раскрытием моих психических способностей. Щит она, видимо, ставила от Аиды, а меня в расчёт не брала, но моё ментальное обращение заставило её, так сказать, уронить монокль — опять же, внутренне, а на её лице ничего не отразилось.       «Зай... Не цепляй её, — ощутила я обращение Аиды. — Ей трудно всё это даётся».       У меня и не было желания цапаться с Эрикой. Тьерри нёс груз вины перед Луизой-Эмилией, хоть и пытался сделать всё, чтобы спасти её от распоясавшихся членов своей шайки, и даже покарал её убийцу, пронзив его брюхо мечом... Если она его не простила — что ж, её право. И тот укус — допустим, попытка сравнять счёт. Но дальнейшая вражда представлялась мне бессмысленной; делать из меня бессловесную и безответную жертву, мишень для укусов и атак, используя мою вину — нет уж, увольте. Укусом она сравняла счёт, а тащить всё из прошлой жизни в эту — нет, со мной этот номер не пройдёт. Всё, хватит. Должен быть предел.       Но как бы ни был виноват Тьерри в прошлом, это не обязывало меня любить Эрику сейчас. В истории с укусом она проявила себя как способная на подлость и коварство. Да ещё и стремилась меня поскорее похоронить, чтоб я задохнулась в гробу. Не лежала у меня душа к ней. Если к Илзе я испытала уважение и симпатию, то здесь я чувствовала только холод и отторжение. Аида любит её — пусть любит, если может, это их отношения, но мне с Эрикой не подружиться никогда: слишком разные мы. И различие мне виделось принципиальным: Тьерри был способен к раскаянию, а Эрика — нет. Даже если вслух она просила прощения и лила покаянные слёзы, внутренне она никогда не признавала себя неправой или виноватой в чём-либо. Тьерри был прям и прост, хоть и пошёл по пути разбойника — он не прикидывался праведником, не носил личину святоши. А она, утончённая барышня — лицемерила, говоря одно, а делая другое. Признавалась в желании наладить со мной дружбу, а на самом деле хотела убить. Таково было её свойство; несмотря на все её ментальные блокировки, я видела её натуру и понимала, насколько мы чужды друг другу. Не быть нам друзьями, однозначно.       — Отношения даже внутри одной семьи не всегда бывают простыми, — проговорил лорд Эльенн. — Всякое случается.       Они прочли меня — ну что ж, ладно. Зато я обозначила свою принципиальную позицию — пусть знают.       — Что ж, я полагаю, вам нужно отдохнуть с дороги, — сказал лорд Эльенн, дабы сменить тему и вернуть атмосфере мирный характер. По словам Аиды, он был политик, дипломат и миротворец, вот и сейчас стремился сгладить углы. — Комната готова, в доме были заблаговременно сделаны запасы человеческих продуктов питания, и повар-полукровка к твоим услугам, Алёна. Это настоящий шеф-повар, француз с итальянскими корнями. Он накормит тебя по высшему разряду свежеприготовленными блюдами.       — Благодарю вас, — сказала я. — Я пока не чувствую, что проголодалась... Возможно, позже.       — Как тебе угодно, дай лишь знать — и всё будет готово, — кивнул отец Аиды. — А сегодня в полночь жду тебя в большой гостиной для приёмов. Ты будешь представлена членам нашего клана. Некоторые из них приедут из других концов страны и даже из соседних государств.       — Не много ли чести моей незначительной персоне? — неловко усмехнулась я.       — Так у нас принято, — мягко промолвил лорд Эльенн. — Члены клана должны знать друг друга лично. Кроме того, будущая супруга лорда и члена Совета — не такая уж незначительная персона.       Комната оказалась большой и очень уютной, с желтовато-бежевыми стенами и потолком, белыми потолочными карнизами с лепниной. В толстую стену-перегородку был встроен металлический камин, частично разделяя помещение на две неравных зоны: меньшую — спальню и большую — гостиную. Перегородка с камином выступала только до середины комнаты, и, сидя на левой стороне кровати, можно было видеть гостиную с круглым деревянным столом тёмно-коричневого цвета, вокруг которого стояли два светлых кресла и два пуфика. Над столом висела люстра с бледно-жёлтым абажуром. С тёмным паркетом контрастировал кремовый ковёр с коротким ворсом под кроватью, такого же оттенка была обивка кресел и пуфиков, а их ножки — под цвет стола. Ковёр в гостиной — с длинным пушистым ворсом, оливково-коричневый. Кровать — широкая, с мягким изголовьем и двумя тёмными тумбочками. В углу гостиной мерцала гирляндами наряженная ёлка, затопленный камин трещал языками пламени, всюду стояли новенькие декоративные свечи с нетронутыми фитилями. На внутренней стороне двери висел рождественский венок; также комната была оснащена мини-баром с холодильником. Там обнаружились вина премиум-класса и моё любимое шампанское. Под ёлкой лежали подарочные коробки с надписью: «Открыть сегодня до полуночи».       Аида, взяв меня за руки, сказала:       — Алён, я всё-таки попрошу тебя: не цепляй Эрику. Как-то помягче с ней, что ли...       У меня вырвался усталый вздох.       — Аида, прости... Возможно, я резковато выразилась в своих мыслях, но это то, что я думаю — положа руку на сердце. Конфликтовать с твоей сестрой я не хочу, но и дружбы с ней у нас не получится. Я не смогу построить доброжелательные отношения с челове... кхм, в общем, с тем, кто, глядя мне в глаза, говорит: «Давай дружить», — дабы усыпить мою бдительность, и тут же пытается меня убить. У нас с ней слишком разные моральные принципы. Тьерри, конечно, тоже не ангел, но он хотя бы никогда не был лицемером. Максимум, что я могу с ней поддерживать — это натянутый нейтралитет. И скажу сразу: я не хотела бы жить с ней под одной крышей.       — Ты и не будешь, — со сдержанной грустью в глазах проговорила Аида, пожимая мои пальцы и поглаживая руки по направлению вверх, к локтям. — Нас уже ждут апартаменты здесь, в довольно живописном районе города. Уже на днях мы туда переберёмся и до церемонии бракосочетания будем жить там. Алёнка... — Аида сжала мои пальцы нежно, просительно. — Я всё понимаю, но всё-таки прошу: не слишком злись на Эрику. Отнесись к ней с... некоторым снисхождением, что ли.       — Аида, — прищурилась я, — а она на это и рассчитывает — чтобы все на неё не слишком злились и относились снисходительно, потому что она же такая няшенька и Уголовный кодекс на неё не распространяется. Она может творить что угодно, а все будут гладить её по головке, приговаривая: «Ну она же не специально! Она же хорошая девочка!» Она никогда не признаёт свою неправоту, заботится лишь о своих интересах, не остановится ни перед чем... Она меня хотела стереть с лица земли, потому что думала, что я отняла тебя у неё. Она и сейчас так считает. Она ненавидит каждый мой вздох, проклинает каждый мой шаг по земле. Ей бы хотелось, чтобы меня... не было. Физически. И она так уверена в своей безнаказанности, что это даже... забавно. Охренеть как забавно! Даже если она таки убьёт меня, ей за это ничего не будет — так она думает. Её простят, потому что она же такая страдалица! Папочка поругает, конечно, но потом смягчится, и всё будет как раньше. Именно так ваш папа и сделал после того укуса — поругал и простил. И ты тоже не будешь долго сердиться, потому что она же твоя девочка, твоя красавица. А Алёна... Ну и хрен с ней, сдохла и сдохла. Вот такая логика, что ли? Это как — «ничо, норм»? Хех... Аида, ты любишь её, я знаю, и у тебя для неё припасён целый ворох смягчающих обстоятельств, вот только я — не ты. И я не смотрю на неё сквозь призму любви, я вижу её как есть. Есть в этой избалованной, всеми обожаемой девочке весьма неприглядные черты.       — Алён, не надо, — вздохнула Аида, глядя на меня всё с той же просительностью.       — И к вашему папе у Тьерри есть счётец, небольшой такой, — продолжала я. — Да, он спас его от костра, но сделал своим орудием для добывания доноров. Нормальный такой выбор он ему дал: или ты служишь мне, или я тебя сдам обратно на костёр. И бедняга Тьерри — что поделать, слаб, грешен человек! — выбрал свою шкуру, оценив её дороже всех тех, кто пошёл на корм вашему папе. Он тоже не святой, да. Но он хотя бы понял, что поступил плохо. И сейчас он бы сделал другой выбор — лучше б сгорел на том костре, чем вот это вот всё. И он ведь горит, понимаешь? Тогда не сгорел, но горит сейчас! И эта пытка — похуже костра, потому что ему оказалось ох как непросто самому себе этот грех отпустить! А вы... Ну, то есть, Эрика и уважаемый батюшка ваш — так и живут, и им норм. Ну а что? Он заставил свою пищу служить себе, чтобы добывать другую пищу, для его вампирского менталитета это — в порядке вещей. Только ты, Аида, не такая, как они — наверно, потому что не жила с ними с детства, и тебя воспитывали другие люди. Люди, а не кровососы. И я только ради тебя готова вступить в вашу семейку — только потому что люблю тебя и другого пути для себя не вижу. Потому что иначе не могу: куда ты, туда и я. И обратной дороги уже нет. — И я подняла руку с перстнем, пошевелила пальцами.       — Алён, не так всё просто и у отца тоже, — проговорила Аида, грустно глядя на меня. — Да, люди для него — источник пищи, но он всегда старался свести жестокость к минимуму.       — Но методы его довольно спорные, откровенно говоря, — сказала я. И вбила последний гвоздь: — Я тебе больше скажу: я не уверена, была ли прекрасная Луиза-Эмилия таким ангелом во плоти, каким её считал граф. Я ни в коем случае не хочу сказать, что она заслуживает того, что с ней произошло, нет! Ни в коем случае! Такой ужасной судьбы не заслуживает никто! Это бесспорно. Я просто хочу сказать, что любовь иногда прощает слишком многое. И позволяет вить из себя верёвки там, где следовало бы дать хорошего тумака... или ремня по заднице... Ну, это образно.       Уже к концу этой речи я ощутила, что, кажется, зашла далековато и затронула то, что не стоило трогать. Глаза Аиды начали наливаться холодной ртутью, и этим холодом от неё дохнуло с такой силой, что меня чуть с ног не сдуло этим колюче-снежным бураном. Захлёстнутая его мощной, как ледяной взрыв, волной, я бросилась к двери с праздничным венком — сама не зная, куда я бегу. Куда глаза глядят. Ураган выдул из меня всю способность соображать.       — Алёна! — кнутом щёлкнул сзади голос Аиды. Обычно она называла меня уменьшительными вариантами и ласкательными прозвищами, а полное имя прозвучало грозно, серьёзно, почти страшно.       Я распахнула дверь с венком, чтобы выскочить, но она сама захлопнулась под ударом волны, прокатившейся в пространстве. Меня будто ветром обдало. А в следующий миг я оказалась зажатой в ловушке рук Аиды, ладонями упёршихся в дверь. Дежавю: такое уже было, когда она оцарапала меня клыками.       — Алёна, — повторила она тише, мягче, без хлещущей метели в голосе. — Пожалуйста, не беги от меня, как от чудовища какого-то... Ты — моя невеста, я люблю тебя и никогда не причиню зла. Просто ты... действительно тронула больную струну. И мне тяжело признавать, что во многом ты права... Граф идеализировал образ Луизы-Эмилии, а смерть и вовсе сделала из неё в его глазах святую. Конечно, она не была лишена своих недостатков.       Её руки легли на мои плечи, а я вдруг ощутила, как сильно я озябла. Озноб усиливался час от часу, и, сколько я ни старалась терпеть не жалуясь, его тиски смыкались на моём горле. Даже слова Аиды «я люблю тебя» не согрели заиндевевшую душу: она онемела.       — Что это... что это было, Аида? — прерывисто от дрожи выдохнула я. — Ты... атаковала меня? Эрику, я уверена, ты ни разу и пальцем не тронула... а меня только и делаешь, что бьёшь.       — Алёнка! — В дрогнувшем голосе Аиды прозвенела и нежность, и недоумение. — Что ты говоришь? Я? Бью тебя?! Ты об учебных атаках? Так они на то и учебные были — без злого намерения. А сейчас никакой атаки не было, что ты! Ты... Мне кажется, возросла твоя чувствительность к... скажем так, не самым позитивным эмоциям. Каюсь, у меня вырвалось. Но чтобы намеренно сделать тебе больно даже в гневе — чтобы тебя, мою девочку родную, бить... Ты с ума сошла?.. Алёнушка! — Заметив, что меня колотит дрожь, Аида прижала меня к себе, грея дыханием мой лоб. — Давай-ка согреем тебя...       Она подвинула к камину кресло и усадила меня, закутав в одеяло с кровати. Мои зубы постукивали, дрожь из мелкой стала крупной, изматывающей, от неё даже дыхание сбивалось. Ни грелки из бутылок с горячей водой, засунутые под одеяло к моему телу, ни жарко пылающий камин, ни чай, ни стопка крепкого алкоголя не помогли. Я превращалась в кусок льда.       — Похоже, перстень разбушевался, — покачала Аида головой. — Алёнушка, ты, вероятно, сейчас чувствуешь то, что ощущает очень голодный вампир. Чрезвычайно голодный, не евший много дней подряд. Озноб, высокая восприимчивость к негативным эмоциям... Очень похоже на голод. Возможно, озноб отпустил бы тебя, если бы ты выпила крови...       — Ч-что? — вырвалось у меня сквозь дрожь.       — Но мы, конечно, тебя ею поить не будем, — тут же добавила Аида успокоительно. — Поступим по-другому. Когда мы тебе в последний раз переливали мою кровь? Кажется, ты ОРВИ подцепила тогда?       Я могла только кивнуть: челюсти и язык свело ознобом.       — Давненько уже, — сказала Аида. — Значит, пора. Здесь есть всё, что надо, перельём тебе снова граммов двести, а к полуночи ты уже будешь огурцом. Сколько сейчас? — Аида глянула на часы. — Семь утра... Времени вагон, успеем.       — Опять глюки ловить, — простонала я, клацая зубами.       — Ну, что поделать! — развела руками Аида.       Она выглянула за дверь и по ментальному каналу отдала кому-то распоряжение, а потом перенесла меня на руках в постель. Через пару минут принесли всё необходимое для забора и переливания крови, и я опять отвернулась и закрыла глаза: из вздувшейся вены Аиды по трубочке потекла тёмно-красная жидкость, наполняя мешочек-контейнер.       — Давай руку, солнышко. — Аида склонилась надо мной, закатала мне рукав.       Я поморщилась и застонала, ощутив прокол. Губы Аиды защекотали поцелуем мой рот. Уже с первых капель я ощутила лёгкое тепло по венам, которое распространялось по всему телу, согрело грудь, проникло в сердце. Озноб отступил моментально, мучительная дрожь стихла.       — Алёна плохо себя чувствует?       Это вошёл лорд Эльенн. Вернее, я узнавала его голос, но видела перед собой наводящего ужас короля-мертвеца — предводителя назгулов в его жутком шлеме-маске с чёрной пустотой внутри.       — Твою ж мать! — вырвалось у меня.       — Кхм! Оригинальное приветствие, — хмыкнул «назгул».       А лысый рыцарь с татуированной головой и зелёными огоньками глаз, наполняя всю комнату нефтяными складками своего струящегося, живого плаща, сказал голосом Аиды:       — Введение моей крови вызывает изменённое состояние сознания.       — Простите, милорд, — прохрипела я. — Я знаю, что это вы, но вижу вместо вас жуткую хрень.       «Жуткая хрень» покачала головой в страшной железной маске.       — Бедная девочка... Да, Аида права, перстень чувствует себя здесь дома, близость семьи заставляет его включаться на полную мощность. От этого тебе может быть немного не по себе.       — Ни хрена себе «немного не по себе», — вырвалось у меня. — Вы хотите сказать, что я теперь... буду хотеть пить кровь?       Чёрный рыцарь склонился надо мной, заслоняя потолок складчатым пологом своего плаща. Зелёные огоньки его глаз горели не мигая, бледное лицо было суровым, с красивыми, точёными, но холодными чертами.       — Нет, солнышко. Нет. Перстню действительно нужна иногда кровь для подпитки, но это будет моя кровь. Просто будем переливать, как обычно. Самой пить тебе ничего не нужно, не бойся.       Если к рыцарю я уже привыкла и находила в его облике своеобразное мрачное обаяние, и даже его глянцевая татуированная лысинка была вполне ничего — симпатичная, то лорду Эльенну сильно не повезло с глючным образом — невыносимо страшным. Меня и на экране эта нечисть пугала, а тут — прямо перед глазами, вживую! — сам король назгулов. Настоящий, веющий мертвенным ужасом...       — Ой, милорд, уйдите, — пробормотала я. — Вы бы сами не обрадовались, если бы увидели, в каком облике предстаёте в моих галлюцинациях...       И я послала ему «скриншот из головы» — картинку по ментальному каналу.       — Мда, жутковато, — признал он. — Хорошо, детка, не буду больше тебя напрягать, поправляйся скорее. Надеюсь, к полуночи тебе станет лучше.       — Да, пап, мы успеем поставить её на ноги, — кивнул рыцарь.       «Назгул» удалился, и я выдохнула с облегчением. А рыцарь, заглянув в мои галлюцинации, усмехнулся и погладил себя по лысине.       — Ты же вроде не хотела, чтобы я делала причёску «под Кельца»?       — Я и сейчас не хочу, — заверила я. — В реале — не надо, правда. Но в глючном образе ты ничего так смотришься... Тебе даже идёт.       — Ну, так если идёт — может, стоит всё-таки попробовать? — Вскинув бровь, рыцарь снова медленно скользнул ладонью по голове, и в его глазах мерцали чуть заметные тролльские искорки. — Помнишь, как ты не хотела, чтоб я коротко стриглась? Прямо рыдала по моим волосам... А потом тебе понравилось. Может, и тут по аналогии сработает? А если совсем уж не зайдёт — ничего страшного, обрасту. Ты же знаешь — у меня с этим быстро.       — Нет, Аида, — простонала я сквозь зубы. И, собрав остатки чувства юмора в кулак, добавила: — Если ты побреешься, я с тобой... разведусь!       — Ну и зря, — подтролливал меня рыцарь, мерцая зелёными чертенятами в глазах. — Когда-то давно я стриглась налысо. Мне очень нравилось. И вполне шло.       Начиналась моя самая нелюбимая часть — адский огонь.       — М-м-м... — застонала я. — А нельзя как-то побыстрее кровь влить? Это же капец просто...       — Нельзя, маленький, — вздохнул рыцарь. — Вводить приходится очень медленно, каплями, потому что если сразу влить весь объём — у тебя может случиться шок, остановка сердца и дыхания. Я с тобой, моя родная... Просто слушай мой голос, сосредоточься на нём, отключи все ощущения. Существует только мой голос...       Последняя фраза отдалась гулким эхом в моей голове. А потом я увидела графа, озарённого солнцем — на его ресницах, на волосах, в глубине зрачков.              Твоя душа — как чашечка цветка,       Что укрывает каплю чистой влаги,       Когда заря от тьмы в одном лишь шаге       И дрёма предрассветная сладка.              Слезинка сердца моего горька,       Но что за счастье для него, бедняги,       В плену любви лишённого отваги,       Покоиться под сенью лепестка!              Клинок мой спит ещё в постели ножен,       В руке моей перо слова сплетает,       Пред сечей час последний строг и тих...              Мне поле брани станет брачным ложем,       И не узришь ты душу, что взлетает       На светлых крыльях из молитв твоих.              Слова эти прозвучали во мне отзвуком солнечного дня — последнего дня Тьерри на земле. Прекрасная, тёплая осень стояла тогда, и яблок уродилось столько, что ветки приходилось подпирать, а то ломились от урожая. В эту изобильную осень и отлетела его душа, так и не встретившись с графом, который целовал его много лет назад в кустах, над глиняными черепками разбитого кувшина...       — Это же — ей, Луизе, — простонала я, ощущая, как мучительное пламя слабеет и уже не жжёт так яростно, не обугливает плоть, а лишь лижет горячо и ласково.       — Тебе, тебе, радость моя, — склонился надо мной уже не граф, а снова рыцарь, роняя мне на лицо освежающие росинки слёз.       — Ты снова берёшь себе всю мою боль... — Я протянула руку, касаясь пальцами бледной, как маска, щеки.       — Я не могу по-другому, любовь моя.       Боль в голосе, глухом и тихом, хрипловато провибрировала басовой струной, и я обвила шею рыцаря руками... И мы повисли с ним в невесомости, окутанные струящимися складками ночи, блестящими, как нефть. Я хотела взять себе обратно половину боли, но он не давал — и меня держал, и страдание моё терпел. Тогда я разожгла в его груди свою частицу, вливая в неё любовь тоннами, и светящийся шарик увеличивался, пока не заполнил всю грудь рыцаря. Симфония во мне откликнулась нежной благодарностью, грустноватым перезвоном струн арфы. Мягкостью шёлкового шарфа окутала она моё сердце, а солнце в груди рыцаря прогоняло боль.       — Тебе легче?       — Да, счастье моё. Спасибо тебе...       ...Аида дремала в кресле, придвинутом к кровати. Первый мой порыв был — обнять, но я не стала её тревожить. Озноба как не бывало, но вот моё нутро горело нормальным, человеческим голодом. Часы показывали половину шестого; последним моим приёмом пищи был вчерашний ужин — ещё в доме Аиды.       Я перебралась на диван, и мои передвижения не остались незамеченными: дремала Аида чутко и тут же подняла голову.       — Алёнка... — Не увидев меня в постели, она встала и перешла в гостиную, присела передо мной на корточки, накрыла мои руки своими, сжала их, с удовлетворением отметила: — О, согрелись... Ну, вот и умница. — И улыбнулась: — Проголодалась?       — Честно — зверски, — созналась я. — Лорд Эльенн, кажется, что-то говорил насчёт повара...       — Да, солнышко, всё сейчас будет, — сказала Аида и отдала ментальное распоряжение кому-то. И добавила вслух — уже мне: — Всё готово, твою потребность в еде легко было предсказать, поэтому повару уже давно дали задание. Сейчас всё принесут.       Через пять минут вкатили столик с блюдами. Толкал его перед собой один из слуг лорда, «человек в чёрном», а следом за ним шёл мужчина в униформе шеф-повара — видимо, тот самый итало-француз. Это был настоящий великан — наверное, метра под два ростом, с небольшим животиком, но мускулистый и плечистый. Из-под колпака виднелись коротко остриженные под машинку виски и затылок. Лицо — довольно заурядное, пухлое и сытое, разве что глаза выделялись — желтовато-карие, с очень тёмными ресницами и с характерным ртутным отливом, мелькавшим порой плёночкой-амальгамой. Он собственноручно расставил блюда на столе в гостиной, который слуга лорда предварительно покрыл белой скатертью, взятой с нижней полочки столика на колёсиках.       — Госпожа Аида, — поклонился он. — Миледи! — Это уже мне. — Меня зовут Альбер, я ваш повар. Для меня честь приготовить для вас этот обед, и я буду счастлив, если он вам придётся по вкусу. Быть может, это излишняя смелость с моей стороны, но я также буду счастлив узнать, если вам захочется иметь со мной дело и дальше — то есть, пожелаете ли вы, чтобы я стал вашим личным поваром на постоянной основе.       — О как, — переглянулась я с Аидой. — А молодой человек-то — с планами на будущее!       — Что ж, — проговорила Аида, — мы с удовольствием оценим ваше искусство и сообщим вам наше решение.       Альбер поклонился и вышел, а я склонилась над столом. Выглядело и пахло всё весьма аппетитно, а уж мой голод-оборотень был готов сожрать всё это, не особенно вдаваясь в названия.       — Тут блюда из французской и итальянской кухни, — пояснила Аида.       Три вида супов, два мясных вторых блюда, овощные гарниры, курица и рыба, выпечка и десерт — настоящий праздник живота, целое пиршество, которое Аида предварила бокалом шампанского из бара. Она выпила со мной, а к еде притронулась лишь чуть-чуть, дабы снять пробу и оценить качество приготовления.       — М-м, недурно, — кивнула она. — Этот парень и впрямь метит в твои личные повара, солнышко. Для него это хорошее повышение.       Наелась я от души, не забыв оставить местечко для десерта.       — Ну, как? — улыбнулась Аида.       — По-моему, это охрененно, — сказала я. И смущённо зажала рукой сытую отрыжку.       Аида засмеялась.       — Думаю, это была самая искренняя оценка. Ну что, берём парня на работу?       — Почему бы и нет? — Я не удержалась и съела ещё кусочек десерта. — А заодно закажем мне новый гардероб на пару размеров больше. Ты не будешь против, если я слегка поправлюсь?       Она расхохоталась, сверкнув клыками, подхватила меня и покружила на руках.       — Пока я в силах тебя поднять — кушай на здоровье, моя леди.       Подарочные коробки всё так же лежали под ёлкой, и я нерешительно приблизилась к ним, опустилась на корточки, разглядывая.       — Интересно, а тут что? И кому это?       Впрочем, ранее не замеченная мной надпись «для Алёны» всё разъяснила. Аида на миг замерла — общалась по ментальному каналу.       — Отец приглашает нас в кабинет прямо сейчас, — сообщила она.       Я озадаченно глянула на часы.       — Ещё же не полночь как будто?       — Да, не полночь, но и зовут нас не в зал для приёмов, — заметила Аида. — У отца какой-то важный разговор. Идём, солнышко.       Она подала мне руку, помогая встать с корточек. Её лицо было непроницаемо-сдержанным, но мурашки, бегавшие у меня пониже спины, подсказывали, о чём будет этот разговор. Предчувствие холодило мне нутро. Я же знала, что каждая стена в этом доме имеет уши, и всё, что здесь говорится и думается, немедленно становится известно хозяину. Мне хотелось искать поддержки у Аиды, но она хранила таинственное молчание. Только слегка обняла меня за плечи, погладила — и всё. Стучать она не стала: лорд Эльенн, видимо, дал разрешение войти телепатически. Аида открыла дверь, пропуская меня вперёд.       В сумрачном кабинете горела настольная лампа с абажуром, бросая на лицо хозяина уютный свет. Поблёскивали корешки книг. Лорд Эльенн сидел, откинувшись на спинку большого кожаного кресла, а при нашем появлении подался вперёд, складывая руки на столе.       — Как твоё самочувствие, детка? — спросил он меня.       Этим развязно-отеческим обращением он как будто приближал меня к себе. В прошлую нашу встречу, как мне помнилось, он обращался ко мне на «вы» и называл меня «милочка», «барышня» и тому подобными словами. Он мог и не задавать этот вопрос, моё самочувствие было ему прекрасно известно и так; это был знак доброжелательного внимания, догадалась я.       — Благодарю, милорд, я уже в полном порядке, — ответила я.       — Я рад, — кивнул он. — Тогда не будем тянуть и перейдём к тому, зачем я вас позвал. Хотя я и позвал обеих, но вопросы у меня преимущественно к тебе, Алёна.       Он замолк, позволяя мне осознать всю важность момента и основательно покрыться мурашками. Аида сказала:       — Пап, давай без мхатовских пауз.       — Кхм! — Лорд Эльенн двинул бровью. Очевидно, такое фамильярное и слегка непочтительное обращение он был готов терпеть только от неё.       Аида засмеялась, легонько упёрлась кулаком в его плечо.       — Пап, ну всё. Мы всё осознали, мы под впечатлением и готовы слушать.       Лорд Эльенн ещё пару раз откашлялся, выражая своим видом недовольство таким бесцеремонным вмешательством в заданный им тон и темп разговора, а Аида смотрела на него сквозь насмешливо-ласковый прищур.       — Так вот... — Лорд Эльенн воззрился на меня своими прохладно-загадочными, как зимняя ночь, глазами. — Я хотел спросить тебя, Алёна, вот о чём. Да ты и сама уже догадываешься. Ты особо не скрываешь своё отношение ко мне и Эрике; уверена ли ты, что хочешь войти в нашу семью? Сможешь ли ты связать свою жизнь с теми, с кем ты находишься в таком несогласии? С теми, кого ты не принимаешь, осуждаешь? С теми, чей, как ты выразилась, менталитет тебе столь чужд? Пойми меня верно: я не могу заставить тебя нас любить, не могу этого требовать, но внутри клана, в который ты собираешься войти, существуют определённые отношения. Клан — сплочённая семья, где все друг друга уважают. В тебе — нет уважения. Поэтому я и спрашиваю: оно тебе нужно?       Трудно описать тягостное чувство, свинцово-холодное, неловкое и неприятное, наполнившее мою грудь. Тяжесть повисла на руках и ногах, делая их слабыми и непослушными, но я кое-как подняла и показала перстень на пальце:       — Милорд, это вроде как знак того, что я не собираюсь идти на попятную. Я понимаю, что вы хотите сказать... Вероятно, я допустила оплошность, повела себя неподобающе, несдержанно, чересчур прямолинейно. Если я вхожу в семью, я должна или держать своё мнение при себе, или... не входить в неё. Вы правы: мы разные, я не могу полностью разделять вашу позицию и ваше мировоззрение, и с этим ничего нельзя поделать. Вряд ли это когда-либо изменится. И единственная причина, по которой я суюсь сюда — вот она. — Я повернула лицо к Аиде, стоявшей возле торца письменного стола, по правую руку от отца.       Я не могла не отметить, какое положение она заняла: рядом с ним, а не со мной. И мне стало не по себе от этого — сердце растерянно провалилось в пустоту. Аида тут же всё почувствовала и поняла, её взгляд замерцал проникновенной нежностью. Она немедленно перешла к моему стулу, взяла мою руку и склонилась над ней в поцелуе. Симфония в груди ласково мурлыкнула: «Я с тобой, радость моя».       — Вот по этой причине, — продолжила я тихо и немного сипло. — Потому что без Аиды я не представляю своей жизни. А вы — её семья. Какая уж есть. Я сожалею, что проявила несдержанность и неуважение. Прошу прощения, если это вас задело. Мне нелегко идти на компромисс, учитывая всё прошлое... в том числе и очень давнее, довольно болезненное. Скажу откровенно и прямо: я наступаю себе на горло. И это тяжело. Но я не могу любить Аиду и быть с ней отдельно от её семьи, забрать её себе. Это невозможно. Отказаться от неё — для меня тоже не вариант. Просто — не вариант, и всё. Я о таком даже подумать не могу. Поэтому... я здесь. И ещё раз прошу меня извинить, если допустила оплошность или ещё допущу в будущем. Просто мне нелегко, но я постараюсь... постараюсь соответствовать тому положению, в которое я вступаю, занимая место рядом с Аидой.       Аида на протяжение этой речи держала мою руку. К концу она стиснула её до боли, а симфония в груди пела торжественно, ласково, возвышенно-нежно, шелковисто окутывая и укачивая. Встретившись с её любящим взглядом, я еле сдержала порыв броситься к ней, обнять и разреветься. Потому что разговор-то серьёзный — почти дипломатические переговоры. Надо держать лицо. Но Аида сама раскрыла мне навстречу объятия:       — Иди ко мне, солнышко.       Я проявила слабость, моё «лицо» упало куда-то под стул, но было уже неважно. Я уткнулась в Аиду, и пусть лорд Эльенн там себе думает, что хочет. Ой, всё, как говорится.       — Пап, — вполголоса проронила Аида. — Довольно.       — Да вижу уж, — ответил он.       Аида отвела меня к диванчику в сумрачном углу кабинета, далеко от лампы, присела рядом. Её губы защекотали моё лицо поцелуями, и присутствие лорда Эльенна Аиду не смущало.       — Кхм, кхм, — вновь откашлялся он со своего места. — Всё, что ты сказала, вызывает уважение. Я ценю это. И увидел я тоже достаточно — поскольку, как ты уже знаешь, гораздо важнее то, что стоит за сказанными словами: намерения, мысли, чувства. Твоё чувство к Аиде — подлинное, искреннее. Думаю, без этого перстень не принял бы тебя. Он учитывает очень много разных моментов... Какие именно — не может исчерпывающе перечислить никто. Решение перстня о принятии тебя в клан нельзя игнорировать: если он признал тебя своей хозяйкой, это много значит. В нём — дух нашего рода, и если он счёл тебя своей — так тому и быть. Так... Что я ещё хотел сказать? До полуночи осталось не так много времени, скоро начнут прибывать собратья, а до этого я хотел с тобой обсудить ещё кое-что. Если тебя не затруднит, вернись к столу и присядь.       Опираясь на руку Аиды, я встала с диванчика и пересела на прежнее место — на стул для посетителей. Лорд Эльенн открывал какие-то изображения на планшетном компьютере; удивительно и занятно было видеть, как столь древнее существо с лёгкостью пользовалось современными технологиями. Тьерри знал его в образе «алхимика», когда всего этого ещё и в помине не было.       — Из наших «мастодонтов» — я имею в виду старый костяк вампирского сообщества — я самый прогрессивный, — с усмешкой ответил он на мои мысли. — Мне известно, к примеру, что некоторые лорды солидного возраста держат при себе молодых собратьев, чтобы те разбирались с их гаджетами — если они у них, конечно, есть. И не потому что сами реально не могут разобраться, а просто дух консерватизма в них сидит. Неприязнь к новому и даже некоторая опаска. Они любят старину, она мила их сердцу, с ушедшей эпохой у них связаны дорогие воспоминания, и наш торопливый век кажется им весьма суетным и мелким, захламлённым... Переговариваться мы можем и по ментальной связи, высылать по этому каналу даже визуальные образы — как ты их называешь, «фото и видео из головы», поэтому ваши смартфоны в этом плане являются технологией, дублирующей нашу естественную способность. Но эти приспособления, правда, могут быть и полезны в некоторых случаях. Я, как видишь, не гнушаюсь сам прикасаться к технологиям и идти в ногу со временем. Это была минутка скромности, — добавил он шутливо.       Он развернул планшет ко мне. На экране были три снимка — какие-то поля, сельскохозяйственные угодья. Горы, холмы, деревья вдалеке.       — Мне известно, что ты хотела бы заняться сидром, — сказал лорд Эльенн. — Это дело хорошее, достойное, но надо подойти к нему с умом. Если выращивать своё сырьё, в первую очередь понадобится земля. У меня как раз есть варианты. Эти участки принадлежат мне, но сейчас не используются. Вот этот — во Франции, там раньше выращивалась лаванда, но рядом начали строительство, это повлияло на окружающую среду. Потом строительство закрылось. Думаю, уже можно возобновить возделывание этого участка. Второй участок — в соседнем кантоне, Вале. Там поблизости виноградники. Хорошее место — пожалуй, лучший из вариантов. И удобно — из страны выезжать не нужно, относительно близко от нас. А третий участок — в Италии. Климат там просто прелестный, но... как это по-русски? — Лорд вращал указательным пальцем, вспоминая термин. — Что-то связанное с водой в земле...       — Уровень грунтовых вод? — подсказала я.       — Вот-вот, — щёлкнул он пальцами. — Благодарю. Этот уровень там высоковат, что для яблонь, насколько я знаю, плохо — они будут вымокать. Есть, конечно, разные способы и технологии, позволяющие обойти эту особенность, но это потребует хлопот и дополнительных вложений. Климат, повторюсь, чудесный, но вот такой недостаток у земли. Мои условия — могу отдать землю безвозмездно или в аренду за совсем маленькую, символическую сумму. Помочь могу не только с землёй, но и со стартом предприятия в целом. Доля от прибыли... Допустим, тоже символическая, какой-нибудь один процент. Я в ней особо не нуждаюсь, мне своей хватает. А эти суммы пойдут даже не мне, а на нужды клана, как твой вклад в наше общее благосостояние. Что скажешь?       — У меня вопрос, — сказала я. — Вам-то это — для чего? Ну, в смысле — возиться со мной, помогать, исполнять мои мечты и так далее. Что вам это даёт?       — Это даёт мир и равновесие нам всем, — улыбнулся лорд Эльенн. — Я, как ты знаешь, стою на страже спокойствия, благополучия и процветания и своего клана, и всего сообщества собратьев. Заботиться о том, чтобы у всех всё было хорошо — вот моя задача. Компромисс — это двусторонний процесс, и чтобы твои трудности окупались и казались уже не такими неприятными и беспросветными, я и хочу что-нибудь сделать для тебя. Что-то, что принесло бы тебе радость и удовлетворение, что-то светлое и созидательное. Ты мечтаешь о своём деле — я поддержу тебя и не потребую ничего взамен... ну, разве что только самую капельку уважительного отношения — в соответствии с духом клана, вот и всё. Я не покупаю твоё уважение, не подумай! Я лишь хочу дать тебе тот фундамент, на котором ты сама сможешь его со временем построить. Счастливые и довольные члены клана и семьи — залог мира, покоя и равновесия. Вот почему я это делаю. Я — отец и наставник, такова моя миссия. Не имеет значения, кто твой предок, давший тебе эти проценты вампирской крови; позволь мне стать твоим отцом. — И, чуть понизив голос и глядя мне в глаза до мурашек, лорд Эльенн добавил: — Позволь мне стать отцом, которого не было у того седого парня. Без условий, без какой-либо службы взамен — просто отцом.       — Ты — папа с большой буквы «П», — сказала Аида, присаживаясь на край стола и кладя руку на его плечо.       Что-то ёкнуло во мне, горло сжалось, старые струнки памяти заныли, тронутые осторожной, вкрадчивой рукой. Я выговорила:       — Честно — я не знаю, что вам ответить. Разрешите мне подумать. — И добавила чуть шутливо: — Вы мастер предложений, от которых трудно отказаться, дон Эльенн.       — Конечно, — кивнул он, приподняв уголок губ. — Разумеется. Как надумаешь что-нибудь — дай знать. А пока у тебя есть немного времени до полуночи, чтобы приготовиться к встрече с семьёй.       В комнате я дала волю чувствам, которые всколыхнулись от затронутой струнки памяти. Горло сжалось, всё поплыло в солёной влажной дымке. Тьерри был сиротой; его взяли в дом графа как очень бедного дальнего родственника, оставшегося в одиночестве после смерти всей его семьи во время эпидемии — он единственный выжил чудом. Взяли его на должность мальчика на побегушках, чтоб не даром ел свой хлеб. Граф-отец, обещавший заменить ему покойного батюшку, на деле обращался с ним, как с нижайшим из слуг. Графский сын был всего на год старше Тьерри, но ушёл вперёд в науках гораздо дальше и забавы ради занимался с ним грамотой, счётом, латынью, продолжая образование Тьерри, прерванное смертью его родителей.       И к лорду Эльенну Тьерри потянулся как к отцовской фигуре — сильной, могущественной, мудрой. Но их отношения всё-таки начались со сделки...       — Ты понимаешь, что он тогда сделал? — всхлипывала я, сидя у Аиды на коленях в кресле у камина. — Тьерри мечтал об отце, а лорд Эльенн предложил ему купить то, что не продаётся... Заплатить за это своей службой. И про предложение, от которого невозможно отказаться — это ведь не шутка. Тьерри встал перед выбором — или возвращаться в тюрьму, где его ждала смерть на костре, или служить лорду-отцу... И что он мне предлагает сейчас?       — Полагаю, сейчас он хочет поступить так, как должен был поступить тогда. — Аида нежно смахивала с моих щёк слёзы, щекоча лучиками симфонии в груди моё сердце. — Дай ему этот шанс, солнышко. Ведь ты уже позволила графу любить тебя так, как он должен был любить...       Её губы прильнули к моим, ласка просилась внутрь, и я не могла её не впустить. Конечно, задела клыки, и Аида отозвалась урчанием пантеры. Но до полуночи оставалось совсем немного времени, да и присутствие в доме Эрики дышало в спину. В ванной стояли полюбившиеся мне средства с лавандой: соль, пена, мыло, молочко для тела. Из подарочных коробок появилось вечернее платье (тёмно-синий, почти чёрный шёлк), туфли (классические лодочки на среднем каблуке) и парфюмерная вода с лавандой. Я хотела неспешно, вдумчиво принять ванну и вымыть голову, но Аида не была бы Аидой, если бы не забралась ко мне и не опрокинула все мои планы к чертям. В этом мрачноватом, дышащем сумрачным холодком доме было непросто раскочегариться, но Аида, шаловливо и умело воздействуя на мой «центр страсти» — сгусток пульсирующей энергии под пупком, мигом раскрыла его чопорно и стеснительно сжатые лепестки. Он раскрылся сияющим лотосом, в серединку которого Аида нырнула дразняще и сладко. Чистая, пахнущая лавандой, я упала на кровать, а Аида, мурлыча, обвила меня коварнее и крепче плюща.       — Аида... Здесь на нас как будто смотрят десятки глаз, — прошептала я.       — Ну и пусть смотрят и завидуют! — И она закружилась мягким узором поцелуев вокруг моих губ, добралась до них и неторопливо, чувственно смаковала, как лакомство.       «Центр страсти» дрожал всеми лепестками и звал Аиду. И она пришла, наполнив его собой до отказа — торжествующая, гибкая, с мерцающими глазами пантеры и кошачьими клыками. Конечно, в схватке победила она, но побеждённая не осталась ни с чем — очень даже с чем! На звенящей вершине сладости мне на миг почудилось, что комнату наполняли текучие складки плаща чёрного рыцаря... Они как будто закрывали нас от всех, кто мог проникнуть сюда ментальным взглядом.       — Да, это большой общий щит, милая, — дохнула Аида мне в шею, когда мы скатились с гребня этой волны и переводили дух, сплетённые друг с другом. — Чтоб тебе было уютнее и спокойнее.       Научившись чувствовать присутствие, я поняла, как воспринимают мир клыкастые собратья Аиды. Они знали, где я и чем занимаюсь, и от этого становилось не по себе.       — В этом доме понятие личного пространства не существует как таковое, — подумалось мне вслух. — Найти уединение просто нереально, тебя всё равно видят и ощущают. Ты у всех на виду и сама видишь всех. А отключать это как-нибудь можно?       — Можно лишь приглушать, — сказала Аида. — Я уже говорила тебе, как: щит-яйцо вокруг себя, который задерживает нежелательные внешние сигналы. Что-то он всё равно пропускает, но уже слабее. Можно увеличить его плотность настолько, чтобы он задерживал до девяноста процентов ощущений, но полностью себя отрезать от них невозможно.       — Ну почему так? — разочарованно насупилась я.       — Вампирской природой не предусмотрено выключать бдительность совсем, — усмехнулась Аида. — Это самосохранение, только и всего. Ухо должно быть востро всегда.       Я чувствовала: к дому приближались и входили в него новые вампиры — незнакомые мне, но перстень их опознавал как своих, мерцая искоркой внутри камня. Члены клана, семья. Все они пришли, чтобы увидеться со мной — столько кровососов на одну маленькую и довольно слабенькую меня...       — Ничего не бойся, солнышко, — сказала Аида с поцелуем.       Она помогла мне высушить и заплести волосы в косу-корзинку, а по своим пробежала пальцами:       — Обросла до безобразия... Схожу, что ли, к Эрике — пусть подстрижёт меня.       Из-за хлопот с отъездом она немного запустила свою стрижку, а волосы и рады: самые короткие на висках и затылке были уже сантиметров пять в длину, а верхние отросли пышной шапочкой, которую можно было красиво уложить волной.       — Аида, ну оставь, — принялась я упрашивать. — Тебе реально хорошо так. Вот прям нормально! В самый раз!       — Придумаем что-нибудь, — улыбнулась она, направляясь к двери.       А меня обступило ощущение направленных на меня взглядов: члены клана прощупывали меня ментальным способом, и я улавливала их присутствие не менее чётко. Это было сродни тому, как если бы я стояла в кольце вампиров, а они пристально разглядывали меня.       — Аида, — невольно встрепенулась я вслед.       Та обернулась в дверях.       — Не бойся, — ласково повторила она.       — Да я не то чтобы боюсь, просто чуточку неуютно, — пробормотала я.       — Всё будет хорошо, зай. — И Аида шутливо моргнула-зажмурилась, перед тем как выскользнуть из комнаты.       Что мне оставалось делать? Поёживаясь от неуютных мурашек, надеть платье, обуться, накраситься. Когда я наносила подаренную мне воду с лавандовой ноткой, сзади ко мне подкатилось знакомое вкрадчиво-обольщающее присутствие.       — Мадемуазель Алёна! Рад, весьма рад, что вы в добром здравии!       Я резко развернулась, и мой палец невольно нажал на головку распылителя флакона — пшик получился прямо в лицо князя Огнева. Его обольстительная клыкастая улыбка сменилась перекошенной гримасой — он жмурился, моргал и отплёвывался, протирая глаза.       — Князь, извините, — хрюкнула я от смеха. — Я нечаянно. Поделом вам — не надо было подкрадываться сзади!       — Кхе! Кхм, тьфу, — морщился Огнев.       Наконец он проморгался и отплевался. У него даже глаза немного покраснели и заслезились.       — Бедненький, — засмеялась я. — Ну простите, князь, это нечаянно вышло, правда! Вечно у нас с вами какие-то конфузы происходят... То от ваших чар я бегу в туалет, то от ваших стихов в животе бурчит... Аида, кстати, мне рассказывала, как вы мужественно защищали меня во время штурма замка. Я поражена вашим боевым искусством лежания в гробу! И стойкостью вашего кожного покрова, способного противостоять шипам роз! Да, и ещё я должна вас поблагодарить за охрану тайны моей переписки. Подумать только: во имя её защиты вы рисковали самым драгоценным!       — А ваш язычок, прекрасная миледи, острее тех шипов, — проговорил князь несколько смущённо.       — Простите, старина, не сердитесь, — сказала я с почти дружеским теплом. — Не удержалась от подколов... Это я любя. Потому что я знаю и о том, что именно благодаря вам я избежала участи задохнуться в могиле. По сути, вы спасли мне жизнь: Эрике не терпелось меня похоронить, а вы не позволили. И вот за это я вам реально признательна. Сказать по правде, вы меня раздражали поначалу своими попытками обольщения. Когда вы включаете Казанову — ну правда, бесит. Но всё остальное время вы можете быть вполне милым.       — Благодарю, миледи. И весьма сожалею, что вызвал у вас раздражение. — Огнев галантно поцеловал мою руку. — Разумеется, совершать погребение в этом случае было недопустимо! У меня сразу возникли подозрения, что ваше состояние смертью не является. Я чрезвычайно рад, что всё закончилось благополучно. И за госпожу Аиду я тоже рад и немного ей завидую: ей посчастливилось заполучить в избранницы столь прелестную особу! И то, что она выбилась в лорды — весьма, весьма неожиданное событие! Все удивлены и поражены, безусловно, но — такова воля сумрака, а она для всех неоспорима.       Когда Огнев не строил из себя героя-любовника, он был вполне сносной компанией и неплохим собеседником — начитанным, эрудированным, с тонким литературным вкусом и культурной, рафинированно-грамотной речью. Я поинтересовалась, какое родство его связывает с лордом Эльенном, и он ответил, что является дядей его бывшей жены, Натали. Супруги развелись, но лорд милостиво позволил Огневу остаться, так как с родичами нового мужа своей племянницы тот не поладил. Таким образом, любвеобильный князь имел к клану Эльеннов весьма отдалённое отношение — сбоку припёка. Случалось, что вампиры могли переходить из одного клана в другой, и не всегда членов одного клана связывали кровные родственные отношения — иногда только по свойству, то есть, через брачные союзы. Были также случаи, когда немногочисленные и слабые кланы рассасывались, если все их члены примыкали к другим, более сильным кланам. Клан бывшей жены лорда Эльенна был как раз таким — маленьким и постепенно приходившим в упадок, и князь предпочёл примкнуть к свойственникам — Эльеннам. Натали была дочерью его сестры, Марии Огневой, по мужу — Домбровской. Я была весьма удивлена услышанным, потому что Эрика никогда не подчёркивала своего родства с князем, а между тем он ей приходился двоюродным дедом или, по устаревшему названию, великим дядей. Она не звала его ни дядюшкой, ни дедушкой — только князем, более того — не проявляла к нему особенного почтения как к старшему. Я могла лишь предположить, что они не были особенно близки; в тонкости родственных отношений семейства Огневых я не вдавалась, но князь, уловив мою мысль, сам признался довольно откровенно:       — Я, видите ли, в нашей семье всегда был несколько в стороне от прочих родственников. Всему виной, должно быть, мой весьма вольный и холостяцкий образ жизни, который родичи не особенно одобряют.       Князь охотно рассказывал мне всё это, а я черпала новые знания об устройстве вампирского общества и разбиралась в их родственных связях.       — Уж полночь близится — а Аиды Германовны всё нет, — сказала я, глянув на часы.       Князь вынул из кармана старинный, но вполне рабочий брегет и кивнул. Он казался весьма старомодным; возможно, это было своего рода изюминкой его образа — сохранять дух той ушедшей эпохи, когда носили вот такие часы.       — Да, без пяти двенадцать, — проговорил он. — Я полагаю, госпожа Аида уже в зале для приёмов, поэтому разрешите мне вас проводить.       — Но странно, что она не зашла за мной, — слегка нервничала я. — Она ушла к Эрике, чтобы та помогла ей со стрижкой — и с концами.       — Как бы то ни было, опаздывать нам не следует. Раз уж так случилось, позвольте мне стать вашим кавалером... Мне будет весьма приятно. — И князь подставил мне руку, чтобы я могла на неё опереться.       — Ну уж нет, любезный! Позвольте вам этого не позволить.       У меня возникло ощущение, будто голос Аиды катился волной сильного, прохладно-властного звука далеко впереди неё, а сама она появилась спустя пару секунд — в тёмно-синем брючном костюме-тройке в сдержанную тонкую полоску и белой блузке с небольшим жабо, складки которого немного выступали из выреза жилетки. На её шее висела на ленте звезда лорда. Я залюбовалась её точёной фигурой, подчёркнутой приталенным пиджаком и узкими брюками: в сочетании с лёгкой, стремительно-пружинистой походкой она рассекала пространство звонко и хлёстко. Виски и затылок были подстрижены лишь немного — для строгой аккуратности, а верхние пряди не тронуты совсем и уложены изящной, но не прилизанной волной — пышной, задорно-дерзкой, но с завершающей ноткой мягкой романтичности. Словом, идеальное попадание в образ, который я себе рисовала, и в уголках лёгкой улыбки Аиды проступал ласковый вопрос: «Мне удалось порадовать тебя?» «Ещё как удалось», — мурлыкнул, заиграл лучами сгусток моей нежности возле её сердца. Симфония ответила тёплым пульсом у меня в груди, будто приподнимая моё сердце на мягкой подушечке. А вслух Аида сказала:       — Прости, что задержалась, солнышко. Наведение красоты заняло чуть больше времени, чем я ожидала. Идём.       Подставляя мне руку для опоры, она не удостоила князя взглядом, а я всё-таки послала ему через плечо утешительную улыбку. Не то чтобы я воспылала к нему горячей симпатией, но моё отношение к нему смягчилось. Если бы не опасный холодок сумрачного шлейфа вокруг него, он был бы даже забавным. А если учесть то, что во время наших с ним встреч постоянно происходили смешные казусы, можно сказать, он привносил нотку юмора в мрачноватую атмосферу моего пребывания здесь.       Спускаясь по парадной лестнице, я будто в ледяное озеро погружалась: теперь уже не только ментальные, но и обычные взгляды членов клана обратились на меня. В зале для приёмов царил мягкий полумрак: свет отбрасывал только большой жарко пылающий камин и два стоячих светильника у подножия лестницы, где мы с Аидой остановились на несколько мгновений. Интересно, воздвигнуть вокруг себя щит-яйцо для ослабления этих ощущений будет моветоном? Или будущей леди не положено отгораживаться от своих новообретённых соклановцев? Я решила всё-таки не делать этого: первая встреча как-никак. Моя рука с перстнем лежала на согнутой в локте руке Аиды, и огонёк внутри камня ярко светился, пульсируя.       Была здесь и Эрика — в чёрном закрытом платье до пола. На траурной ткани мерцал рубиновый кулон на золотой цепочке, в её ушах алыми каплями висели серьги с крупными рубинами в обрамлении мелких бриллиантов.       На мне никаких украшений, кроме перстня, не было, но, думаю, их на его фоне никто и не заметил бы. Фамильная драгоценность Эльеннов выступала вперёд и притягивала взгляды. Именно для этого мы и остановились у подножия лестницы — чтобы все обозрели этот священный для клана артефакт.       — Собратья! — подал голос лорд Эльенн, выступив откуда-то сбоку. — Вам известно, что право носить сокровище Дома Эльеннов нужно заслужить. И это довольно трудно: кого попало перстень своим хозяином не признает. Но вы видите сами: эта девушка спокойно и бестрепетно носит его на пальце, и он служит ей. Она не является носительницей пары клыков, но в её жилах течёт кровь детей сумрака.       Лорд Эльенн подошёл, протягивая ко мне руку. Я, охваченная холодком заторможенности, замешкалась, и Аида мягко вложила мои пальцы в его раскрытую холёную ладонь — передала меня ему.       — Идём со мной, детка, не робей, — сказал лорд Эльенн.       Держа мою руку с перстнем так, чтобы всем было видно, он провёл меня по залу. За спиной я чувствовала присутствие Аиды, оно катилось следом и грело меня, хотя она по-прежнему стояла у нижней ступеньки лестницы. «Всё хорошо, милая, я рядом, — ласково окутывало оно меня. — Ты умница, отлично держишься. Закрываться щитом не надо, ты в семье». Это здорово меня поддержало, и я подняла подбородок, шествуя с достоинством монаршей особы на торжественном приёме.       Все увидели перстень и удостоверились в моём праве носить его. Лорд Эльенн подвёл меня к одиноко стоящему на открытом пространстве креслу и усадил.       «Всех имён ты можешь не запомнить, — пророкотало его ментальное обращение. — Но прикосновение отложится в тебе, ментальный образ каждого собрата отпечатается, и ты легко узнаешь их впоследствии. Никаких усилий с твоей стороны не потребуется. Просто сиди. И смотри им в глаза, не бойся».       Я сидела, и каждый член клана подходил ко мне, беря мою руку с перстнем, склонялся и держал какое-то время. Я окуналась в их глаза раз за разом, как будто ныряла в зимнее звёздное небо беззащитной обнажённой душой. Подходили и дамы в вечерних платьях довольно сдержанного покроя и тёмных цветов: чёрного, тёмно-бордового, глубокого зелёного, чёрно-фиолетового. Соприкосновение происходило не только физическое, через руку, но и присутствием — как с Аидой. Каждый ментальный облик переливался неповторимыми гранями, но я не была уверена, что в этом потоке знакомств я ничего не упускаю. Лорд Эльенн уверял, что всё отложится и в нужный момент вспомнится. Я верила ему на слово. Они, само собой, тоже запоминали меня.       Наконец поток иссяк. Я не заметила, как лорд Эльенн оказался рядом со мной; может, он и не отходил от кресла?       «Встань, дитя моё, и произнеси: Я, Алёна Вангелиди-Эльенн, признаю себя членом семьи и обязуюсь чтить дух Дома Эльеннов».       Его поданная мне рука оказалась весьма кстати: моё тело затекло и плохо повиновалось, но со стороны, кажется, особой неуклюжести не было заметно, когда я поднималась на ноги.       — Я, Алёна Вангелиди-Эльенн... — прозвучал в тишине по-французски мой голос, — признаю себя членом семьи. И обязуюсь чтить дух Дома Эльеннов.       Перстень отозвался яркой вспышкой огня внутри камня. Ступая как будто в сантиметре над полом, я сделала несколько шагов на середину зала. Меня обступил шепчущий мрак, круговерть взглядов, всё поплыло вокруг меня тошнотворной каруселью. Что это за спецэффекты? Где Аида? Приступ паники... Только чёртовой атаки мне тут не хватало! Они же прошли!       А передо мной стоял белый рояль «Стейнвей», озарённый косым лучом света откуда-то сверху и справа. Огромный, роскошный, зеркально сверкающий — лимузин среди роялей.       «Я — та, кто я есть, — поднимающим головку цветком распускалось что-то во мне. — Нет больше одеяла иллюзий, есть только я, жизнь, сумрак и Аида».       Мои руки легли на клавиши, и музыка полетела к источнику света.       — Всё хорошо, Алёнушка. Я с тобой.       Аида обнимала меня, а я, поникшая, ослабевшая, почти висела в её руках. Я тут же судорожно уцепилась за её плечи, обняла за шею. Мои ноги оторвались от пола: она подхватила меня, не сводя с меня пристального, нежно-задумчивого взгляда. Симфония укутала меня тёплым шарфом, укрывая от пронизывающего бурана, и меня наполнило тихое, уютное спокойствие. Её глаза мерцали зимней сказкой, Новым годом, Рождеством, праздничными свечами, и отклик пронзил меня до сладких слёз. Моя надёжная опора, мой смысл. Часть моего сердца и причина, чтобы дышать. И пусть смотрят, пусть видят. Знакомо ли им то, что я испытываю? Просыпались ли они с ощущением, что рядом — живой мир, дышащий и любящий, без которого невозможно само существование? Пусть видят, почему и зачем я здесь, среди них.       На этом закончилась официальная часть встречи. В столовой сияли белые скатерти, но никаких угощений не было, стояли лишь тёмные винные бутылки и сверкающие бокалы. Мне подали моё любимое шампанское, а Аида сказала:       — Солнышко, с твоего позволения... Я чуть-чуть проголодалась — пойду, перекушу. А потом прогуляемся по саду — там сейчас красиво.       Мне не очень хотелось смотреть, как она будет это пить, поэтому я кивнула с улыбкой и беззаботно пошла по залу, прикладываясь к бокалу.       Дорогу мне перешла наискосок Эрика, кольнув меня насмешливо-пристальным взглядом. Можно было бы представить, что в руке у неё — красное вино, но от вина зубы не становятся такими розовыми. Зрелище, от которого я хотела отвести глаза, она меня всё же заставила увидеть.       — Не будешь же ты всю жизнь отворачиваться, когда твоя супруга принимает пищу, — усмехнулась она. — Привыкай.       — Спасибо, — сказала я. — Выглядит очень аппетитно.       Я допила своё шампанское и попросила ещё бокал. Плотный обедо-ужин от Альбера почти переварился, и хмель уже брал меня в свои ласковые объятия, наполняя голову и застилая глаза зыбкой поволокой. Я подошла к окну и выглянула: ночной сад превратился в сказочное царство света. Над затейливым украшением кустов и деревьев светодиодными гирляндами явно поработали дизайнеры.       — Солнышко, ну что, пойдём, подышим воздухом? — На мои плечи легли ладони Аиды, необычно горячие, а голос был мурлычущим, бархатным. — Смотри, какая там красота!       В блестящей амальгаме её глаз отражалась садовая подсветка, а лицо... Кожа как будто сияла изнутри. Черты её не изменились, но в них остро проступала хищная, гипнотическая красота. Опасная? Жутковато-чарующая? Слово не подбиралось, я могла только любоваться ею со сладко-прохладным замиранием сердца.       — Пойдём, — проронила я. — Да уж, над украшением к праздникам тут постарались.       Я надела пальто и шарф, а Аида вышла без верхней одежды, в одном костюме. Было около нуля, холодок сразу забрался мне в рукава. Аида приостановилась, раскуривая трубку.       — Тебе не холодно так? — спросила я.       — Вообще холода не чувствую сейчас, — ответила она, затягиваясь. — Мне даже жарковато.       «После еды», — подумалось мне. Аида кивнула, приподняв уголки губ.       Разнообразие дизайна подсветки поражало. Гирлянды и просто оплетали деревья по стволам и контурам ветвей, и свисали в виде голубых сосулек и метеоритного дождя; кусты, казалось, были завёрнуты в покрывало из звёздного неба. Деревья с вытянутыми продолговатыми кронами стали похожи на сияющие бокалы, сетка из розовых огоньков превратила древовидный рододендрон в цветущую сакуру. А что стало со старыми великанами на въезде в резиденцию лорда! Это были Древа Валар — золотое и серебристое, заметные издалека и озаряющие своим сказочным светом всё вокруг. Сколько метров гирлянд на них ушло — страшно подумать. И какой счёт за электричество придёт лорду из-за всей этой красоты — ещё страшнее! А сердца коснулась ошеломлённая догадка: неужели... Нет, ну чтобы настолько угождать мне — это что-то невообразимое.       — Это для тебя сделали, — с улыбкой подтвердила Аида. — Ты же Толкиена уважаешь?       — Ой, — вырвалось у меня. — Как приятно... Не ожидала. Ну просто вообще... Обалдеть!       Сердце будто бальзамом помазали — с ментолом и лавандой. Шелковисто и мягко стало в груди: снаружи — мурашчатый, окрыляющий холодок, а внутри — тёплая искорка света, уютный уголёк. Аида смотрела с задумчивым бархатом ласки, ловя отголоски моих чувств, и они отражались в ней внутренней улыбкой. И выдала себя. Где-то в бубенцовых переливах симфонии звякнуло: это её идея. Ну конечно... Только кому-то любящему могло прийти в голову такое.       — Аида, ну это вообще просто... — пробормотала я растроганно, скомкав конец фразы.       Отблески уютного уголька тепло мерцали в её глазах. Обняв её, я прильнула щекой к её горячей щеке. Она вся была как грелка, и я вжималась в неё, ёжась от зябко-сладостных мурашек. Одна её рука была занята трубкой, и Аида прижала меня к себе половинкой объятий, но всё равно очень крепко. Лучики сгустков света — у меня в груди и у неё — соприкоснулись, щекоча друг друга поцелуем. Не мы сейчас целовались — наши сердца.       Беседка-пергола тоже сияла, оплетённая гирляндой с серебристо-белым свечением. Аида проверила рукой, сухая ли скамеечка, и присела, закинув ноги в зеркально сверкающих лакированных туфлях одну на другую — в любимых ею элегантных остроносых оксфордах. Её протянутая по спинке скамейки рука приглашала меня сесть рядом, и я не преминула нырнуть под крылышко.       — М-м, помню, помню, что у нас тут было одним солнечным утром, — предалась я воспоминаниям, чувственно-игриво прикусив губу.       В прищурившихся глазах Аиды замерцали кошачьи искорки, рука легла мне на плечи, дыхание с терпким ароматом табака касалось виска. Низом живота я чувствовала отголоски её жара, и у меня тоже сладко заныл «центр страсти».       — Ох, милая, не буди во мне зверя, — бархатисто-хрипловато простонала она, прижалась губами к виску. — Там же полон дом народу...       Я с мурлычущим смешком тихонько тронула её пульсирующий сгусток, прекрасно осознавая, что «шучу с вулканом страстей», но от этого только шаловливые мурашки по телу разбегались.       Это не фейерверк в небе разорвался мерцающим куполом, это полыхнули глаза Аиды. Рот сжался жёстко и чувственно, она чуть вскинула подбородок; под кожей щёк обозначились, заиграли мышцы.       — Доиграешься, зайка. Ох, дошутишься, — дрогнула она ноздрями и ресницами.       — Но там же полон дом народу, — с невинным видом опустила я взгляд.       — Ничего, я умею ждать, — сказала Аида. Не сводя с меня пристального, раздевающего взгляда, она жёстко стиснула зубами трубку, крепко затянулась, выпустила дым ноздрями.       Не знаю, что за бесёнок в меня вселился, но я ещё чуть-чуть зацепила её пульсирующий огонь, ещё поддразнила, и пламя ахнуло, затрепетало языками, а я вскочила и бросилась бежать. Это был какой-то неукротимый приступ рискованного озорства на краю пропасти, меня душил и смех, и предчувствие неминуемого наказания. В спину мне дышала жаркая волна, неумолимо настигая. Пальто на мне распахнулось, холод обнял сквозь тонкое платье, но в следующий миг я была уже в руках Аиды.       — Попалась, пташка тёпленькая, — рычала она, стискивая меня под полами пальто и прижимая к себе с угрожающей силой. Одна рука скользнула ниже поясницы, сжала ладонью с раскрытыми пальцами. — Что, попка, ищешь приключений? Вот я тебя сейчас...       — Аида, ты с ума сошла, холодно же! — Зябкая дрожь и смех сплелись во мне в одну судорогу. — Ты что, прямо тут хочешь?..       — Ладно, попка, так уж и быть — уложу тебя в тёплую постельку, — сквозь клыки процедила Аида, не ослабляя хватки и обжигая меня ниже пояса устойчивым, мощным пламенем. — Получишь у меня сполна, чертёнок маленький.       Клыкастый поцелуй ворвался, смял меня, встряхнул снизу доверху, насадил на стержень жаркого обещания: получишь. Рыча пантерой, Аида жадно, жёстко впивалась — я едва успевала отвечать. В её зрачках отражался вулканический свет, зубы блеснули в щели приоткрытого рта. Вскочить на сноуборд и прокатиться на гребне лавины — прогулка на детском самокате по сравнению с тем, что мне эти огни сулили.       Трубку она оставила на скамейке под перголой и вернулась, чтобы подобрать. В её походке сквозило обещание: получишь. Пантера клыкастая. Она умела быть и милой мурчащей кисой, нежной и пушистой, и вот такой дикой хищницей. Не смей такую гладить и чесать — не дастся. Меня будто десятки иголочек жалили — адреналиновая атака. Что я на себя навлекла? Ох, страшно представить! Страшно и сладко.       Я подрагивала, снимая в доме пальто и отдавая его в услужливо подставленные руки «человека в чёрном». Аида, не оглядываясь на меня, шла через зал упругими шагами к группе гостей, один из которых, выйдя чуть вперёд, обратился к ней:       — Госпожа Аида!       Она подошла, и они заговорили вполголоса, а я опустилась на диван в сумрачном углу зала. Эрика, стоя у камина, курила сигару. Рубины на ней кроваво горели; стройность стана, обтянутого чёрным платьем, была подчёркнута корсетом. Мне не хотелось о ней думать. Вообще ни о ком и ни о чём, кроме Аиды. Я всё-таки завернулась в кокон-яйцо и смежила веки. На их внутренней стороне ещё плыли световыми пятнами очертания одетых в гирлянды деревьев. В висках постукивал пульс.       — Миледи!       Передо мной стоял князь со своей фирменной улыбкой. Конечно, он знал, что я — избранница Аиды, и ни на что не надеялся, но считал необходимым исполнить свой долг джентльмена — занять даму. Я не была настроена беседовать, но он всё-таки присел рядом и завёл разговор.       — Красиво вышли те старые деревья на въезде, не правда ли?       Он знал, что они означали и, конечно, читал труды Толкиена. Более того, ему доводилось лично беседовать с писателем.       — Да что вы говорите! — слегка оживилась я.       — У меня даже есть самое первое издание «Хоббита» с авторской дарственной надписью, — сказал князь, мерцая отблесками камина в амальгаме глаз.       — Да вы что! — выпрямилась я на диванчике.       — Да-да, — мурлыкнул Огнев. — Знаете, что? Позвольте мне сделать вам дружеский подарок и преподнести эту книгу. Она в моей домашней библиотеке. Если вы разрешите, я вам её вышлю. Хм, к какой бы дате это приурочить? К вашему дню рождения? Или лучше к бракосочетанию с госпожой Аидой, да-да!       — Князь, это для меня, безусловно, будет очень ценным подарком, — сказала я. — Но я не уверена, стоит ли мне принимать его от вас.       — Госпожа Аида будет недовольна, понимаю, — заблестел улыбчивыми искорками в глазах Огнев. — Она меня недолюбливает, увы.       — Князь, поймите меня верно, — с грустью вздохнула я. — Мне было бы, конечно, очень приятно получить такую книгу, но мне не хочется делать что-то, что огорчит Аиду или вызовет у неё какие-либо неприятные чувства. Спасибо вам большое, это очень мило с вашей стороны, но, наверно, всё-таки не стоит.       Завершив на этом разговор, я подошла к столику, где в ведёрках со льдом стояло шампанское — для меня. Слуга лорда Эльенна наполнил бокал. Ко мне подошёл Альбер и осведомился:       — Миледи, что бы вы хотели на завтрак?       — Хм, дайте подумать... — Я возвела глаза к потолку. Беседы о Толкиене навеяли: — А вы можете приготовить что-нибудь... британское?       — Полный английский завтрак? Без проблем, — поклонился Альбер. — К чаю рекомендую попробовать крамбл с ягодами.       — С удовольствием, — кивнула я.       — Яйца вы предпочитаете всмятку? — улыбнулся он с полувопросом-полуутверждением.       — Всё-то вы знаете! — засмеялась я.       — Это моя работа, — поклонился он.       Мы договорились, чтобы завтрак был готов часам к девяти, не раньше.       Вампиры спать ложиться этой ночью, по всей видимости, не собирались. Аида, кажется, говорила, что они могут отдыхать раз в несколько дней, но моя человеческая (почти) природа была не так вынослива. Мучения под капельницей с пакетом крови Аиды в счёт не шли, я не спала тогда, а получала сильный стресс — лечебный, но всё-таки стресс. Это был не отдых, а нагрузка. В самолёте подремать почти не удалось, поэтому день у меня получился долгий и напряжённый. В третьем часу ночи я почувствовала, что не сойду с места и просто отключусь, если немедленно не лягу в постель. Аида была занята с гостями, но её обещание «получишь» всё ещё ёкало и ныло. Если я лягу, неужели она будет настолько жестока и безжалостна, что разбудит меня?       Продолжая британскую тему, уйти я решила по-английски — ну, или по-французски, если принимать во внимание оригинальное английское выражение. В общем, предоставив англичанам с французами самим разбираться, кто от кого ушёл, я начала восхождение по неприметной и погружённой в густой полумрак боковой лестнице, а не по парадной, про себя очень надеясь, что на меня не обратят внимания.       «Алёнушка, уходишь?» — догнало и обняло меня присутствие Аиды.       «Прости, я страшно устала, — отпустила я по лестнице вялого червячка мысли. Этот мультяшный червячок, моргая сонными глазами и зевая, переползал со ступеньки на ступеньку, а на одной из них свернулся и засопел. — Насыщенный и напряжённый день сегодня был...»       «Да, солнышко, конечно. Ложись», — поймала в бережные объятия мою усталую мысль Аида. Подержала с улыбкой спящего червячка на ладони и, шепнув: «Спи, маленький», — положила в тёмный уголок.       Мне хотелось упасть в постель прямо в платье и обуви, но всё же нашла в себе горсточку сил, чтобы раздеться. На присутствие вампиров было уже наплевать. Я упала на одну подушку головой, вторую обняла вместо Аиды и отключилась.       Растрёпанным ошалелым колобком выкатилась я из этого забытья в явь, встрепенулась и села, но тут же чуть не распласталась снова, сражённая приступом головокружения. Когда пелена и звон рассеялись, я поднесла к глазам часы: семь утра. Аиды в постели не было. Я прислушалась к тишине. Вампиры что, уже разъехались? Я не ощущала ни взглядов на себе, ни присутствия... Накинув халат и всунув ноги в тапочки, я пошла на разведку.       Моему взгляду открылось странное зрелище: члены клана распределились по всему залу в сидячих позах и с закрытыми глазами. Камин погас, все окна были закрыты плотными чёрными шторами. Включенным остался только один светильник у лестницы — он-то и озарял это причудливое сонное царство. В том, что все они спят, я не сомневалась, удивляло только то, что они могли отдыхать в таких не самых удобных положениях. Но постели им, похоже, не требовались. Князь Огнев сидел на диване у стены, скрестив руки на груди и поникнув головой. И тут не обошлось без курьёза: рядом с ним сидела дама в зелёном платье и с запрокинутой головой, а её рука весьма недвусмысленно покоилась в области ширинки его брюк. Вот будет, однако, пердимонокль, когда они проснутся! Усмехаясь про себя, я не стала лишать князя удовольствия от пробуждения в столь пикантном положении и стала подниматься назад, в комнату. Что ж, удобные с точки зрения хозяина гости, думалось мне. Компактные и неприхотливые. Можно закатить вечеринку хоть на двести персон и не беспокоиться о спальных местах. Всех, кто не поместился на мебели, можно к стенке прислонить — плотненько так, как книги на полке.       Входя в комнату, я ощутила присутствие Аиды и улыбнулась. Её одежда лежала на диване, а за дверью примыкавшей к комнате ванной слышался шум воды. Что ж, я тоже не прочь принять душ.       Её мокрые волосы были зачёсаны со лба, струйки змеились по точёному, сильному телу. Мои ладони заскользили по её коже, накрыли грудь, я прильнула сзади. Может, устала? Я-то поспала, а она, похоже, только что покинула «музей восковых фигур» в зале. Но едва мы соприкоснулись, как тугой сгусток в ней тут же задышал жаром. Я мысленно погружалась в его огнедышащую глубину, а он ласкал меня алыми лепестками-языками. У Аиды вырвался гортанный рык. Мои руки скользили вниз.       Её ощущения накрыли меня так мощно, что мне в какой-то миг показалось, будто это Аида ласкает меня — настолько они были «моими». Между нашими сгустками страсти перекинулась пуповина полной синхронизации. Пантера зарычала, клыки обнажились, и меня пронзило, захватило в лавину, понесло. Она вынесла меня на свой несущийся с бешеной скоростью край, на сверкающий гребень, и я, как сёрфингист, мчалась быстрее ветра.       Невыносимо сладко и трогательно было ощущать объятиями, как ходят ходуном, дышат её рёбра, как бьётся сердце — моё любимое сердце, в котором рождалась симфония. Повернувшись лицом, теперь уже она меня обхватила, и поцелуй — не жёсткий и клыкастый, а малиново-мягкий, шёлковый — вместе с ещё немного шумным, глубоким дыханием прильнул к моим губам. Его долгая тягучая сладость ласкала пляской тёплых язычков-лепестков.       Но вот он разгорелся жаром красного перца. Аида разжигала меня до крика, до стона, до мучительно-сладкого зова. Это было убийственно, нечеловечески больно — так хотеть. Раскрываться навстречу и молить — до спазмов, до сбившегося прерывистого дыхания, до болезненных волн содрогания по телу. Пытка, просто пытка. Аида выкрутила все рукоятки на максимум: давление, сердцебиение, мощность кровотока, температура огня... Ей оставалось только надеть орудие и поднять меня на нём, вжав мокрой спиной в стену спальни и держа под бёдра на себе. Мои ноги обвились кольцом, руки оплели её плечи, от толчков зажатые между спиной и стеной волосы натягивались, но не было никакой возможности их оттуда высвободить: неистовый зов получал то, о чём умолял, и утоление желания было не менее мучительно, чем само желание. И всё же — утоление. Огромными глотками, пронзающими, сотрясающими, яростное и безоглядное. Аида купалась в этом потоке, поглощала его из меня через пуповину синхронизации, рыча и скалясь, отбрасывая в меня эхо. Казалось, куда ещё? Я и так наполнена до отказа, мне не вынести, не принять в себя столько наслаждения, но эхо щекотало сердце радостью: она наполняет меня, а я — её. Мы — система, единое целое, один организм, одна душа.       Кольцо моих ног разжалось, я сползала по Аиде, цепляясь за плечи. Симфония заполнила мою грудь без остатка, её отблески мерцали в затуманенных глазах Аиды. Не было сил дойти до постели, ноги подламывались, и я повисла на ней. Она подхватила меня, отнесла и уложила; освободившись от ремешков, оплела меня сильными ногами. Интересно, сделала бы она присед со штангой килограммов этак семьдесят? Или сто? Каков её предел? У меня, конечно, был шанс это узнать, приняв на работу Альбера и велев ему каждый день готовить как на свадьбу, но ведь потом худеть придётся...       Аида со смешком ткнулась носом мне в щёку, пощекотала губами.       — Ты — не предельный мой вес, солнышко.       — Хм... — Я изобразила ревнивую гримаску. — А у тебя были пухленькие девушки? Ты их тоже... вот так? В вертикальной плоскости?       — Боюсь, тогда не выдержала бы стена, — усмехнулась она. И уточнила: — Стена, но не я.       — Чувства горизонтально ориентированных оскорблены! — фыркнула я.       Аида с чуть усталой нежностью в глазах улыбалась мне с подушки. Вот теперь кису можно было почесать за ушком, что я и сделала, и Аида замурлыкала. Её ресницы сонно смыкались.       — Алёнушка, я вздремну часик, не возражаешь?       — А, сверхглубокий сон? — Я нежно поглаживала большим пальцем её губы — с приподнятыми в задумчиво-ласковом намёке на улыбку уголками.       — Угу. — Вместо кивка Аида опустила и снова подняла отягощённые сонной истомой веки. — Полдня тратить на сон не хочу — мало ли, какие дела возникнут. Ну и чтобы тебя надолго не оставлять.       — Думаешь, мне может грозить опасность? — живо приподнялась я на локте.       — Нет, маленький, что ты. — Аида, поймав мою руку, притянула её к себе поближе, чмокнула в суставы пальцев. — Опасности нет, но тебе неуютно без меня в доме, полном вампиров, хотя они и семья.       — А может, поспишь нормально, м? — Я придвинулась к ней, обняла. — Я уж как-нибудь потерплю.       — Я не хочу, чтобы ты завтракала в одиночестве, — улыбнулась Аида. — Тебе будет грустно.       Мне оставалось только окутать её собой — и физически, и тёплым сгустком любви в груди. Она закрыла глаза и с чуть усталым умиротворением на лице погрузилась в сон — всё так же не выпуская моей руки.       Я любовалась ею и баюкала сгусток симфонии у своего сердца. Он тоже трогательно спал и мурчал во сне. Хотелось плакать от нежности, и я отпустила несколько сладких слезинок на волю, дала им впитаться в наволочку.       Мысли плавали, никем и ничем не сдерживаемые, витали около ночного царства гирлянд, снова погружались в кадры знакомства в кресле. Всё-таки меня охватывал холодок от осознания, куда и к кому я попала, кто стал моей семьёй. Холод и оцепенение, ночной звёздный мрак. Может, и хотела бы жительница уютной хоббичьей норки с книжками сбежать обратно в свою привычную жизнь, вот только перстень — я его в шутку называла «моя прелес-с-сть» — уже не снимался. И слова были произнесены: «Я, Алёна Вангелиди-Эльенн...» Лямина осталась в прошлом — девичья фамилия.       В груди стало пронзительно, щемяще-больно: сбежать?! От Аиды?! От неё, такой родной и любимой, тихо, умиротворённо спящей рядом, держащей мою руку во сне? Немыслимо и невозможно. Я уже не норкожительница, я выросла из одеяльца иллюзий. Отступать некуда, в прежней жизни мне места не было — как в подгузниках. Оставалось только вспоминать, как детство. В него уже не вернёшься, оно живёт лишь в памяти: у кого-то — счастливое, у кого-то — не очень.       Я озябла. Лежала я без одеяла, но боялась шевельнуться, чтобы не потревожить сон Аиды. Может, перстень опять потихоньку брался за своё — начинал требовать крови? Но ему же недавно её давали — переливали мне. Нет, не может быть. Нет, это не он, просто в спальне прохладно. «Камин бы затопить», — с тоской думалось мне. И чаю бы горячего... И завтрак бы. Но Аида так сладко спала, что казалось преступным отодвинуться хотя бы на сантиметр, вынуть свою руку из ласкового сонного плена её руки. Оставалось только покрепче прижаться к тёплой Аиде — хотя бы так спасаться, используя её в качестве грелки.       Так я и пролежала до самого её пробуждения. И даже немного согрелась от радости, когда её ресницы разомкнулись. С минуту её взгляд был застывшим, неподвижным, но я помнила: побочный эффект сверхглубокого сна — лёгкая спутанность сознания при пробуждении. Затаив дыхание, я ждала. Наконец её глаза ожили, она поморгала, протёрла их пальцами; обнаружив мою руку в своей, улыбнулась и прижала её к губам.       — Доброе утро, зай... А ты чего такая холодная вся? — Её ладонь заскользила по мне. — Даже попа холодная! Алёнка, ну ты даёшь... Укрылась бы хоть одеялом, чего мёрзнуть-то?       — Я боялась тебя разбудить, — призналась я.       Она с нежным стоном уткнулась в мой лоб своим, поцеловала.       — Моё ж ты сердце родное... Ты бы меня не разбудила, я крепко спала. Ну ладно, давай вставать, что ли... А то скоро тебе подадут твой английский завтрак.       Завтрак был очень сытным и калорийным: поджаренные колбаски, бекон с фасолью, яйца всмятку (ещё тёплые внутри), хрустящие тосты, а помидоры Альбер подал вяленые в оливковом масле, смело добавив к английской трапезе итальянскую нотку. Он подошёл к делу творчески, ввернув небольшую отсебятину, но мне нравился такой подход даже больше, чем исполнение распоряжений слово в слово. Вроде бы в целом заказ выполнен верно, но и некая нотка индивидуальности исполнителя привнесена. Мне определённо пришёлся по душе стиль работы этого парня, о чём я и сказала Аиде. Она кивнула:       — Как скажешь, солнышко. Пользоваться его услугами предстоит тебе, поэтому и решающее слово — за тобой.       Ну а крамбл меня очаровал полностью. Он сладко пах каким-то невероятно вкусным печеньем и таял во рту рождественско-новогодней уютной сказкой.       Члены клана разъехались с наступлением сумерек. Все они пользовались солнцезащитным снадобьем лорда Эльенна, так что могли выехать и днём, тем более что небо было затянуто тучами, но так они чувствовали себя комфортнее. Глава клана церемонно исполнял обязанности хозяина, прощаясь с каждым, и нам с Аидой по его просьбе тоже пришлось присутствовать при отъезде гостей. Князь Огнев с той дамой в зелёном держались натянуто и делали вид, что не знают друг друга, и я еле сдержала улыбку: пердимонокль таки состоялся. Наши с ним взгляды встретились, и я не удержалась — многозначительно поиграла бровями, а он сохранил непроницаемое выражение. При Аиде он попрощался со мной сдержанно и корректно, без «поэтических вольностей».